самая дружеская дружба, непостоянство и жара таиланда

в таиланде очень жарко для зимы. всем неподготовленным, вышедшим из самолёта в самое настоящее пекло, пришлось наспех стягивать тёплые кофты; и лишь личности прошаренные уже давным-давно избавились от лишних вещей, оголив плечи для приветливого солнышка. нетрудно догадаться, что серёжа с киром подготовленными не были. смена климата ударила по ним особенно сильно: из холодной польши меньше, чем через сутки, их перебросило в жаркий и влажный пхукет. из великих желаний и планов было первым делом погулять по пляжу, поесть в ресторане каком-нибудь пиздатом и запустить стрим; на деле – все силы ушли уже на заселение. кондиционер работал на максимум, остужая номера и уставшие тела, завалившиеся на мягкие кровати немножко отдохнуть. пиздец. кир сверлит взглядом белоснежный потолок, неожиданно для себя вслушиваясь в шум, издаваемый кондиционером. за окном кричат тайцы и другие туристы, приливает и отливает вода от песчаных берегов, отбиваются волейбольные мячи... и в голове как-то неожиданно пусто. перелёт выбил из тела почти все силы, голод забрал оставшиеся, и сейчас словно ничего не хочется, кроме как уснуть и забыть про всё до утра следующего дня. они ведь могут быть тут, пока у курседа бабки не закончатся! но планы его нарушены грубо и неуважительно громким стуком в дверь. очевидно, кто это. никому больше в этом мире он не нужен настолько в самые неподходящие моменты. – идём пожрём. я пиздец голодный. – серёжа акумов. с солнцезащитными очками на лбу, которые курсед ему подарил, в шортах и черной рубашке; стоит и смотрит на него так, словно вот-вот начнёт махать руками, типа, «поторапливайся, я же жду». – нашёл чё-нибудь на картах? – спрашивает кир, быстро зевая; и это не уходит от серёжиного насмешливого взгляда. – да, хуесос, я спать хочу. – нашёл я. вроде пиздатый, пятнадцать минут идти. – акума хватается за дверную ручку. – собирайся. пожрём – и спи сколько захочешь.

***

приём пищи слегка растянулся. сначала вкусная еда, которую обязательно надо шлифануть пивом, потом опять вкусная еда, опять пиво... и так по кругу, пока уже здравый рассудок, теряя себя с каждой секундой всё сильнее, не начинает вопить, умоляя прекратить это издевательство. бог знает, как они оба выживают. бог знает, что их уберегло от похищения и рабства. бог знает, как они очутились в номере, и наконец, бог знает, почему в одном! просто серёжа пошёл за ним, а кир был слишком пьян, чтобы как-либо возражать. – пизда... ну кормят, кстати, очень вкусно. – замечает кир, пытаясь аккуратно стянуть с себя кроссовки у входа. тело не слушается, двигается как-то слишком слабо и неаккуратно: в таком состоянии, несомненно, только спать. – я сейчас завалюсь... и просто просплю пять дней. – ага... я тоже. – серёжины дела обстоят лучше: он уже даже до ванной дополз и кое-как смог вымыть руки. кир неспешно поднимается с колен, оставляя свою невероятно дорогую обувь валяться кое-как. утренний он, возможно, просто проклянёт себя вечернего, прилично пьяного изверга... а может и нет. кто знает, в каком он будет настроении. – ну всё. пиздуй отсюда. – обращается он к серёже. тот явно за шумом воды и в силу заторможенности не сразу понимает, что происходит, а когда понимает – недоумевающе поворачивает голову. – не. сегодня я с тобой. – отвечает акумов так просто и обыденно, что кир даже ахуевает слегка. – ты пинаешься. и у нас... у нас, бля, два номера. зачем бабки тогда тратили? – а раньше снимали один. – серёжа выходит из ванной. он тоже шатается, жуёт слова, тоже смотрит куда-то мимо, но в его взгляде явно читается что-то тяжёлое. – помнишь? – бабок не было потому что. – отвечает кир с секундной задержкой. – серёг, я спать хочу пиздец. давай уже... если бы память решила поиздеваться над ним сейчас, то подкинула бы парочку ироничных картинок в затылочную долю, чтобы мозг воспринял это как новое видение мира. подкинула бы ещё в височную собственные речи о поцелуях с парнями, то неловкое предложение и такое же неловкое согласие. но сейчас издевается один лишь серёжа. он очень тихий и нежный, почти ненастоящий по сравнению с собой трезвым; он толкает к стене, но не прижимает к ней, не ограничивает волю курседа делать всё, что вздумается. лишь обозначает свои пьяные, непонятные желания. и этим пугает. он целует почти невесомо, едва касаясь губ. слегка держит за запястье и ведёт большим пальцем вниз, разжимает хватку и сжимает вновь, но уже ладонь... – я хочу с тобой. – твёрдо, но до ужаса размазанно говорит он, едва отрываясь. серёжа всегда получает то, что просит. к сожалению или к счастью.

***

...а ещё он никогда не даёт осмыслить. всегда закидывает или новыми загадками, которые кир, как ёбнутый детектив, должен разбирать, или непонятными действиями, выбивающими из головы всё разумное и заменяя несвязным бредом. сейчас его хватка уже такая же, как раньше: уверенная, крепкая, слегка болезненная. он вжимает в кровать грубо, не давая двинуться, не давая нормально втянуть носом воздух, а сейчас, в этот ебучий момент, он заканчивался очень быстро. кир ощущает неожиданно холодное касание у самой резинки шорт, нещадно ползущее по голой коже до самой груди, и отвлекается на очередной поцелуй. потом его, словно безвольную зверушку, швыряют уже в новый котёл ощущений; и он, подобно этой же самой зверушке, теряется и путается, напрягается, пока чужие касания, явно направленные на расслабления, не запускают цикл с самого начала. серёжа целует его в шею. в полной темноте, удушающей своим немым присутствием, сложно уловить происходящее, и оттого ощущения особенно яркие; кир вздрагивает, пытаясь пошевелить рукой, пытаясь сделать хоть что-то, но акумов не позволяет. он только бесконечно даёт и не хочет брать ничего взамен. – серёг... – тихо. тишина невозможна по двум причинам: кондиционер всё ещё шумит, и кир в жизни не заткнётся, если серёжа не прекратит в своей странной манере одарять каждый сантиметр его худого тела невиданной прежде любовью и заботой. между телами до дикости жарко. горячо. кир тяжело, несдержанно дышит, когда серёжины пальцы в очередной раз проводят у низа живота, и умоляет всех богов, чтобы это прекратилось. а потом серёжа целует, искренне и по-пьяному, неаккуратно и размазанно, и курседов уже просит, чтобы это никогда не прекращалось. непостоянность игнорируют боги, но её точно не игнорировал бы серёжа: была бы тупая шутка, потом ещё одна и ещё... а сейчас вместо шуток и насмешек прикосновения и бесконечные поцелуи, которым акумов точно так же улыбается: хищно, несвойственно своему образу. кир слегка дёргает рукой, в очередной раз пытаясь освободиться. если сейчас это не прекратить, если не остановить серёжу и не прервать момент их странной, но до ужаса приятной близости, всё будет слишком плохо. плохо для понимания кира, плохо для его будущего, полного стёба над, вообще-то, естественными вещами... кир снова дёргает рукой, и серёжа придавливает её опять с особой силой. он явно хочет что-то сказать, но не находит слов, снова припадая к шее курседа. а кто-то говорил, что ему не нравятся татуировки! кир в третий раз дёргает рукой и что-то да получается. серёжа пьян, он всё ещё неловок и неустойчив, и поэтому подаётся даже самому слабому давлению, позволяя с лёгкостью себя перевернуть. конечно, он сопротивляется потом: вертится, как бешеный, пытается вернуть всю власть себе, но кир, стоящий во главе своеобразного восстания, сдаваться не готов. хотя хотел. – объяснишься? – спрашивает курседов, слегка наклоняясь. серёжу в темноте видно плохо: он, как самый настоящий зверь, притаился в тени, и словно ждал часа, чтобы начать действовать вновь. – ...ты объяснись. – даже сейчас кир без труда понимает, что акумов насмешливо улыбается. – твой хуй упирается мне в жопу. абзац. кир моргает пару секунд, пытаясь прийти в себя, и быстро отодвигается. как он не понял? как не почувствовал? – это физио... блять, да? физиология, еблан. – я пошутил. спокойной ночи. абзац номер два. серёжа, явно воспользовавшись ситуацией, аккуратно спихивает кира с себя и обнимает кусок теплого одеяла. зачем-то. через каких-то пять секунд кир слышит с серёжиной стороны тихие посапывания. темнота больше не душит, кондиционер приятно обдаёт разгорячившееся тело потоком холодного воздуха... и лишь мокрые следы от поцелуев и слегка болящие губы явно будут напоминать о том, что что-то странное произошло этой ночью.

***

– ты меня всю ночь пинал. – растрёпанный и заспанный кир спешно накладывает себе в тарелку миллиард сосисок с бесплатного шведского стола. серёжа, помятый не меньше, кажется, даже моргает по разному и не до конца соображает, что вообще происходит вокруг; по крайней мере, миска в его руке была абсолютно пустой. почему он вообще, блять, взял именно миску? – я тебя больше в номер не пущу. ноги пиздец болят. – радуйся, что не жопа. – на пассивно-агрессивную фразу даже оборачивается несколько, судя по выражениям лиц, русскоязычных туристов. – что? – что?