Всё пошло не по плану

На следующий день известная троица — Легостаев, Василевский (запах мяты от него разносился за три метра) и Пожарская (единственная, кто сегодня хотя бы попытался причесаться) — бодрой, но с плохо скрываемым чувством вины походкой ввалилась в родной кабинет отдела «Авангард». Дверь, как обычно, скрипнула с таким многозначительным намёком, будто хотела сказать: «Ну, вы сами напросились, голубчики. Я вас предупреждала ещё вчера». Ребята ещё толком не расселись по своим местам (Антон уже достал из кармана очередной леденец, Никита потянулся с хрустом в позвоночнике, напоминающем кошачью грацию, а Таня открыла ноутбук с видом «сегодня мы ничего плохого не делали, честно»), как заметили фигуру Панкрата. И ладно бы просто заметили — нет, они увидели не просто своего двоюродного брата / начальника / в общем-то вполне себе адекватного человека, а нечто среднее между разъярённым горностаем, которого облили газировкой, и учителем истории, которому на уроке сказали, что «это не пригодится в жизни». В общем, перед ними восседал очень недовольный Панкрат Легостаев. Хотя нет. Стоп. Перемотаем. Слово «недовольный» — это как назвать цунами «лёгким всплеском». Панкрат был не просто недоволен. Он был зол. Нет, не так — он был ЗОЛ. Так, что если бы он обладал хоть какой-то сверхспособностью, от троицы осталась бы только мокрая кучка пепла, две пустых обёртки от леденцов и пара уцелевших шнурков от кроссовок Антона. На их счастье — огромное, жирное, размером с Луну в полнолуние счастье — он не умел. Панкрат, как мы помним, не имел вообще никаких способностей. Ноль. Пустота. Даже свечу задуть взглядом не мог. Но у него была компенсация: фирменный, отточенный годами руководства над отделом «Авангард», ледяной взгляд, который действовал пострашнее любой суперсилы. Представьте себе взгляд бабушки, которая нашла вашу двойку в дневнике спустя двадцать лет. А теперь умножьте это на три. И добавьте понимание, что вы не просто получили двойку, а подделали её подписью вашего же брата. И этот взгляд сейчас был направлен прямо на троицу, словно лазерная указка на особо наглых котов. Кстати, о котах — Никита инстинктивно чуть прижал плечи и начал сканировать комнату в поисках безопасного угла. Пантера внутри него нервно сворачивалась клубком и советовала срочно провалиться сквозь землю. Ни слова не говоря, а это было страшнее любых криков — потому что когда Панкрат молчал, обычно происходило одно из двух: либо он собирался с мыслями, либо собирался их убить, — он медленно, торжественно и с грацией палача, которому не доплатили за сверхурочные, поднял правую руку. Указательный палец нацелился прямо на дверь его персонального кабинета. Жест был настолько красноречивым, что расшифровывался даже без знания языка жестов, без контекста и без перевода: «А ну быстро зашли. Все трое. Живо. Не заставляйте меня вставать. Потому что если я встану — мы все пожалеем. Особенно вы». Никита, Антон и Татьяна беззвучно, как три приведённых на заклание барашка (или как три кота, которых тащат к ветеринару), переглянулись. Антон судорожно дожевал леденец и спрятал пустую бумажку в карман — ибо даже в момент потенциального конца света мусорить было неправильно. У Татьяны нервно дёрнулся глаз. Никита — опытным взглядом пантеры, который чувствует, когда на него надевают шлейку — понял: отмазки не работают. Они синхронно сглотнули и побрели в сторону начальственного логова. Шли медленно, растягивая удовольствие, как жвачку, которая уже потеряла вкус. Обувь скрипела по старому линолеуму с траурным, похоронным оттенком. Антон по пути выдохнул мятный дух и прошептал: «Если что, маме скажите, что я любил её». Никита промолчал, потому что его пантера уже начала мысленно сворачиваться в угол и делать вид, что её здесь нет. Они приготовились едва ли не к мучительной смерти — к увольнению по позорной статье, к внесению в чёрный список всех госструктур, к лишению права пользоваться корпоративной кофемашиной и, что самое страшное, к запрету на доступ к печенькам в шкафчике Антона. Панкрат, конечно, не был злодеем — у них, как мы помним, были вполне себе хорошие, почти семейные отношения — но сегодня они перешли все мыслимые и немыслимые красные линии. Когда они вошли и дверь за ними закрылась с мягким, но каким-то зловещим «чпок» (петли вздохнули с облегчением, что это не их увольняют), Панкрат не закричал. Он вообще не повышал голоса. Вот это и было самым жутким. Если бы он орал, бил кулаком по столу с такой силой, что монитор подпрыгивал, и метал в них степлером — было бы даже легче. Но Панкрат сидел с абсолютно каменным лицом, руки скрещены на груди, глаза — два ледяных шара, которые видели все их грехи, начиная с того дня, когда они впервые склеили его мышь скотчем. Он посмотрел на них долгим, тягучим, «я-разочарован-не-в-той-аудитории» взглядом. Выдержал три удара сердца. А затем очень аккуратно, почти любовно, как кладут на стол козыря в покере, положил перед их носами лист бумаги. Это был ответ от директора школы. А рядом — копия их же письма. С подписью Панкрата. С их идеально подделанным шедевром. С их с ног сшибающим, великолепным, доведённым до совершенства — и совершенно идиотским — фальшивым документом. «Вот они, — говорило молчание Панкрата. — Ваши художества. Полюбуйтесь. Не стесняйтесь». Тишина стояла такая, что было слышно, как муха на потолке думает о смысле бытия. И — решив, что смысла нет — улетает. Никита, кстати, в этот момент начал неосознанно дергать пальцем ноги под столом, что у него в звериной форме означало «хвост нервно бьёт себя по бокам». Антон, чувствуя приближение социальной катастрофы, нащупал в кармане последний мятный леденец, но не решился его достать — слишком страшно. Таня просто прикрыла глаза и мысленно перенеслась в любой другой день, где их самая большая проблема — это забытая отчётность. Наступила пауза. Длинная, неловкая, полная холодного пота и осознания собственной глупости. И тут Панкрат, разомкнув наконец губы, ледяным голосом, от которого у Татьяны зачесались даже те места, которые чесаться при разговоре с начальством не должны, отчеканил фразу, которая должна была войти в историю отдела «Авангард» как предвестник тотального, неизбежного и всемирного абсурда: — Вы проведёте эту проверку. Лично. Своими неразумными руками. В той самой школе. И мне — абсолютно всё равно, что вы не умеете проверять. Что вы понятия не имеете, как выглядит акт приёма-передачи документов. Что ваша профессиональная пригодность на сегодняшний день вызывает вопросы даже у меня, а я, напомню, ваш начальник и формально должен быть на вашей стороне. Он сделал паузу, чтобы слова пропитались ядом. — Вы поедете. Вы сделаете. Всё. Под мою личную ответственность, которая висит сейчас на волоске и обзывается вашими именами. Затем Панкрат, не дав им опомниться и тем более открыть рот для возражений («Но Панкрат, мы же…» — промямлил Антон, подавившись леденцом), так же быстро, чётко и с видом человека, который только что подписал себе выходной, который точно не наступит, выгнал их обратно: — Пошли вон. По местам. Сидеть. Работать. И готовиться к позору. Вы его заслужили. Дверь с той стороны. Троица вывалилась в общий кабинет, будто из пасти дракона, который оказался добрым, но очень разочарованным. Несколько минут они просто сидели с круглыми глазами, бессмысленно пялясь в стены. Антон наконец-то развернул леденец — мятный, с двойной дозой освежения, которое сейчас было совсем не к месту. Никита, забыв, что он в человеческой форме, попытался потянуться с обычным кошачьим изяществом и чуть не свалился со стула. Таня смотрела на ноутбук, который совершенно точно не знал ответа на вопрос «что мы только что натворили». А потом Татьяна, которая всё-таки была среди них голосом совести, остатком здравого смысла и единственным человеком, кто иногда читал инструкции, предложила вполне себе рациональную идею: — Слушайте... А может, не будем делать вид, что мы идиоты? Может, возьмёмся за ум? — она потянулась к полке с документами. — Найдём инструкции для проверяющих, почитаем регламенты, подготовим бланки. Узнаем, как правильно проводить проверку образовательных учреждений. Составим чек-лист. Всё сделаем идеально. Чисто. Аккуратно. Профессионально. Ну, вы знаете, как нормальные взрослые люди? Она даже успела достать блокнот в клеточку и ручку с твёрдым нажимом подписать «План спасения». А потом посмотрела на лица Никиты и Антона. Никита — пантера в человеческой шкуре — сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, с таким выражением лица, которое обычно бывает у котов, когда они понимают, что хозяин забыл закрыть холодильник. Глаза чуть прищурены, зрачки расширены, всем видом он показывал: «Я согласен на любую авантюру, если там будет весело». Антон — тихий, мятный, внешне безобидный — наоборот, замер с леденцом за щекой и очень медленно, почти зловеще, улыбнулся. Улыбка у Василевского, когда он что-то задумывал, всегда выглядела как у хорька, который нашёл забытую на столе сосиску. Татьяна поняла всё без слов. Она тяжело вздохнула, закрыла блокнот, убрала ручку и сказала то, что говорила уже в сотый раз за этот месяц: — Да, ну её, эту идеальную проверку. А потом добавила, и в голосе её уже звенело неприличное веселье: — Слушайте... А давайте сделаем хрень? Но такую, чтобы войти в историю? Полную, безумную, эпичную хрень с элементами абсурда, паники среди учителей и... я не знаю... пусть там хотя бы кто-нибудь заплачет. Никита кивнул и потянулся всем телом — пантера внутри довольно мурлыкнула (звук был почти слышен, хотя в человеческой форме он не мог урчать). И резюмировал: — Зато будет что вспомнить. Потом внукам расскажем: «А мы, дети, в вашем возрасте подделывали подпись брата-начальника и ездили проверять школу, хотя понятия не имели, что такое педагогический стаж». Честно, лучше позорно и весело, чем скучно и правильно. Скучно и правильно мы вчера чай пили. И что? Правильно — скучно было. Антон, не вынимая леденца изо рта, размашисто кивнул и проблеял с мятным присвистом: — Поддерживаю. Готовим ад. Школа не знает, что с ней сейчас будет. И они втроём — пантера, мятный псих и голос разума, который уже сдался — одновременно ухмыльнулись. За окном грустно каркнула ворона, будто предчувствуя, что следующий день войдёт в историю школьного бумаготворчества как «тот самый». А в школе уже развернули то самое письмо на педсовете. Директор пил валерьянку литрами. Нелли Олеговна искала в интернете «как быстро выучить ФГОС за ночь». А сторож Василич, который двадцать лет спит в сторожке, проснулся от плохого предчувствия и сделал себе бутерброд с салом — для храбрости. Проверка грядет. Настоящая. И — от тех, кто не умеет проверять. Это будет прекрасно.