спорим!

Около полуночи жар снова полез вверх — тридцать восемь и пять, может, чуть больше. Антон заворочался, застонал сквозь сон, запутался в одеяле и скинул его на пол. Арсений, сидевший рядом на скрипучем стуле с учебником по органике в руках (пять раз прочитал одну страницу и ничего не запомнил), отложил книгу и потянулся к электронному градуснику. — Давай-ка, Шастун, просыпайся, — позвал он. — Таблетка. И вода. Ресницы дрогнули. Мутные, воспалённые зелёные глаза приоткрылись и непонимающе уставились в потолок. Потом взгляд сфокусировался на лице гостя, и в нём прорезалось что-то тёплое — удивление пополам с облегчением, будто мальчишка до конца не верил, что его не бросили. — Вы ещё здесь, — просипел он. Это был не вопрос. — Здесь, здесь. Куда я денусь. Ночью в ноябре по сугробам домой топать? Вот ещё. Антон слабо хмыкнул — попытался улыбнуться, но вышло жалко. Губы потрескались, в уголках рта запеклась кровь. Выпил таблетку, сморщился (лекарство горчило адски) и вдруг вцепился в чужое запястье. Пальцы у него были сухие, горячие и неожиданно сильные — как у человека, который привык цепляться за что попало, лишь бы не рухнуть в пропасть. — Не уходите, — прошептал он. — Пожалуйста. И Арсений, поколебавшись всего секунду, накрыл его ладонь своей. Чужая рука была ледяной по сравнению с его собственной, разгорячённой. — Не уйду. Спи уже. Парень выдохнул — облегчённо, благодарно, — и почти сразу отключился, но хватку не ослабил. Так и заснул, вцепившись в него, как ребёнок в плюшевую игрушку. А сам «обладатель руки» сидел в полутьме и думал о том, что профессиональная дистанция, которую он так старательно выстраивал два месяца, затрещала по швам.

***

Утром полегчало. Тридцать семь и два — уже не смертельно, хотя кашель никуда не делся. Арсений засобирался в школу: натянул пальто, обмотал шарф вокруг шеи, проверил, не забыл ли ключи. — Я вечером зайду. — Да ладно, — Антон сидел, откинувшись на подушку, всё ещё бледный, но уже не такой пугающий, как вчера. — У вас своих дел, наверное, полно. Кроме меня. — Зайду. Принесу нормальной еды. Настоящей. Не только этот твой сенаж. — Чего? — парень прыснул. — Сенаж — это корм для коров. Вы мой зелёный чай так назвали? — Ага. Вкус один в один. Так что вечером жди. Он уже взялся за ручку двери, когда в спину ему прилетело: — Вы так говорите, будто это теперь ваша обязанность. Арсений обернулся. На него смотрели два зелёных глаза — всё ещё воспалённые, но уже цепкие, испытующие. — Забота об учениках — часть моей работы, — ответил он ровно. — Обо всех учениках? — в голосе прорезалось что-то такое... ревнивое, что ли. — Обо всех, — он помедлил. — Но о некоторых — чуть больше. И вышел, оставив парня в обнимку с подушкой, растерянного.

***

Вечером он вернулся с пакетами. Разгрузил на стол: нормальные крупы, макароны, куриное филе, замороженные овощи, йогурты, даже дурацкую шоколадку с орехами. Антон смотрел на это изобилие и хлопал глазами. — Вы мне продуктовый склад решили открыть? Я вообще-то на диете. — На какой? — Арсений обернулся от плиты с ножом в руке. — На чайно-голодной? Знаю я твою диету. — Ну.. — Ты тощий, как велосипед. Так что садись и жди, сейчас будет паста. С нормальным соусом. Будешь есть. И Антон, ворча что-то про «учителей-диктаторов», послушно сел.

***

Они сидели на кухне, когда паста закончилась и чай был допит. За окнами давно стемнело. В квартире было тихо и как-то... уютно, что ли. И в этой тишине Антон вдруг заговорил. Он сам не ожидал. Думал, ничего такого не будет — ну, поболтают о школе, о пропущенных уроках, о дурацкой органике. Но слова полились сами, будто их долго держали под замком, а теперь плотину прорвало. Сначала — издалека. Про мать. Как жили вдвоём с пяти лет — отец слинял почти сразу, даже алименты не платил толком. Как мать была не злой, — скорее, требовательной. Очень требовательной. Всегда мало. Всегда «ты мог бы лучше». Всегда «почему у других дети как дети, а у меня — ты». — Я её не виню, — сказал Антон, глядя в кружку с чаем. — Ну, тогда не винил. Думал — она же мне добра желает. Просто... воспитывает так. Арсений слушал молча, прислонившись спиной к столешнице. Он интуитивно чувствовал: сейчас нельзя перебивать. Сейчас можно только быть рядом и слушать. — А потом мне исполнилось пятнадцать, — парень глубоко вздохнул. — И я понял. Он замолчал. Минуту, две. Арсений ждал. — Я гей. Слово повисло в воздухе — острое, короткое, как удар. Антон сказал его и замер, сжавшись, будто ожидал, что прямо сейчас в него что-то прилетит — окрик, пощёчина, презрительный смех. Так было всегда, когда он говорил это вслух. Точнее — когда он говорил это матери. — Я долго не мог понять, что со мной не так, — продолжил он, и слова потекли быстрее, будто он боялся, что его перебьют. — Девчонки не интересовали вообще. Вообще, понимаете? На одноклассниц все заглядывались — а я ноль эмоций. Зато на одноклассников... — он запнулся, покраснел. — В общем, понял. Проснулся однажды утром вот и понял. И сразу испугался. Потому что мама... Я понимал: если она узнает про меня — всё. — Но ты рассказал, — тихо произнёс Арсений. — Да. Через месяц где-то. Репетировал перед зеркалом. «Мам, я гей». И замирал. Прям в ступор впадал — потому что даже самому себе страшно было это сказать. А ей — ещё страшнее. Но я думал: она же мать. Она же любит меня. Ну, поругает, поплачет, может, скажет «это пройдёт». Я был готов к чему угодно, кроме того, что случилось. Голос дрогнул. Парень сжал кружку обеими руками, как будто пытался согреться. — Она сначала молчала. Минуту. Две. Я уж подумал — всё, обошлось. А потом она... — он судорожно вздохнул. — Она закричала. Что я больной. Что это всё интернет. Что я позорю её и всю семью. Что соседи узнают и будут пальцами тыкать. Что отец ушёл из-за меня — хотя он ушёл, когда мне пять было! Какая связь? Но она кричала, и в этот момент всё имело смысл. Для неё. Арсений сидел неподвижно. Нож, который он до этого крутил в пальцах, замер. Внутри у него всё сжималось — холодно, туго. — А потом это стало происходить каждый день, — Антон говорил уже тихо, почти шёпотом. — Каждый божий день. Я просыпался, выходил на кухню, а она уже стояла там и смотрела на меня. И начинала. «Ты неправильный». «Ты больной». «Лучше бы тебя не было». Я сначала спорил. Потом перестал. А потом начал... верить. Он поднял глаза — зелёные, влажные, полные старой, застарелой боли. — Знаете, что самое страшное? Не то, что она это говорила. А то, что в какой-то момент я подумал: «Она права. Я правда неправильный. Я правда ошибка». И тогда я начал себя ненавидеть. Смотрел в зеркало и думал: «Ну и рожа». Смотрел на своё тело и думал: «Толстый». Хотя... ну, сейчас-то я понимаю... — Ты не толстый, — тихо вставил Арсений. — Да знаю,наверное — парень невесело усмехнулся. — Сейчас знаю. А тогда — нет. Тогда я думал: если я не могу быть нормальным, то хотя бы выглядеть должен нормально. Чтобы ей не так стыдно было. И я начал... не есть. Ну, почти. Чай этот дурацкий — он просто без калорий. Я на нём и сидел. Думал: вот похудею, стану красивым, и тогда, может, она примет меня. Или хотя бы перестанет орать. Он замолчал. Рука сама потянулась к предплечью, спрятанному под длинным рукавом худи. — А ещё, — он запнулся, — я начал... резать себя. Тишина в кухне стала такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать. Арсений замер. Он видел, как парень медленно закатал рукав — обнажились бледные, почти зажившие шрамы на внутренней стороне предплечья. Тонкие белые линии. Много. Слишком много для человека, который тогда был просто пятнадцатилетним пацаном. — Это было не для того, чтобы... ну, вы понимаете, — голос Антона звучал глухо, слова давались с трудом. — Не чтобы умереть. А чтобы... когда внутри всё горит, а снаружи — тишина... ты делаешь себе больно, и внутренняя боль как будто отступает. Ненадолго. Но этого хватало. Это как... ну, как клапан на скороварке. Пар выпустить. Только вместо пара — кровь. Знаю, звучит ужасно. — Звучит очень больно, — сказал Арсений хрипло. — И очень одиноко. — Да. Одиноко — это правильное слово, — Антон поднял на него взгляд. — Я перестал. Почти полгода уже. Не режу. Но шрамы остались. Они сидели друг напротив друга — учитель и ученик, взрослый и почти взрослый, двое людей, связанных теперь чем-то куда более сложным, чем просто школа и уроки. Арсений смотрел на эти шрамы и думал. Думал о том, что перед ним сидит не «проблемный подросток» из личного дела, а человек, который прошёл через ад в одиночку. Который в пятнадцать лет научился выживать там, где многие взрослые сломались бы. Который до сих пор пьёт горький зелёный чай и думает, что он толстый, хотя на нём худи висит, как на вешалке. — Можно, я сяду ближе? — спросил он. Парень дёрнул плечом: садись, мол. Арсений пересел на соседний стул — не напротив, а рядом, плечом к плечу. Положил руки на стол ладонями вверх — открытый, безопасный жест. Я не сделаю тебе больно. — Знаешь, что я сейчас думаю? — сказал он. — Я думаю, что ты — один из самых сильных людей, кого я встречал. Антон горько усмехнулся: — Да какая там сила. Просто выбора не было. — Был. Ты мог остаться и сломаться. Мог сделать с собой что-то... непоправимое. Но ты ушёл. В шестнадцать лет, один, без поддержки. Ты снял эту квартиру, нашёл подработку, продолжаешь учиться. Ты выбрал жить. Это огромная сила. Не обесценивай её. — Вы прям как психолог, — парень хмыкнул, но в голосе не было насмешки — скорее, смущение. — Я химик. Но химия и психология — они похожи. И там, и там реакции. — О боже, — Антон закатил глаза, но на губах мелькнула тень улыбки. Арсений осторожно, медленно — так, чтобы парень мог в любой момент отдёрнуть руку, — накрыл его ладонь своей. — Ты не больной, Антон. То, что ты гей — это просто часть тебя. Такая же, как цвет глаз или то, что ты левша. Ну, или правша. Какая разница? Ты — это ты. И этого достаточно. Твоя мать ошибалась, — жёстко сказал Арсений. — Она ошибалась во всём, что касается тебя. Она должна была тебя защищать и любить. А вместо этого она тебя уничтожала. Это её вина, не твоя. Ты ни в чём не виноват. Слышишь? Ни в чём. Антон молчал. По щекам текли слёзы — он даже не пытался их вытирать. Просто сидел и плакал — беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились просить о помощи. И тогда Арсений, плюнув на все профессиональные запреты, просто притянул его к себе. Неуклюже, одной рукой. Парень уткнулся лбом в его плечо и замер. Плечи дрожали — крупно, беззвучно. Они сидели так долго. Минуту, две, пять. В кухне гудел холодильник. За окном выл ноябрьский ветер. — Я никогда никому этого не рассказывал, — глухо произнёс Антон, не поднимая головы. — Вообще. Даже Димка не знает. Только вы. — Спасибо, что рассказал мне. — Почему вы не... ну, не осуждаете? Я думал, вы скажете: «Это неправильно», «Это пройдёт», «Тебе надо к психологу». — А тебе надо к психологу? — спокойно спросил Арсений. Пауза. — Может, и надо, — признал Антон. — Но не сейчас. Сейчас я просто... не готов. — Хорошо. Но если когда-нибудь будешь готов — я помогу найти хорошего. А пока... я рядом. — Рядом, — повторил парень. — Звучит странно. — Почему? — Потому что я не привык, чтобы кто-то был рядом, — он наконец поднял голову. Глаза красные, мокрые, но уже не такие затравленные. — Но с вами... с вами как-то не страшно. — Вот и славно. А теперь — иди спать. Тебе ещё выздоравливать и выздоравливать. — Вы уйдёте? — Нет. Побуду здесь. Если хочешь. Антон помолчал. Потом едва заметно кивнул. — Хочу.

***

Арсений вернулся к себе уже под утро. Не спал. Сидел на кухне с кружкой остывшего кофе и думал. Перед глазами стояли эти шрамы. Тонкие белые линии на внутренней стороне предплечья — аккуратные, ровные. Как будто тот, кто их оставлял, даже в этом старался быть аккуратным. Не хотел, чтобы заметили. Не хотел причинять неудобства. «Я начал верить ей», — сказал парень. И от этих слов внутри у Арсения всё холодело. Он пытался представить: пятнадцатилетний пацан, который только что осознал себя, набрался смелости, сказал матери правду — и получил в ответ крик. Ненависть. Каждый день, изо дня в день. Пока не начал верить, что он и правда неправильный. Что ему не место в этом мире. Что единственный способ заглушить эту боль — сделать себе больно снаружи. Как он вообще выжил? У Арсения у самого был каминг-аут в девятнадцать. Родители — люди такие, с образованием, с интеллигентными лицами. Выслушали молча. Мать заплакала — тихо, в платок. Отец сказал: «Давай не будем это афишировать». Не идеально, но хотя бы не крик. Хотя бы не «лучше бы тебя не было». А этот мальчишка прошёл через всё сам. Без поддержки, без взрослых, которые сказали бы: «Ты нормальный». Арсений допил кофе и долго стоял у окна, глядя, как ноябрьский рассвет разливается грязно-серым по небу. И впервые за долгое время ему было по-настоящему страшно. Не за себя. За другого человека.