торможу позже, чем ты

Утро гонки началось не с солнца, а с телефонного звонка, который разорвал тишину номера резкой трелью. Ландо подскочил на кровати так, словно его ударило током, и несколько секунд не мог понять, где находится. Потом схватил телефон. Менеджер. Он нажал кнопку ответа раньше, чем успел проснуться. — Доставка через двадцать минут, — сказал голос в трубке. – Будь в лобби. Ландо сбросил звонок, не ответив, и уставился на браслет. Полоска теста горела красным. Не оранжевым, не пограничным, не «надо бы принять ещё одну таблетку». Красным, как аварийный сигнал на приборной панели. Он выругался, сдёрнул браслет, встряхнул, надел снова, надеясь, что электроника просто глючит от духоты номера. Полоска осталась красной. Тогда он открыл пузырёк с обычными подавителями, вытряхнул три таблетки, подумал секунду и добавил четвёртую. В конце концов, передозировка грозила сонливостью, а сонливость он мог перебороть кофеином и адреналином. Раскрытие грозило крахом карьеры. В лобби он спустился через пятнадцать минут, умытый, одетый в командную рубашку, с тёмными кругами под глазами, которые не смог скрыть даже самый плотный консилер. Менеджер ждал его у стойки, нервно перебирая пальцами по кожаной папке, которую всегда носил с собой. Увидев Ландо, он быстро пересек холл и сунул ему в руку небольшую коробочку, завёрнутую в коричневую бумагу. — Усиленная формула, — сказал менеджер вполголоса, оглядываясь на редких постояльцев. — Двойная доза активного вещества. Примешь одну сейчас, вторую за час до гонки. Но предупреждаю, если превысишь, тебя начнёт трясти. Или наоборот, отключишься прямо за рулём. Держи себя в руках. — Держу, — ответил Ландо и спрятал коробочку в карман. — Спасибо. Теперь иди, не светись. Менеджер кивнул и исчез так же быстро, как появился. Ландо проводил его взглядом, потом достал коробочку, разорвал упаковку и посмотрел на блистер с таблетками. Они были мелкими, голубоватыми, пахли химией и немного мятой. Он выдавил одну, положил на язык, запил глотком воды из кулера. Вкус был отвратительный, металлический, как будто он лизнул батарейку. До старта оставалось три часа. Паддок встретил его обычной предгоночной суетой. Механики сновали вокруг машин, инженеры сверяли данные на планшетах, журналисты толпились у входа в боксы, пытаясь поймать пилотов для предстартовых комментариев. Ландо проскользнул мимо прессы, отделавшись дежурной улыбкой и фразой «чувствую себя отлично, машина в порядке, посмотрим, как пойдёт гонка». Никто не заметил, что пальцы у него дрожали. В боксах McLaren его встретил инженер, держа в руках распечатку с прогнозом погоды и стратегическими вариантами. — Вероятность дождя ноль процентов, — сказал он. — План А: стартуем на софте, пит-стоп между двадцатым и двадцать пятым кругом, переходим на медиум. План Б: если машина безопасности на первых кругах, заезжаем сразу, ставим хард и едем до финиша. Вопросы? — Нет, — сказал Ландо. — Оскар уже здесь. Он спрашивал о тебе. Ландо поднял голову и увидел Оскара. Австралиец сидел в кокпите своей машины, пристёгнутый ремнями, и механики уже заканчивали последние проверки перед выездом на стартовую решётку. Его лицо было скрыто шлемом, но Ландо видел, как он слегка повернул голову, заметив напарника, и медленно, почти лениво поднял руку в перчатке, изображая приветствие. Ландо ответил таким же жестом, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Он забрался в свою машину, позволил механикам пристегнуть себя, проверил связь, настроил зеркала. Руки двигались на автомате, выполняя знакомую последовательность действий, которую он повторял сотни раз перед каждой гонкой. Но внутри всё кипело. Красная полоска браслета сменилась оранжевой после утренней таблетки, но до зелёной было далеко. Он надеялся, что усиленная формула продержит его хотя бы до финиша. Машина ожила с низким утробным рёвом. Ландо выехал из боксов, проехал через пит-лейн, вырулил на стартовую решётку и остановился на первом месте, там, где на асфальте была нарисована жёлтая полоса с номером один. Он посмотрел влево и увидел Оскара. Машины стояли так близко, что если бы они оба вытянули руки, то почти могли бы коснуться друг друга. Оскар смотрел прямо перед собой, на красные огни стартового светофора, которые ещё не загорелись, но загорятся через несколько минут. Его поза была абсолютно расслабленной, словно он сидел не в болиде формулы один, а в кресле перед телевизором. Ландо заставил себя выдохнуть и перестать смотреть на напарника. Он переключил внимание на приборы, проверил температуру шин, давление масла, заряд батареи. Инженер в наушниках монотонно зачитывал последние инструкции, напоминал о точке торможения в первом повороте, о том, что сцепление на холодных шинах будет неоптимальным первые пятьдесят метров. Ландо слушал вполуха. Он знал эту трассу наизусть. Знал, что первый поворот узкий, что стены там близко, что если стартовать плохо, то Оскар объедет его снаружи или, что хуже, нырнёт внутрь, и тогда двум McLaren станет тесно. На стартовой решётке зажглись красные огни. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Они погасли. Ландо бросил сцепление и нажал педаль газа с той идеальной комбинацией агрессии и контроля, которую отрабатывал годами. Задние колёса завизжали, машина рванула вперёд, прижимая его к спинке сиденья перегрузкой. Краем глаза он видел, что Оскар стартовал не хуже, может быть, даже чуть лучше, потому что его машина оказалась чуть впереди, на какие-то сантиметры, на толщину переднего антикрыла. Они неслись к первому повороту, два снаряда, связанные общим цветом и общей командой, и расстояние между ними сокращалось. — Оскар снаружи, — сказал инженер в наушниках, но Ландо уже видел это сам. Он сместился чуть левее, защищая внутреннюю траекторию, и почувствовал, как правое переднее колесо его машины почти касается левого заднего колеса Оскара. Они вошли в «Сен-Девот» практически параллельно, разделённые миллиметрами, и Ландо знал, что у него преимущество, потому что он внутри, потому что Оскару придётся либо уступать, либо рисковать вылететь в барьер. Но Оскар не уступал. Его машина держалась снаружи, на грани сцепления, и Ландо услышал скрежет — это концевые пластины их антикрыльев соприкоснулись, оставив царапины на углепластике. Контакта не произошло, но он был в миллиметре, в микроне, в одном неверном движении руля. Ландо вышел из поворота первым. Оскар остался позади, и в зеркалах заднего вида Ландо видел оранжевый нос его машины, который висел на хвосте, не отставая, не давая расслабиться. Они понеслись вверх по холму, к «Казино», и разрыв между ними составлял шесть десятых секунды. Шесть десятых это много в квалификации, но ничтожно в гонке, когда впереди ещё семьдесят кругов и всё может измениться в любой момент. Круг за кругом Ландо наращивал отрыв. Он пилотировал с той холодной яростью, которая приходила к нему только в самые напряжённые моменты, когда инстинкты обострялись до предела и каждое движение рулём было точным, как скальпель. Подавители работали. Браслет показывал оранжевый, стабильный оранжевый, не ухудшающийся, и он позволил себе поверить, что продержится до финиша. На пятнадцатом круге отрыв от Оскара составлял уже полторы секунды. На двадцатом круге он слышал по радио, что команда готовит пит-стоп, и всё шло по плану, идеально, предсказуемо. А потом на двадцать четвёртом круге пошёл дождь. Он начался не с капель, а с радиосообщения от инженера: — Ландо, дождь в секторе три, лёгкий, но усиливается, готовим переход на промежуточные шины. Ландо посмотрел на небо, которое над заливом стало серым, почти чёрным, и почувствовал, как задние колёса скользнули на выходе из туннеля. Дождь в Монако это худшее, что могло случиться. Узкая трасса становилась катком, поребрики превращались в ледяные горки, и любой контакт со стеной означал конец гонки. — Заезжай на пит-стоп, срочно, — сказал инженер. Ландо нырнул в пит-лейн, механики уже ждали его с комплектом промежуточных шин. Он остановился точно на отметке, почувствовал, как машину поднимают домкраты, услышал визг пневмопистолетов. И в этот момент он увидел, как мимо по пит-лейн пронеслась вторая машина McLaren. Оскар остался на трассе. Оскар не заехал на пит-стоп. — Что происходит, почему Оскар остался? — выкрикнул Ландо в радио. — Он рискнул остаться на софте, — ответил инженер, и в его голосе слышалось напряжение. — Если дождь не усилится, он выиграет позицию. Ландо вырубил радио и вылетел с пит-лейн на поребрик с такой яростью, что машину занесло. Он выровнял её, нажал газ и помчался догонять. Дождь усиливался. Капли стучали по визору шлема, размазывались на скорости, превращая трассу в серую ленту. Оскар был впереди, его оранжевая машина скользила по мокрому асфальту на сликах, которые совсем не держали воду, и Ландо понимал, что это безумие. Альфа рисковал вылететь в любой момент, но он продолжал ехать, и отрыв, который Ландо строил полгонки, теперь сокращался, потому что Ландо терял время позади него. — Скажите ему заехать на пит-стоп, он убьётся, — рявкнул Ландо в радио. — Оскар говорит, что трасса подсыхает в первом секторе, — ответил инженер. — Он остаётся. Ландо приближался. Он видел, как задняя часть машины Оскара виляет в повороте «Миро», как шины теряют сцепление на мокрых поребриках, и медленно, круг за кругом, подбирался всё ближе. Через три круга он висел на хвосте у напарника, и расстояние между ними снова составляло те самые шесть десятых, только теперь Ландо был позади, а впереди маячила оранжевая корма. На тридцатом круге дождь прекратился так же внезапно, как начался. Асфальт начал подсыхать, и Оскар, оставшийся на софте, получил огромное преимущество, потому что его шины работали на подсыхающей трассе лучше, чем промежуточные у Ландо. Команда заметалась, приказала Ландо снова заезжать на пит-стоп, на этот раз за сликами, и он потерял ещё четыре секунды. Когда он вернулся на трассу, Оскар был впереди на две с половиной секунды. Первая позиция была потеряна. Ландо стиснул зубы и поехал догонять. Оставшиеся круги превратились в ад. Он атаковал каждый поворот так, словно от этого зависела его жизнь, он проходил шикану с риском, от которого у инженера срывался голос, он тормозил позже, чем когда-либо, и отрыв сокращался. Две секунды, полторы, одна, семь десятых. На пятьдесят пятом круге он снова висел на хвосте у Оскара, и теперь они оба были на одинаковых шинах, на одинаковых машинах, и решала только воля к победе. На пятьдесят восьмом круге Оскар затормозил чуть раньше в «Ла Раске», и Ландо, почуяв момент, нырнул внутрь. Он понимал, что это тот самый маневр, который они обсуждали накануне, тот самый рискованный нырок, от которого он якобы отказался по договору. Но сейчас, когда адреналин заливал кровь, а браслет на запястье снова мигал красным, ему было плевать на договоры. Он вошёл в поворот параллельно Оскару, и их колёса снова соприкоснулись. Заднее левое Ландо коснулось переднего правого Оскара, и на мгновение время замерло. Машины сцепились, как два зверя, сомкнувшие челюсти, и вылетели с траектории. Ландо вдавил педаль газа и вырвался вперёд. Оскар остался позади, его машина качнулась и задела барьер задним колесом. Контакта со стеной не было, только лёгкое касание, но этого хватило, чтобы Оскар потерял ход и откатился на целую секунду. Ландо выиграл позицию. — Ты с ума сошёл, — раздался в наушниках голос инженера. —Вы оба могли вылететь. Ты и так впереди, просто доведи до финиша! Ландо ничего не ответил. Он проехал оставшиеся круги, сжимая руль так, что пальцы онемели. Клетчатый флаг он пересёк первым, с отрывом в полторы секунды от Оскара, который всё-таки догнал его к финишу, но не успел атаковать. Победа. Вторая победа в Монако в его карьере. На подиуме он стоял на верхней ступени, слушал гимн и чувствовал, как его трясёт. От усталости, от обезвоживания, от передозировки подавителей, которые теперь, когда адреналин спадал, накатывали на него побочными эффектами. Голова кружилась, перед глазами плыли круги, но он держался прямо и улыбался, потому что камеры смотрели именно на него. Оскар стоял на второй ступени, и когда они повернулись друг к другу с бутылками шампанского, австралиец не улыбался. — Ты нарушил договор, — сказал Оскар, не разжимая губ, так что его слова услышал только Ландо. — Я выиграл, — ответил Ландо и плеснул шампанским в сторону напарника, как требовал ритуал. Оскар даже не попытался ответить тем же. После пресс-конференции Ландо наконец добрался до своей комнаты в глубине моторхоума, той самой, где он прятался перед квалификацией. Команда праздновала двойной подиум в зоне гостеприимства, слышались смех и звон бокалов, и до его убежища никому не было дела. Он запер дверь, привалился к ней спиной и закрыл глаза. Перед глазами всё ещё плыли круги, а браслет жег запястье красным сигналом тревоги. Ему нужно было принять душ, смыть с себя шампанское и пот, принять очередную дозу и лечь хотя бы на десять минут, пока не накроет окончательно. Он стянул комбинезон, оставшись в футболке и нижнем белье, подошёл к тумбочке и вытряхнул из пузырька две таблетки. Старая упаковка, не усиленная формула, которую привёз менеджер, а обычные подавители, почти бесполезные теперь, когда организм пылал после гонки. Он проглотил их, запил водой, и посмотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного монитора. Вид был так себе. Зрачки широкие, губы бледные, на скулах выступил румянец, который не имел отношения к загару. Он слишком устал, чтобы заметить, что не услышал шагов в коридоре. Дверь открылась. Не распахнулась от удара, не слетела с петель. Просто открылась, плавно и тихо, потому что замок в этой комнате был хлипким, а Оскар, видимо, знал, как с ним обращаться. Австралиец вошёл и закрыл дверь за собой так же бесшумно. На нём всё ещё были гоночные штаны, но футболку он уже успел сменить на чистую, светлую, которая делала его загар темнее, а плечи шире. В одной руке он держал планшет, и Ландо на секунду подумал, что он пришёл обсуждать телеметрию, гонку, тот самый обгон в «Ла Раске». А потом он увидел его лицо и понял, что телеметрия здесь ни при чём. — Что ты здесь делаешь? — сказал Ландо, и его голос прозвучал слишком резко и испуганно для человека, который только что выиграл Гран-при Монако. — Искал тебя, — ответил Оскар. Он не двигался, стоял у двери, перегораживая выход, и его взгляд медленно обводил комнату. — Праздник там, а ты здесь. Решил проверить, всё ли в порядке. — В порядке. Я устал. Иди обратно. Оскар не пошёл, а сделал шаг вперёд, потом ещё один, и его движение было мягким, кошачьим, совершенно бесшумным. Он обходил комнату по дуге, как обходят машину перед стартом, осматривая, оценивая, считывая детали. Ландо стоял, прижавшись бедром к тумбочке, и чувствовал, как сердце начинает биться где-то в горле. — Ты странно пахнешь, — сказал Оскар вновь првторяясь, и его голос звучал так же ровно, как и всегда, но теперь в нём появилась та самая низкая нота, которую не могли скрыть никакие подавители. — Я говорил тебе это вчера. И позавчера. И сегодня утром. Ты, конечно, говорил, это витамины, иммунитет, всё такое. Но я же не идиот, Ландо. — Оскар, послушай… — Нет, это ты послушай. — Оскар остановился, и теперь они стояли в метре друг от друга, разделённые только воздухом, который сгустился, стал плотным, осязаемым. — Я альфа и ты отлично знаешь, что это значит. Я чувствую запахи, которые бетам недоступны и чувствую, когда человек нервничает, когда он боится, когда он возбуждён. И я чувствую, когда человек принимает химию. Ты пахнешь аптекой, так, словно проглотил целую упаковку чего-то запрещённого. И этот запах я чую с пятницы. Что ты принимаешь, Ландо? Ландо молчал. Его пальцы вцепились в край тумбочки так, что побелели ногти, и он понимал, что любое движение, любое слово может выдать его с головой. Оскар смотрел на него сверху вниз, и в его глазах больше не было ни спокойствия, ни лени, ни привычной отстранённости. Там был охотничий прищур, сосредоточенный и холодный. — Если это допинг, — продолжал Оскар, — я доложу стюардам и FIA прямо сейчас. Я не собираюсь рисковать своей карьерой и репутацией команды из-за того, что мой напарник жрёт какие-то таблетки перед гонками. Если это что-то, что влияет на твою скорость, на твою выносливость, на твои рефлексы, то ты сойдёшь с дистанции не в следующей гонке. Ты сойдёшь сейчас. Прямо здесь. — Это не допинг, — выдавил Ландо. — Тогда покажи, что это. — Это не твоё дело. — Моё. — Оскар шагнул вперёд, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Ландо упёрся спиной в тумбочку, чувствуя, как край столешницы врезается в поясницу. — Моё, потому что мы напарники. Потому что мы делим машину, трассу и команду. И если тебя дисквалифицируют, то под удар попадёт весь McLaren. Покажи, что ты принимаешь. Ландо замер. Бежать было некуда, врать больше не получалось, а альфа стоял слишком близко, заполняя собой всё пространство, воздух, мысли. И тогда Оскар не стал ждать. Он перевёл взгляд на тумбочку, на которую опирался Ландо, и увидел её. Маленькая картонная коробочка, разорванная сбоку, с блистером внутри. Та самая, которую привёз менеджер. Усиленная формула. Оскар протянул руку, взял коробочку, повернул к свету. Ландо дёрнулся, чтобы перехватить её, но альфа уже отступил на шаг, удерживая находку высоко, вне досягаемости. — Подавители, — прочитал Оскар вслух, и его голос изменился. Исчезла напускная вежливость, исчез холод, исчез контроль. Глаза сузились, ноздри раздулись, и он втянул воздух так глубоко и шумно, словно хотел вобрать в себя весь запах комнаты разом. — Подавители омежьего цикла. Усиленная формула. Двойная доза. — Он поднял глаза на Ландо, —Ты омега. Ты чёртов омега! Он швырнул коробочку обратно на тумбочку, но промахнулся, и она упала на пол, рассыпав оставшиеся таблетки по ковру мелкими голубыми горошинами. Ландо стоял, вжавшись спиной в стену, и смотрел, как его тайна разлетается по полу, собирая пыль и ворс. Страха не было. Страх сгорел ещё в тот момент, когда дверь открылась и Оскар вошёл внутрь. Теперь осталась только злость, чистая, концентрированная, горячая, как выхлопные газы над решёткой стартового поля. — С самого начала, — сказал Оскар, и его голос поднялся почти до крика. — Почти пять чёртовых сезона ты врёшь команде, врёшь врачам, врёшь FIA, врёшь мне. Ты травишь себя этой химией и садишься за руль. Ты понимаешь, что если бы тебя накрыло посреди гонки, ты бы убил не только себя? Ты бы собрал пелотон за собой, ты бы въехал в стену на скорости триста, ты бы угробил других пилотов! — Этого не случилось, —огрызнулся Ландо. — Я контролирую дозировку. И много сезонов ни одной аварии, ни одного прокола, ни одного схода по моей вине. Так что не надо читать мне лекции о безопасности, Оскар. Ты не мой врач и не мой опекун. — Нет, я твой напарник! — Оскар шагнул вперёд, и в этом шаге было столько агрессии, что Ландо инстинктивно подобрался, сжал кулаки, приготовился. — Я делю с тобой машину, трассу, команду, боксы. Я сижу в двух метрах от тебя на брифингах и не знаю, что ты омега! Я гоняюсь с тобой колесо в колесо и не знаю, что у тебя может начаться течка прямо в кокпите! Ты вообще понимаешь, что такое альфа в замкнутом пространстве, когда рядом омега без подавителей? Ты понимаешь, что это опасно для меня тоже? Мой организм может отреагировать на тебя так, как я не смогу контролировать, и тогда мы оба вылетим в первом же повороте! Ландо отлепился от стены и шагнул навстречу. Он был ниже, легче, слабее физически, но сейчас его распирало от ярости, и эта ярость делала его бесстрашным. — Не смей перекладывать это на меня. Твои альфа инстинкты это твоя проблема! Я не просил тебя вынюхивать мои вещи и не приглашал тебя в эту комнату. Ты сам пришёл, начал рыться в моих таблетках. Это ты не умеешь держать себя в руках! — Я не умею держать себя в руках? — Оскар рассмеялся, коротко и зло. — Это ты проглотил четыре таблетки за день и едва стоишь на ногах. Ты врёшь всем вокруг. Прячешься по углам и надеешься, что никто не заметит, как омега обводит весь пелотон вокруг пальца! Ландо толкнул его. Это было не обдуманное действие, не расчёт, просто руки сработали быстрее мозга. Ладони упёрлись в грудь Оскара, твёрдую и горячую даже через ткань футболки, и толкнули так сильно, что австралиец пошатнулся, сделал шаг назад и упёрся спиной в дверь. В комнате повисла тишина, такая глубокая, что было слышно, как в коридоре гудит система вентиляции. Оскар медленно оттолкнулся от двери, выпрямился во весь рост и посмотрел на Ландо. Удар был быстрее, чем Ландо мог ожидать. Не кулаком, нет, альфа просто схватил его за плечи и впечатал в стену с такой силой, что из лёгких выбило весь воздух. Ландо зарычал, скорее от неожиданности, чем от боли, и попытался вырваться, но Оскар держал крепко, прижимая его к стене всем весом. — Ты омега, — прошептал Оскар прямо в лицо Ландо, и его дыхание обожгло щёку. — Ты мелкий, глупый, упрямый омега, который думает, что может обмануть весь мир. Но ты не можешь обмануть мой нос. Я чую тебя и под всей этой химией. Ты пахнешь так, что у меня последние два дня крышу сносит, и я не мог понять, почему. А теперь я знаю. Ландо извернулся, вырвал одну руку из захвата и ударил Оскара в челюсть. Удар вышел смазанным, неуклюжим, потому что бить из положения прижатого к стене было почти невозможно. Но костяшки всё равно встретились с костью, и голова Оскара дёрнулась в сторону. На секунду альфа ослабил хватку, и этого хватило, чтобы Ландо оттолкнул его и выскользнул в центр комнаты, тяжело дыша и сжимая ушибленную руку. Оскар потрогал челюсть, посмотрел на пальцы, проверяя, нет ли крови, и усмехнулся. Усмешка была невесёлой, хищной, и от неё у Ландо по спине побежали мурашки. Запах в комнате сгустился, стал почти видимым, как марево над горячим асфальтом. Подавители Ландо окончательно сдали, и его собственный запах, сладковатый, пропитанный страхом и злостью одновременно, заполнил помещение. Оскар вдохнул его и на мгновение прикрыл глаза, словно пробовал на вкус дорогое вино. — Вот теперь ты пахнешь по-настоящему, — сказал Оскар низким, грудным голосом. Ландо сделал шаг назад и наткнулся на край кровати. Бежать было некуда, комната была маленькой, четыре стены, узкое окно, запертая дверь за спиной Оскара. Альфа двинулся к нему, медленно, плавно, как хищник, который знает, что жертва загнана в угол. — Не подходи, — сказал Ландо, и его голос предательски дрогнул. — Или что? — Оскар не остановился. —Ты ударишь меня ещё раз? Давай. Я хочу посмотреть, на что способен омега, который три сезона обводил меня вокруг пальца. Ландо не стал ждать. Он бросился вперёд, целясь плечом в живот Оскара, надеясь сбить его с ног. Они рухнули на пол, сцепившись в клубок из рук, ног, футболок и ярости. Ландо бил куда попало, не целясь, выплёскивая всё, что копилось месяцами: страх разоблачения, ненависть к собственной биологии, злость на Оскара за то, что тот лезет в его жизнь, за то, что тот альфа, за то, что тот стоит на полшага позади и дышит в затылок в каждом повороте. Оскар перехватывал его удары, блокировал, прижимал к полу, но не бил в ответ, словно ждал чего-то. Они катались по полу, опрокинув стул и задев тумбочку, с которой упала лампа, разлетевшись пластиковыми осколками. В какой-то момент Оскар всё-таки перехватил оба запястья Ландо, завёл их над его головой и прижал к полу всем весом. Ландо дёргался, пытался высвободиться, но альфа держал крепко. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и Ландо видел каждую ресницу на глазах Оскара, каждую каплю пота на его лбу, каждую микроэмоцию, пробегавшую по его лицу. Оскар тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась и опускалась, и Ландо чувствовал этот ритм всем телом, потому что они лежали вплотную, прижатые друг к другу от коленей до ключиц. — Слезь с меня, — прохрипел Ландо. — Нет, — ответил Оскар. Его голос звучал низко, с той самой альфа вибрацией, от которой у обысныэ омег наверняка подгибались колени, а Ландо сейчас лежал на полу и не мог подогнуть ничего, но всё равно чувствовал, как эта вибрация проходит через него, отдаваясь где-то глубоко внутри. — Ты ударил меня, толкнул, но теперь ты будешь слушать. — Я ничего тебе не должен. — Должен. Ты должен мне правду. Всю. — Оскар наклонился ближе, и его губы почти касались уха Ландо. — Сколько ты принимаешь? Как давно? Кто ещё знает? И что будет, когда эти таблетки перестанут работать окончательно, потому что судя по твоему запаху, это случится очень скоро… Ландо замер. Он мог врать, вырываться, плеваться и кусаться, но смысла больше не было. Оскар уже знал. Альфа уже чуял и прижимал его к полу, осознание этого простого физического факта вдруг ударило Ландо сильнее, чем все удары, которые он пропустил за последние пять минут. Он был омегой. Под альфой. Который знал его тайну. Который мог в любой момент пустить эту тайну в ход и уничтожить его карьеру и жизнь, всё, что он строил годами. Но вместо этого Оскар просто лежал на нём, удерживал его запястья над головой и требовал правды. — Три года, — выдохнул Ландо, и слова полились сами, без фильтров. — Три года я принимаю подавители. В первом сезоне хватало одной таблетки в день. Во втором стало нужно две. В этом сезоне три, а на гоночный уикенд четыре или пять. Моя команда не знает. Врачи не знают. Менеджер знает, он достаёт таблетки. Больше никто. Я прошёл все медосмотры, я обманул все тесты. И собираюсь продолжать, пока не выиграю чёртов титул, а потом мне будет плевать, что станет с моим организмом! Оскар слушал молча, не перебивая. Его лицо было так близко, что Ландо видел, как расширяются и сужаются его зрачки, перерабатывая услышанное. Когда Ландо замолчал, альфа медленно, очень медленно ослабил хватку на его запястьях, но не отпустил совсем, а просто дал рукам немного свободы. — Ты идиот, — сказал Оскар беззлобно, почти устало. — Ты самый большой идиот, которого я встречал. И тогда, всё ещё прижимая Ландо к полу и глядя ему прямо в глаза, Оскар сделал то, чего Ландо не ожидал. Он наклонился и провёл носом по его шее, от ключицы до уха, медленно, шумно втягивая воздух, считывая запах без подавителей. Ландо замер, перестал дышать и двигаться, потому что каждое прикосновение кончика носа к его коже отзывалось электрическим разрядом где-то в позвоночнике. Когда Оскар поднял голову, его глаза были почти чёрными, а голос звучал глухо, словно через слой бетона. — Теперь я знаю твой настоящий запах. И если ты думаешь, что я смогу его забыть и делать вид, что ничего не случилось, ты ошибаешься. Ландо лежал на полу и не мог понять, почему он всё ещё лежит на полу. Оскар нависал над ним, упираясь коленями по обе стороны от его бёдер, и его лицо было слишком близко, так что Ландо мог сосчитать веснушки на его переносице. Веснушки у Оскара были бледные, почти незаметные на загорелой коже, и Ландо никогда раньше их не видел, потому что никогда не смотрел на напарника с расстояния в десять сантиметров. Его запястья всё ещё были прижаты к полу, но хватка стала слабее. Оскар больше не удерживал его силой, он просто держал, как держат что-то хрупкое, что может разбиться, если сжать слишком сильно. И это было странно, неправильно, не вписывалось ни в одну схему их отношений за последние два года. Ландо моргнул, пытаясь перезагрузить мозг, который отказывался обрабатывать происходящее. — Слезь с меня, — сказал он в третий раз, но голос прозвучал совсем не так, как ему хотелось. Как-то тихо и хрипло. Оскар не слез. Вместо этого он наклонился ещё ниже, и теперь его нос почти касался виска Ландо. Он снова вдохнул, медленно и глубоко, и Ландо почувствовал, как по его телу проходит дрожь, которую он никак не мог контролировать. Это было чистой физиологией, реакцией омеги на альфу, и он ненавидел себя за это предательство, ненавидел Оскара за то, что тот заставлял его тело реагировать. — Ты вкусно пахнешь, — сказал Оскар. Его голос был низким и каким-то расслабленным, словно он лежал не на полу в разгромленной комнате, а в шезлонге у бассейна. — Я думал об этом постоянно. Не мог понять, что это за запах. А это был ты. Всё это время это был ты. Ландо повернул голову в сторону, разрывая зрительный контакт, и уставился в стену. Ему нужно было пространство, хотя бы символическое, хотя бы несколько сантиметров, чтобы собраться с мыслями. — Ты несёшь чушь. У тебя реакция на феромоны омеги… просто биология. Ничего личного. Ты бы так же реагировал на любого другого омегу, если бы он оказался на моём месте. — Нет, — сказал Оскар. Он произнёс это слово так просто и уверенно, словно констатировал погоду за окном. — Я работал с омегами раньше. В младших формулах. В команде всегда были омеги среди механиков и инженеров. Я знаю, как пахнут омеги и знаю, как реагируют альфы. Такое… это не просто феромоны, Ландо. Это ты. Ландо закрыл глаза. В висках стучало, браслет на запястье впивался в кожу, и он понимал, что всё зашло слишком далеко. Он лежал на полу под своим напарником, который только что признался, что чуял его запах много дней и думал об этом. Так неправильно. Это было невозможно. Они были соперниками, они боролись за позиции, за титул, за статус первого номера в команде. Оскар не мог говорить ему такие вещи. Оскар не мог смотреть на него так, как смотрел сейчас. — Ты влюблён в меня или что? — выпалил Ландо, и это прозвучало резче, чем он хотел. Он открыл глаза и снова посмотрел на Оскара. — Всё это время, все эти месяцы, ты пытался обойти меня, догнать, опередить. Ты критиковал мою траекторию в третьем повороте, говорил инженерам, что я слишком рано торможу в шикане и пытался меня раздавить. И теперь ты говоришь, что тебе нравится мой запах? Это как вообще понимать? Оскар молчал. Ландо видел, как на его скулах заходили желваки, как пальцы на запястьях Ландо сжались чуть сильнее, а потом снова ослабли. Альфа явно не готовился к такому прямому вопросу. Он вообще не готовился к этому разговору, пришёл сюда искать таблетки, наркоту, допинг, а нашёл то, чего не ожидал. — Я не влюблён, — сказал Оскар наконец, и его голос прозвучал напряжённо, словно каждое слово приходилось выталкивать силой. — Я не знаю, что это. Просто знаю, что последние полгода я просыпаюсь и думаю о том, как сделать так, чтобы ты посмотрел на меня по-настоящему. Не как на напарника и не как на соперника. Как на кого-то ещё. И когда Зак хвалит тебя на брифингах, я хочу, чтобы он хвалил меня тоже, но не потому что я лучше, а потому что тогда ты повернёшь голову и заметишь меня. Ландо смотрел на него, приоткрыв рот. Это было самое корявое признание из всех возможных, самое неуклюжее и непохожее на то, что говорят альфы в фильмах или книгах. Но оно звучало правдиво, и именно это пугало больше всего. — Ты с ума сошёл, — сказал Ландо. — Ты реально сошёл с ума. Мы напарники. Мы боремся за чемпионат! Если кто-то узнает про нас, если хоть один слух просочится в прессу, нас обоих уничтожат. Меня за то, что я омега. Тебя за то, что ты покрывал меня или трахался с напарником, я не знаю, что хуже. Ты вообще думал об этом своей альфьей башкой? — Я много думал, — ответил Оскар. — Думал об этом каждый день последние полгода. И я всё равно здесь. — На мне. Ты лежишь на мне. — Да. Я лежу на тебе. Потому что ты ударил меня, и я повалил тебя на пол, и теперь ты не можешь убежать и не можешь сменить тему. Ты спросил, влюблён ли я, а я ответил. Теперь твоя очередь. Ландо резко выдохнул, и этот выдох получился почти смехом, почти истерикой. — Моя очередь что? Признаваться тебе в любви? Прости, у меня сегодня был тяжёлый день, я выиграл Гран-при Монако, меня чуть не раскрыли, я принял двойную дозу подавителей и теперь лежу на полу в собственной комнате под альфой, который полгода пытался меня обогнать! У меня нет очереди. У меня нет никакой очереди. Я даже не знаю, кто я сейчас. Оскар отпустил его запястья. Не убрал руки совсем, а просто разжал пальцы и позволил рукам Ландо свободно лечь на пол по обе стороны от головы. Ландо мог бы оттолкнуть его теперь, мог бы ударить снова или мог бы вывернуться и встать. Но он не сделал ничего. — Ты Ландо Норрис, — сказал Оскар. — Ты пилот, который только что выиграл Монако и человек, который назвал меня сумасшедшим. И ты всё ещё лежишь подо мной и не пытаешься встать. Это что-то значит? Ландо закусил губу. В комнате пахло разгромом, потом, шампанским с подиума и чем-то ещё, чем-то, что исходило от них обоих и смешивалось в воздухе, создавая новый запах, который ни один из них раньше не чувствовал. Ландо знал, что должен ответить. Знал, что правильный ответ это оттолкнуть Оскара, встать, выйти из комнаты, сделать вид, что ничего не было. Но он устал. Он смертельно устал за этот день, за этот сезон, за все три сезона лжи и подавителей и вечного страха. — Это значит, что у меня нет сил с тобой драться, — сказал он. — Это не признание и не.. кхм.. согласие. Это просто факт. Я не могу больше драться сегодня. Если ты хочешь что-то сделать, делай. Но я ничего тебе не обещаю. Оскар посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, словно давая Ландо время передумать, наклонился и коснулся губами его шеи. Не укусил, не лизнул, просто коснулся, там, где под кожей бился пульс, частый и неровный. Ландо вздрогнул всем телом и вцепился пальцами в плечи Оскара, не отталкивая, а хватаясь, как хватаются за поручень на крутом повороте. — Я хочу тебя с тех пор, как ты обогнал меня в Монреале в прошлом году, — прошептал Оскар, и его губы двигались по коже Ландо, оставляя влажный след. — Ты тогда вышел из машины, снял шлем и улыбнулся, глядя на табло. И я стоял в боксах и думал: я хочу, чтобы ты улыбался так каждый день. Я хочу, чтобы ты улыбался так мне. — Ты больной, — сказал Ландо, но его пальцы уже сминали ткань футболки Оскара на спине, сжимали, комкали, тянули на себя. — Ты реально больной. Мы гонщики. Мы не можем. Зак нас убьёт! — Зак не узнает. — Команда узнает, потом и пресса узнает. Все всегда узнают. — Тогда пусть узнают. — Оскар поднял голову и посмотрел Ландо прямо в глаза. Его взгляд был жёстким, упрямым, и в нём читалась та самая альфа решимость, которая на трассе заставляла его тормозить позже всех и атаковать в поворотах, где никто другой не рисковал. — Я устал притворяться, что ты для меня просто напарник… и смотреть, как ты травишь себя таблетками. Я устал делать вид, что меня не колотит каждый раз, когда ты проходишь мимо. Ты спросил, влюблён ли я, а я ответил. Теперь делай с этим что хочешь. Ландо застонал и стукнулся затылком об пол. Это было уже слишком. Слишком много откровений для одного дня. Слишком много слов, которые он не был готов услышать. И в то же время где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха и химии, что-то медленно отпускало, разжималось, как пружина, которую держали сжатой слишком долго. — Я тебя ненавижу, — сказал Ландо без всякой злобы в голосе. — Ты испортил мне всё. Победу, подиум, шампанское. Я должен был праздновать, а вместо этого лежу на полу и слушаю, как ты признаёшься мне в любви. Это худший день в моей жизни. — Этот день просто странный. Давай назовём его просто странным. Ландо фыркнул. Это было почти смешно, если бы не было так безумно. Он всё ещё лежал на полу, Оскар всё ещё нависал над ним, его футболка была задрана, а в волосах запуталась пыль от разбитой лампы. Он потянулся вверх, сам не зная зачем, и коснулся пальцами челюсти Оскара, того места, куда пришёлся его удар. На коже уже начал проступать синяк. — Я сильнее, чем выгляжу, — сказал Ландо. — В следующий раз ударю ещё сильнее. — Я знаю, — ответил Оскар. — Я на это рассчитываю. Оскар снова наклонился, и на этот раз их губы встретились. Это не было похоже на поцелуй из фильмов, не было медленным и чувственным и полным музыки на заднем плане. А было столкновение, такое же резкое и неожиданное, как их борьба в первом повороте сегодня утром. Ландо вцепился в волосы Оскара, сжал их в кулаке и ответил с той же агрессией, с какой атаковал поребрики. Оскар зарычал низко, гортанно, и прижал его бёдра к полу своими, вдавливая в жёсткий ковёр. Ландо укусил его за нижнюю губу и сам не ожидал, каким острым окажется этот укус. Не игривым, не пробным, а по-настоящему злым, с привкусом крови, которая выступила на губе Оскара маленькой рубиновой каплей. Оскар замер на секунду, потом слизнул кровь языком и посмотрел на Ландо так, что у того перехватило дыхание. — Ты делаешь это, — сказал Оскар, и его голос прозвучал низко и хрипло. —Ты реально делаешь это. Кусаешь меня, как будто мы в клетке, а не на полу в твоей комнате. — А ты ожидал, что я буду нежным? — огрызнулся Ландо и попытался высвободить ногу, которая застряла под бедром Оскара. Попытка не увенчалась успехом, потому что альфа прижимал его к полу всем весом, и единственное, чего Ландо добился, это того, что их бёдра соприкоснулись ещё плотнее. Член Оскара, твёрдый и горячий, вжался в его собственный стояк через ткань гоночных штанов, которые Оскар всё ещё не снял, и Ландо зашипел сквозь зубы. — Сними штаны. Ты вообще собираешься их снимать или планируешь трахаться через ткань, как подросток на заднем сиденье? — Ты нетерпеливый, — заметил Оскар, но его пальцы уже рванули молнию на штанах, стягивая их вниз вместе с бельём одним движением. Ландо помог ему, упёршись пятками в пол и приподнимая бёдра, чтобы стащить собственные штаны, которые всё ещё болтались на одной ноге после их борьбы. Ткань застряла на лодыжке, и Ландо раздражённо дёрнул ногой, отправляя штаны в полёт через всю комнату. Они приземлились на опрокинутый стул и повисли там, как флаг капитуляции. — Мой первый раз с альфой, — выпалил Ландо, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Он тут же пожалел об этом, потому что Оскар замер, его руки остановились на бёдрах Ландо, и в комнате повисла пауза. — Не смотри на меня так. Не надо вот этого лица. Я не девственник, не надейся. Просто до тебя я спал только с бетами, потому что с альфой это слишком рискованно и много запаха, слишком много всего короче. Так что если ты сейчас начнёшь быть нежным и спрашивать, всё ли в порядке, я тебя ударю ещё раз. Оскар медленно выдохнул, и его пальцы на бёдрах Ландо сжались чуть сильнее. — Я не собираюсь быть нежным, — сказал он. — Но я не хочу сделать тебе больно. — Я гонщик формулы один, — отрезал Ландо. — Я гоняю на скорости триста двадцать километров в час. Я выдерживаю перегрузки в пять G. Думаешь, твой член страшнее, чем Eau Rouge с полным баком топлива? Оскар рассмеялся, коротко и хрипло, и Ландо почувствовал, как напряжение немного спадает. Это был их привычный ритм, их способ общения через подколы и сарказм, и то, что они могли сохранить его даже сейчас, даже голые на полу в разгромленной комнате, казалось почти нормальным. – Ты сравнил мой член с поворотом Eau Rouge, — сказал Оскар, и его глаза блеснули. — Я не знаю, комплимент это или оскорбление. — Узнаешь, когда попробуешь, — ответил Ландо и раздвинул ноги шире, приглашая. — Давай, Пиастри. Покажи, на что способен альфа, который полгода не мог признаться, что хочет меня. Оскар не нуждался в повторном приглашении. Он приподнялся на руках, устраиваясь между ног Ландо, и Ландо наконец смог увидеть его полностью. Альфа был крупным везде, и Ландо на секунду засомневался в своей браваде насчёт перегрузок. Член Оскара был твёрдым, влажным на головке, и когда Оскар обхватил его рукой, проводя по всей длине медленным движением, Ландо сглотнул. Естественная смазка уже выступила у него между ягодиц, тёплая и скользкая, и он чувствовал, как она стекает по внутренней стороне бедра. — Ты течёшь, — сказал Оскар, и его голос стал совсем низким, почти рычанием. Он провёл пальцами по внутренней стороне бедра Ландо, собирая влагу, и поднёс пальцы к лицу, разглядывая, как смазка блестит в тусклом свете комнаты. — Без подавителей.. это самая горячая вещь, которую я видел в своей жизни. — Я тебя умоляю, —фыркнул Ландо, но его щёки залились румянцем, который он никак не мог контролировать. — Ты видел, как я выигрываю Гран-при Монако сегодня, и самое горячее, что ты видел, это моя задница? У тебя проблемы с приоритетами. — У меня нет проблем, — ответил Оскар и приставил головку ко входу, не надавливая, просто касаясь, давая Ландо почувствовать жар и давление. — У меня есть ты. Подо мной. Мокрый и злой. Это лучше, чем любая победа. Ландо открыл рот, чтобы ответить что-то едкое, но в этот момент Оскар толкнулся внутрь, и все слова исчезли, рассыпались, превратились в нечленораздельный стон. Альфа входил медленно, давая время привыкнуть, но даже так ощущение было ошеломляющим. Член Оскара заполнял его полностью, растягивал стенки, которых раньше касались только пальцы и игрушки, и Ландо вцепился в плечи Оскара с такой силой, что ногти оставили красные полумесяцы на коже. — Чёрт, — выдохнул Ландо, запрокидывая голову и стукаясь затылком об пол. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ты реально большой. Я думал, альфы преувеличивают в порно, но нет, вы реально такие. — Спасибо, — сказал Оскар сдавленным голосом. Он замер, давая Ландо привыкнуть, и Ландо видел, как напряжены мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих бёдра Ландо. — Ты такой узкий. И такой горячий внутри. Я не знаю, сколько продержусь… — Только попробуй кончить раньше меня, — прорычал Ландо, обхватывая ногами талию Оскара и притягивая его ближе, глубже, заставляя войти до конца. — Я не проигрываю, Пиастри. Ни на трассе, ни в постели. Оскар зарычал в ответ, низко и утробно, и начал двигаться. Его толчки были медленными сначала, размеренными, как будто он и правда пытался сдерживаться. Но Ландо не нуждался в сдерживании. Ландо нуждался в том, чтобы его трахнули так же жёстко, как он атаковал поребрики в шикане, и он сказал об этом вслух, не стесняясь в выражениях. — Быстрее, Оскар, мать твою. Я не стеклянный, я не сломаюсь. Трахни меня так, будто ты хочешь меня уничтожить, потому что я знаю, что ты этого хочешь. Ты хочешь меня раздавить с того самого Монреаля, так давай. Покажи, на что ты способен! Оскар посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное. Сдержанность исчезла. Он перехватил Ландо за бёдра, приподнимая их выше, и начал вбиваться в него с такой силой, что комната наполнилась шлепками кожи о кожу и скрипом половиц под ковром. Ландо вскрикивал при каждом толчке, громко, без стеснения, потому что сдерживаться больше не было сил, да и желания тоже. Его член тёрся о живот Оскара, зажатый между их телами, и от этого трения перед глазами вспыхивали белые искры. — Ты такой громкий, — выдохнул Оскар, не сбавляя темпа. Его голос прерывался, срывался на рычание, но он всё равно говорил, будто не мог остановиться. — Ты кричишь так, что тебя, наверное, слышно в паддоке. К чёрту паддок. В Монако тебя слышно. Во всей стране. — Пусть слушают, — выкрикнул Ландо, царапая спину Оскара ногтями. — Пусть знают, что я трахаюсь так же хорошо, как езжу. Просто не останавливайся, Оскар, пожалуйста, не останавливайся… Агрх! Оскар не остановился. Он опустил одну руку ниже, нащупывая пальцами растянутый вход, где его член входил и выходил в бешеном ритме, и провёл по влажной коже, собирая смазку. Потом поднёс пальцы к лицу Ландо и провёл по его губам, оставляя на них влажный след. — Попробуй, — сказал он, и это был не приказ, а просьба, хриплая и отчаянная. Ландо лизнул его пальцы, глядя Оскару прямо в глаза, и это простое действие добило их обоих. Оскар кончил первым, зарычав и вжавшись в Ландо до самого основания, заполняя его горячей пульсирующей волной. Ландо почувствовал, как внутри разливается жар, и этого хватило, чтобы его собственный оргазм накрыл его с головой. Он выгнулся дугой, выкрикивая имя Оскара или, может быть, просто набор звуков, и его сперма выплеснулась на живот, смешиваясь с потом. Они лежали на полу, тяжело дыша, и Ландо смотрел в потолок, считая трещины. Четыре трещины. Пять. Шесть, если считать ту, что шла от угла к разбитой лампе. Оскар всё ещё был внутри него, размягчённый, но не спешил выходить, и Ландо не просил его об этом. — Знаешь, — сказал Ландо, когда дыхание немного восстановилось, — Я думал, что после секса с альфой я буду чувствовать себя как-то иначе. Более омежьим, что ли. Или покорным. Но я всё ещё хочу тебя ударить. Это нормально? Оскар фыркнул, уткнувшись лицом в шею Ландо. — Ты только что кончил так громко, что меня чуть не вырубило звуковой волной. И ты всё ещё хочешь меня ударить. Да, думаю, это абсолютно нормально для тебя. — Хорошо, — сказал Ландо. — Потому что я серьёзно. Это ничего не меняет. Ты всё ещё мой соперник. И я всё ещё собираюсь победить тебя в чемпионате. Просто теперь знаю, что у тебя родинка на левом бедре и что ты рычишь, когда кончаешь. Оскар приподнялся на локте и посмотрел на него. Его лицо было расслабленным, сытым, и впервые за долгое время он выглядел не как альфа, который контролирует каждую секунду своей жизни, а как просто человек, который получил то, чего хотел. — Я тоже кое-что знаю теперь, — сказал он. — Я знаю, что ты кусаешься, что ты ругаешься как механик и что ты сравниваешь мой член с поворотом Eau Rouge. И я знаю, что несмотря на всё это, ты позволил мне быть первым альфой. Это что-то значит для меня. Ландо закатил глаза, но щёки снова предательски покраснели. — Не начинай. Никаких сентиментальностей. Мы только что потрахались на полу в комнате, которая выглядит так, будто по ней проехал раллийный болид. Это не свидание или начало прекрасного романа. Просто то, что случилось. — Это случилось, — согласился Оскар. — И, может быть, случится снова. – Может быть, — нехотя признал Ландо. — Но сначала нам нужно убрать этот бардак и придумать, что делать с подавителями. Потому что я не могу гоняться на усиленной формуле весь сезон. И я не могу, чтобы ты каждую гонку вынюхивал мой запах и отвлекался. Оскар наконец вышел из него, осторожно, и лёг рядом, закидывая руку за голову. — Я найду врача. Того, кто умеет держать язык за зубами. Кто-то должен следить за твоим здоровьем, раз ты сам этого не делаешь. — Я сам справлюсь, — сказал Ландо, но в его голосе не было прежней уверенности. — Ты справлялся кое как три года, — ответил Оскар. — Но теперь у тебя есть я. Привыкай. Ландо повернул голову и посмотрел на альфу, растянувшегося на полу рядом с ним. Он был голый, потный, с синяком на челюсти и следами ногтей на спине. И он говорил такие вещи так спокойно и буднично, словно обсуждал настройки переднего антикрыла. — Ты невозможный, — сказал Ландо. — Я знаю, — ответил Оскар. — Ты тоже.