Плоть

В тысячный раз Фаенон понял, что они находятся в симуляции, не с помощью великого откровения или магии прошлого. Просто он посмотрел на Аглею. Ее золотые нити судьбы оборвались на прошлой неделе — если, конечно, здесь существовало понятие «недели». Сейчас она сидела слева от него, красивая, живая и поправляла выбившуюся прядь волос. Фаенон замер с кубком у губ. В его глазах на секунду наложилось две картинки: вот она улыбается Кастории, а вот — ее тело, которое лежит на полу в собственной лужи крови, в прошлом цикле. Стеклянные глаза, обращенные к потолку сгоревшего зала. Он сделал глоток. Терпкое вино обожгло горло, но не принесло облегчения. Сначала он думал, что каждый цикл будет одинаковым. Механистичная копия трагедии, где актеры раз за разом произносят одни и те же реплики. Но создатель этой симуляции — или тот, кто за ней наблюдал — оказался изощреннее. Диалоги менялись. События сдвигались, как куски цветного стекла в калейдоскопе. В одном цикле Трибби погибала первой. В другом — ее спасали, но ценой жизни Тринноны. Фаенон выучил эти вариации так же хорошо, как линии на собственных ладонях. Единственное, что оставалось неизменным — это конец. Он знал, что конец близок, когда начинала болеть грудь. Он перевел взгляд на Мидея. В этот момент бессмертный медленно обернулся к нему, и их глаза встретились. В зрачках Мидея горел тот же огонь безумия и ярости, что всегда. Он не помнил. Конечно, не помнил. Но в его лице было что-то бесконечно родное — усталость воина, который на интуитивном уровне чувствует ловушку, даже если не может ее назвать. И Фаенону захотелось заплакать. Вместо этого он глупо, почти по-мальчишески улыбнулся ему. Слишком широко. Слишком нежно. Улыбка человека, который уже простил тебя за то, что ты убьешь его в следующей вариации сценария, даже если сейчас ты невиновен. Мидей чуть заметно нахмурился, не поняв этой улыбки, и отвернулся первым. Фаенон перевел взгляд на стол. На свои руки. Края кубка были теплыми от его дыхания. В тишине застолья — там, где другие слышали смех Кастории и шепот профессора Анаксагора — он слышал только скрежет перезагрузки. — «Я знаю, что ты здесь» — подумал он, не поднимая глаз Мысль была не столько молитвой, сколько усталой констатацией факта.

***

За тысячу километров над ним, в черной пустоте, где звезды горели холодным, неживым огнем, за всем этим наблюдали. Нанук не имел глаз в человеческом понимании. Он видел все. Там, где у людей находится грудь, у Эона Разрушения зияла огромная пустота, наполненная стеллароном — и именно в этой пустоте отражалось происходящее внизу. Он видел чуть ли не каждую каждую каплю вина, стекающую по подбородку Фаенона. Каждую его вымученную улыбку. Сначала Нанук не понимал, зачем он смотрел на эту симуляцию. Она не несла пользы. Разрушение там было мелким, камерным, почти незначительным. Все это вызывало у Эона лишь зевоту. Но потом он заметил того, кто все помнил. Фаенон был прекрасен в своем страдании. Не как картина, а как сломанный механизм, который продолжает тикать, даже когда его пружина перерезана. Нанук привык наблюдать за вселенскими катастрофами, за скручиванием галактик и плачем миров. Однако вид парня, который тайком поправляет волосы на затылке, делая вид, что не замечает кровавых фантомов прошлого цикла, заставлял трещины в груди Нанука расширяться. Сегодня, когда взгляд Фаенона упал на Мидея, а затем он подарил тому эту дурацкую, доверчивую, живую улыбку — Нанук почувствовал нечто. Сначала ему показалось, что это просто сбой в коде мира. Симуляция влияет на него? Нелепо. Но пустота внутри завибрировала. Волна чистой, иррациональной неприязни прошла сквозь метафизическое тело Эона, когда он увидел, как губы Фаенона изгибаются ради другого. Нанук протянул руку и сжал ее в кулак. На мгновение в том зале, где пили златиусы, на долю секунды погас свет.. Ревность? Слово было слишком примитивным для существа, за плечами которого гибель цивилизаций. Скорее — досада собственника. Представьте, что вы нашли идеальный, хрупкий сосуд, который переливается болью так, как вам нравится. А потом какой-то боец в нелепых доспехах получает его самую светлую улыбку. Нет. Это было неприемлемо! Нанук опустил свой взгляд на застолье. Сквозь слои реальности, сквозь код симуляции он видел только одного — Фаенона. Тот опустил кубок, и на секунду их точки зрения встретились. Конечно парень не мог его увидеть, но его плечи дрогнули — так бывает, когда кто-то смотрит тебе в затылок. — «Хорошо» — мысль Нанука была тяжелой, как рождение квазара — «Играй дальше, пройди этот цикл до конца. Снова умри красиво!» Но внутри, где бурлила чистая энергия Разрушения, зрело другое решение. Потому что когда этот цикл закончится и Фаенон вновь откроет глаза в новой итерации и ничто не станет мешать. Он дождется момента, когда между «концом» и «началом» возникает та самая секунда полной тишины. Та секунда, где нет всех. Есть только чистое, белое, как перегоревший экран, ничто. И в этом ничто Нанук притянет к себе маленькую фигурку по имени Фаенон. Не для того, чтобы разрушить (хотя это тоже будет видом распада). А для того, чтобы провести длинными, состоящими из звездной пыли пальцами по его обнаженной спине, вжимая в пол небытия, чтобы приподнять его подбородок так, чтобы он больше никогда не смотрел на Мидея. Чтобы заставить его забыть собственное имя в тот самый момент, когда симуляция перезагрузится в очередной раз. Только тогда, когда Фаенон, задыхаясь, выгнется под ним — выгнется не от страха, а от грубой, животной, слишком человечной потребности — Нанук почувствует удовлетворение, большее, чем от гибели планеты. — «Просто хочется трахнуть его как следует» — с холодной отстраненностью констатировал для себя Эон Разрушения, переключаясь снова на наблюдение Внизу Фаенон вновь улыбнулся — на этот раз в пустоту за плечом Аглаи. Он не знал, почему его вдруг бросило в жар. Почему кончики пальцев стали ледяными, а в висках застучала кровь, предвещая беду. Он привык к смерти, но не привык к этому чувству — что кто-то огромный и голодный смотрит на него не как на жертву или инструмент, а как на свое личное, интимное Разрушение. Цикл продолжился. А Эон ждал.