Косы ниже пояса

Майтимо стоял на крепостном валу Химринга, и утренний туман еще клочьями цеплялся за его плащ. Когда из лесной тени на открытое пространство перед воротами вышел высокий, совершенно нагой эльда с горящими глазами, старший сын Феанаро не сразу поверил своему зрению. Он привык к боли и чудесам, но это видение выходило за рамки любого безумия. — Отец?! Ты?! Но как? — голос Майтимо сорвался, когда он, спотыкаясь, сбежал по ступеням к распахнутым воротам. В этот же миг тяжелые створки Химринга со скрежетом подались назад, и во двор, а затем и на дорогу высыпали остальные братья. Маглор, Келегорм, Куруфин, Карантир и близнецы застыли полукругом, не смея приблизиться к этой призрачно-белой и в то же время пугающе живой фигуре. Феанаро не шелохнулся. Его взор был прикован к правой руке старшего сына, точнее — к тому месту, где она обрывалась. — В бою? — спросил Феанаро, и в его голосе лязгнула сталь. — Нет. Финьо отрубил, — тихо ответил Маэдрос. — Но он в Валиноре! — вспыхнул отец, и его внутренний огонь на мгновение осветил сумерки. — Мы сожгли корабли, он должен был остаться там! — Нет, они шли через льды, — Маэдрос горько усмехнулся, глядя в ошеломленные глаза отца. — Так он тебя за это?.. — Феанаро указал на обрубок, и в его мыслях пронеслась картина предательства и мести. — Нет, он меня с Тангородрима спасал. — Ты попал в плен? — голос короля нолдор упал до зловещего шепота. — Я провисел на скале тридцать лет, отец. — Сколько... сколько?! — неверяще переспросил Феанаро, и в этом вопросе было столько ужаса и ярости, что даже ехидный голос в его голове на секунду притих. Маэдрос, видя, что отец стоит на пороге безумия, поспешил перехватить инициативу. Он окинул взглядом нагое, испачканное землей, но совершенно живое тело Феанаро. — А ты сам? Как ты сюда попал и почему не в Валиноре... и голый? Феанаро начал рассказывать. Он говорил долго, с трудом подбирая слова, чтобы описать серые застенки, бесплотное ожидание и те самые «новые идеи», которые посетили его в одиночке. Он не вдавался в подробности своей оды, но само выражение его лица и то, как он запинался на именах Валар, выдавало нечто из ряда вон выходящее. Тишину, установившуюся после его рассказа, разорвал дикий, захлебывающийся хохот Келегорма. Тюркко согнулся пополам, едва не роняя меч, и его смех эхом отразился от стен Химринга. — Так тебя... выгнал из Мандоса... сам Судия?! — простонал Келегорм сквозь слезы. — За непристойное поведение? И распевание похабных куплетов? Отец, ты ли это?! Неужели ты довел старика Намо до того, что он выдал тебе тело в качестве выходного пособия, лишь бы ты съехал из его головы? Маглор, чье ухо было чутко к любому звуку и ритму, шагнул вперед. В его глазах, обычно полных меланхолии, вспыхнул острый, почти профессиональный интерес поэта. — Отец, — произнес он, и голос его дрогнул от любопытства. — Что именно ты пел? Какое слово или какой мотив могли заставить Владыку Судеб пойти на такое беспрецедентное нарушение законов Эа? Феанаро замер. В его памяти мгновенно всплыли образы, которыми щедро делился его невидимый спутник: Яванна, Тулкас, несчастный Мелькор и тот самый злополучный огурец. Он вспомнил наставление голоса — научить сыновей этой «защите», чтобы их фэар стали столь же невыносимы для Чертогов, как и его собственная. Он понимал, что если они сейчас не станут «персонами нон грата» для Намо, то мир Эндорре рано или поздно поглотит их, и они вернутся туда, где их будут ждать лишь покаяние и бесконечная серость. Но сама мысль о том, чтобы произнести это вслух здесь, перед своими детьми, под чистым небом Средиземья, вызывала у великого мастера странное оцепенение. — Это... — Феанаро запнулся, и на его бледных щеках проступил едва заметный румянец, который был бы невозможен в Мандосе. — Это сложная композиция, Кано. В ней сочетаются формы, которые ты счел бы... новаторскими. Но суть её такова, что после первого же куплета ты перестанешь смотреть на Валар как на божеств. И, возможно, начнешь опасаться заходить в огороды. Он обвел взглядом своих сыновей. Они ждали. Они жаждали этой правды, какой бы безумной она ни была. — Я расскажу вам всё, — наконец произнес Феанаро, стараясь сохранить остатки былого величия, несмотря на полную наготу. — Я научу вас этой песне. Ибо это единственный способ гарантировать, что никто из нас больше никогда не окажется в плену у Намо. Мы станем теми, кого Смерть будет обходить стороной, просто чтобы не слушать наших рифм. Он сделал паузу и зябко повел плечами. Ветер Эндорре был куда суровее сквозняков в залах Валинора. — Но для начала, — добавил он с нажимом, глядя на Келегорма, который всё еще подхихикивал, — мне бы хоть одеться. Трудно проповедовать основы экзистенциального троллинга, когда дрожишь от холода, а младшие сыновья рассматривают твое восстановленное тело с таким видом, будто видят новый вид орка. Живо, принесите мне одежду, сапоги... и вина, покрепче. Нам предстоит очень долгий и очень непристойный разговор. * * * В главном зале Химринга царила тишина, которую не решался нарушить даже треск дров в огромных каминах. Феанаро сидел во главе стола, уже облаченный в тяжелый, подбитый мехом плащ Маэдроса, который был ему слегка велик в плечах. Перед ним стоял кубок крепкого северного вина, но он к нему не притрагивался. Он рассказывал. Каждое слово, каждую деталь, любовно подброшенную его внутренним советчиком, он облекал в чеканные формы высокого наречия. Его голос, созданный для того, чтобы воспевать свет Деревьев, теперь с методичностью хирурга препарировал достоинство Валар. Он описывал «аренду» Мелькора, морских гадов Ульмо и ту самую сцену с Яванной, в которой дары ее садов использовались самым причудливым образом. Шок, охвативший принцев нолдор, можно было буквально черпать ложкой из воздуха. Маглор, бледный как полотно, медленно опустил руки, словно его лютня внезапно превратилась в ядовитую змею. Куруфин, всегда гордившийся своим острым умом, сидел с приоткрытым ртом, глядя на отца так, будто у того выросла вторая голова. Близнецы Амрод и Амрас испуганно переглядывались, не понимая, смеяться им или бежать к ближайшему озеру, чтобы смыть с себя эти образы. Это было крушение мира. Великий Феанаро, их божество и идеал, вдохновенно учил их вещам, которые не осмелился бы вообразить даже самый пакостный орк в пьяном бреду. — И запомните, — закончил Феанаро, обведя их тяжелым взглядом, — подробности про огурец важны для ритма. Без них Намо может решить, что это просто метафора. А он должен видеть это так же ясно, как я вижу вас. Тишину разорвал резкий звук. Маэдрос, до этого сидевший неподвижно, резко вскинул голову. Его лицо, иссеченное шрамами и бледное от перенесенных лет на скале, вдруг преобразилось. В его глазах вспыхнул такой яростный, безумный огонь, что даже Феанаро невольно вздрогнул. — А ведь это гениально, — произнес Маэдрос, и его голос был сух, как треск ломающейся кости. — Я бы это у врат Ангбанда спел. Так, чтобы каждый орк слышал. Прямо в лицо Тангородриму. Особенно про пупырышки на огурце. Он посмотрел на свою культю и вдруг коротко, зло рассмеялся. — Пусть Моринготто послушает, что спето о его веках в Мандосе. Пусть его слуги узнают, на что годен их господин, когда за дело берется Яванна. Это ударит по их духу сильнее, чем любая атака нашей конницы. Отец, ты принес нам оружие, против которого у Врага нет защиты — потому что от этого нельзя защититься. Это просто... нельзя развидеть. Маэдрос потянулся за кубком и осушил его одним глотком, не сводя взгляда с отца. Принцы начали медленно приходить в себя, и в зале Химринга, среди суровых камней и оружия, начал разливаться совершенно иной дух. Это уже не была война за камни или честь. Начиналось великое, тотальное безумие, которое должно было перевернуть Средиземье с ног на голову.