Нелюбовь по привычке

Запах табака был первым, чему Коллеи научилась не доверять. Она не помнила своего первого отчима лицом — только руки. Большие, тяжёлые, с жёлтыми ногтями и чёрными полосками грязи под ними. Эти руки били. Били маму. Так часто, что в какой-то момент Коллеи перестала вздрагивать от звука удара. Она просто затыкала уши и считала до ста. Сто — это много. Сто — это когда звуки становятся глухими, как будто ты под водой. Сто — это когда можно выдохнуть и убедить себя, что ничего не происходит. Ей было пять лет, когда она впервые подумала: «Наверное, это нормально». Потому что мама после каждого раза говорила одно и то же: «Он хороший. Просто устал». И Коллеи верила. Не потому что была глупой — потому что ей не с чем было сравнить. В её мире отцы били. Отцы пахли дешёвым одеколоном и злостью. Отцы уходили по утрам, хлопая дверью, и возвращались с новым запахом чужой женщины на воротнике. Потом пришёл второй. Второй не бил. Второй был тихим. Слишком тихим. Он гладил Коллеи по голове, когда мама не видела. Гладил по спине. По ногам. Там, где колготки становились тонкими от частой носки. «Это наш секрет», — шептал он, и его дыхание пахло мятой и чем-то ещё, чему у пятилетней девочки не было названия. Коллеи не понимала, почему ей хочется спрятаться в шкафу даже сильнее, чем когда первый отчим кричал и бил посуду. Она просто знала: то, что происходит, когда мама на работе — это неправильно. Но у неё не было слов. Не было права сказать «нет». Потому что хорошие девочки не спорят со взрослыми. Хорошие девочки улыбаются и говорят «спасибо», даже когда внутри всё сжимается в маленький, колючий комок. Второй ушёл через полгода. Мама плакала три дня, а потом сказала: «Ничего, мы найдём лучше». Коллеи сидела на кухне и гладила кошку, которую потом тоже придётся отдать, потому что третий отчим оказался аллергиком. Кошку она помнила отчётливее, чем лицо второго. И жалела её сильнее, чем себя. Третий пришёл с братом. Маленьким, пухлым, который всё время плакал, потому что у него резались зубы. Третий бил — и маму, и детей. У него был ремень с металлической пряжкой в виде черепа. Коллеи запомнила эту пряжку. Она оставляла следы — долгие красные полосы, которые потом темнели, превращались в синяки, а потом желтели, как старые газеты. Мама мазала их кремом и говорила: «Не высовывайся. Он злой, но он нас кормит». С братом Коллеи пряталась в шкафу. Там было темно и пахло нафталином и пылью. Брат плакал, а Коллеи зажимала ему рот ладошкой и шептала: «Тише. Если он услышит, будет хуже». Она не знала, откуда в ней взялась эта тихая, почти взрослая мудрость. Может быть, от того, что её научили: твои чувства никого не волнуют. Твоя боль — это неудобство для других. Твои слёзы — это повод для удара. Так что не плачь. Не дыши слишком громко. Не существуй так заметно. Брат ушёл, когда ему исполнилось тринадцать. Собрал рюкзак, взял деньги из маминой заначки и исчез в ночи. Коллеи стояла у окна и смотрела, как его фигура становится всё меньше, пока не растворилась в темноте. Она не злилась на него. Она завидовала. Ей хотелось пойти с ним, но мама сказала: «Он предатель. А ты останешься со мной?» — и в голосе было столько отчаяния, столько страха остаться одной, что Коллеи кивнула. Потому что не умела говорить «нет» тем, кто цеплялся за неё. Даже если это цепляние душило. Четвёртого отчима она почти не помнила. Только ощущение серого, мокрого, липкого. Он не остался в её памяти лицом, голосом, именем. Только смутным чувством тревоги, которая не проходила, даже когда его не было в доме. Иногда Коллеи просыпалась ночью с криком, но не могла вспомнить, что ей снилось. Словно мозг сам вырезал куски реальности, чтобы она не сошла с ума. Пятый был врачом. Мама называла его «спасением» и смотрела на него с такой мольбой, как будто он был не человеком, а лотерейным билетом. — Он богатый, — шептала она Коллеи, накручивая локон на палец. — У него машина. Свой дом. Мы заживём, доченька. Первые три месяца он был идеальным. Дарил цветы. Гладил по голове. Называл Коллеи «доченькой» и спрашивал, как прошёл день в школе. Она почти поверила, что бывает по-другому. Что можно жить без страха. Что можно заснуть, не прислушиваясь к шагам в коридоре. Первый раз он ударил её за чашку. Она уронила её на пол, чашка разбилась, и осколки разлетелись по всему кухонному линолеуму. Он подошёл сзади, схватил за плечо и дёрнул так сильно, что она ударилась головой о косяк. — Будь аккуратнее, — сказал он спокойно. Как будто ничего не случилось. Коллеи не заплакала. Она уже разучилась плакать от ударов. Она смотрела на осколки чашки и думала о том, как странно: керамика разбивается на куски, а люди — нет. Люди просто трескаются внутри и продолжают ходить, улыбаться, говорить «спасибо, я в порядке». Мама увидела синяк на плече. Увидела — и отвела глаза. — Он просто устал на работе, — сказала она, поправляя новую шубу, подаренную пятым на день рождения. — Ты же не хочешь его расстраивать? Он нам помогает. Коллеи не хотела расстраивать. Она вообще никого не хотела расстраивать. Она так боялась, что кто-то уйдёт, что готова была терпеть всё. Потому что даже боль от побоев была лучше, чем та пустота, которая наступала, когда в доме не было мужчины. Когда мама сидела на кухне и молчала, глядя в одну точку. Когда не на что было купить хлеб. Когда Коллеи ходила в школу в рваных колготках, и одноклассницы смеялись над ней за то, что она «странная». «Странная». Она слышала это слово так часто, что оно перестало что-либо значить. Просто факт: она странная. Не как все. Неправильная. Её не звали на дни рождения. С ней садились за парту только если больше не было мест. Она научилась сидеть одна, уткнувшись в учебник, и делать вид, что ей всё равно. Но иногда, когда никто не видел, она рисовала на полях тетрадок домики с большими окнами. В этих домиках всегда горел свет. Там кто-то ждал. Кто-то, кто скажет: «Я рад, что ты пришла. Садись, я налью тебе чай». Этих домиков никто никогда не видел. Они существовали только на бумаге, которую Коллеи потом сжигала спичками, чтобы никто не подумал, что она мечтает о чём-то большем, чем заслуживает. Она не знала, сколько заслуживает. Она вообще не знала, как измеряется эта штука — «заслуживать». Отчим №5 говорил, что она заслуживает ударов, потому что «вечно всё роняет и путается под ногами». Одноклассницы считали, что она заслуживает насмешек, потому что «странная». Мать, кажется, считала, что Коллеи заслуживает молчания — потому что мать редко с ней разговаривала иначе как по делу. Коллеи начала верить. Это не было резким озарением. Это было похоже на то, как вода по капле точит камень. Каждый день по чуть-чуть. Ты никуда не годишься. Ты слишком много места занимаешь. Ты слишком громко дышишь. Ты слишком сильно хочешь, чтобы тебя любили, а это отталкивает. В одиннадцать лет Коллеи твёрдо знала: она — проблема. Она — обуза. Она — то, что люди терпят, пока не найдётся что-то получше. И она решила стать удобной. Тихая. Незаметная. Улыбающаяся, когда надо. Согласная на всё, лишь бы не спорить. Она научилась читать лица взрослых — когда лучше подойти, а когда лучше спрятаться в своей комнате. Она научилась гасить свой голос, своё мнение, свои желания. Она стала тенью. Потому что тени не мешают. Тени не бросают. Тени просто есть. И всё равно её предавали. Снова и снова. Первая подруга в начальной школе сказала однажды на большой перемене: «Ты странная. Мы больше не будем с тобой сидеть». И все остальные отвернулись, как будто Коллеи вдруг стала невидимой. Она не плакала тогда. Она улыбнулась и сказала: «Хорошо, я поняла». А вечером дома намочила подушку слезами, закусив губу, чтобы мать не услышала. Вторая подруга — если это можно было назвать дружбой — брала у неё списывать домашку, а потом смеялась над ней за спиной. Коллеи узнала об этом случайно, когда зашла в туалет и услышала за дверью кабинки: «Эта Коллеи такая отчаянная. Она готова на всё, лишь бы с ней кто-то дружил. Жалко её даже». Жалко. Не «она хорошая». Не «она смешная». Жалко. Коллеи тогда вышла из школы, села на лавочку и долго смотрела на свои руки. На царапины, которые она нанесла себе сама — просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме тупой, давящей пустоты. Она не знала, почему она это делает. Просто когда больно телу, становится немного легче терпеть боль внутри. Она не хотела умирать. Она просто хотела, чтобы кто-нибудь заметил, что ей больно. Но никто не замечал. В одиннадцать лет Коллеи потеряла счёт подругам. Их было три — всего три человека за всю её короткую жизнь, которые назвали её «другом». И все они ушли. Или предали. Или сделали вид, что ничего не было. Коллеи перестала верить, что кто-то может остаться. И в тот момент, когда она уже почти смирилась с тем, что навсегда останется одна, произошло то, что она не могла предсказать. В её классе появилась новенькая. — Привет, — сказала рыжая девочка, останавливаясь рядом с её партой. — Место свободно? Коллеи подняла голову. Яркие глаза. Улыбка, которая, казалось, освещала весь класс. Она не знала, почему вдруг стало легче дышать. Но что-то внутри чуть-чуть оттаяло. — Свободно, — ответила она. Девочка села рядом и представилась: — Меня зовут Мона. А тебя? Коллеи не знала, что тот самый солнечный зайчик, который только что прыгнул на её парту, перевернёт всю её жизнь. Не знала, что эта девочка станет её первым настоящим другом. Не знала, что через несколько лет она будет смотреть на ту же улыбку и чувствовать не просто благодарность, а то, чему она пока не могла подобрать названия. Но это будет потом. А сейчас — просто две девочки сидели за одной партой. Одна — громкая и яркая. Вторая — тихая и сломанная. И мир впервые за долгое время показался Коллеи не таким серым.