Объект находится под охраной. 2.0

Вечером отец решил отпраздновать «возвращение блудного сына», устроив ужин в самом дорогом ресторане города.  И вот Джисон, затянутый в самый дорогой костюм, сидел за столом. Он был окружён кольцом охраны и находился под пристальным вниманием родителей. Но этот вечер казался ему не праздником, а поминками. Поминками по его собственной свободе и по отношениям с Минхо. Отец, напротив, ликовал. Он то и дело поднимал бокал, произнося витиеватые тосты, и с победной улыбкой поглядывал на сына, словно тот был главным трофеем этого вечера. Каждый его жест, каждое слово были призваны подчеркнуть: «Я победил. Он вернулся». Он не считал отношения Джисона с Минхо чем-то настоящим. В его картине мира просто не было места для того, чтобы двое мужчин могли любить друг друга. Для него это было лишь временным бунтом, подростковым капризом или блажью. Поэтому он так легко отпустил сына тогда. Он был абсолютно уверен, что этот «этап» пройдёт, и Джисон, хлебнув свободы, неизбежно вернётся домой. Мать, которая сама же была инициатором их отношений с Минхо, сидела тише воды ниже травы. Она видела, как её сын сам не свой, как он даже не притронулся к еде. В её взгляде, устремлённом на мужа, смешались вина и немой укор. Джисон ловил себя на мысли, что с завистью смотрит на официанта, свободно сновавшего между столиками. Тот мог просто взять и уйти! А вот Джисон был прикован к стулу взглядом отца, дорогой тканью костюма и двумя каменными изваяниями за спиной, которые пахли дорогим одеколоном и непробиваемой тупостью. Он представлял, как один из них, если ему захочется в туалет, пойдет следом и будет стоять в кабинке, серьезно глядя в стену. Эта мысль едва не вырвала у него неуместный хриплый смешок, который он подавил, сделав глоток воды, будто это цианистый калий. Отец между тем дошел в тостах до кульминации. «За мудрость, которая приходит с возрастом, и за понимание, где твое настоящее место!» — провозгласил он, и его голос звенел, как монета, брошенная в пустую шкатулку. Джисон почувствовал, как внутри у него все сжимается в тугой, болезненный комок. Это «настоящее место» было клеткой, обитой бархатом.  — А чтобы этот вечер запомнился не только нам, — отец продолжил, и в его глазах вспыхнул знакомый Джисону огонь деловой авантюры, — я приготовил небольшой сюрприз. Знакомься, Джисон, твоя будущая невеста, Мирэ. Дочь моего давнего партнёра, мистера Чхве. И, как видишь, сам мистер Чхве тоже почтил нас своим присутствием! «Нет-нет, — пронеслось в голове у Джисона. — Только не сейчас. Только не это». В тот момент, когда он согласился на ультиматум отца, он был готов проглотить слона, лишь бы вернуться домой. Тогда это казалось справедливой ценой. Но теперь, когда слова обрели плоть и кровь в виде застенчиво улыбающейся девушки присаживающий за стол, он с ужасом осознал, во что влип. Осознал слишком поздно. Девушка — Мирэ — была, конечно, красивой. Идеальной, как кукла с витрины дорогого бутика: безупречный макияж, платье, которое, казалось, было соткано из лунного света и родительских денег, и улыбка, натянутая с таким усердием, будто её губы держали невидимые ниточки. Она робко кивнула, а её отец, мистер Чхве, с лицом, высеченным из гранита одобрения, важно поклонился. Джисон почувствовал, как его собственная улыбка застыла на лице треснувшей гипсовой маской. Где его слой цианида, когда он так нужен? — «Рад познакомиться», — выдавил он из себя, и эти слова прозвучали так фальшиво, что один из каменных изваяний у него за спиной, кажется, чуть не дрогнул от порыва ветра искренности. Отец же сиял, как новогодняя ёлка, на которую только что подали ток. Он уже рисовал в воздухе руками грандиозные перспективы: слияние капиталов, объединение семей, великолепное потомство. Казалось, ещё немного — и он начнёт обсуждать дизайн свадебных приглашений и имена для будущих внуков, которых, по его плану, должно было быть не меньше четырёх. Джисон отключился. В этот момент его не было с ними. Он был там, с Минхо. Вот сейчас Минхо пришёл с работы и принёс ужин. Они его едят под сериал, смеются над глупыми шутками. А потом они наберут ванну и будут вместе нежиться в тёплой воде, забыв обо всём на свете. Он тряхнул головой, отгоняя сладкое наваждение. Это была лишь фантазия, жестокая иллюзия. А реальность — вот она: душный ресторан, полный чужих людей, и отец, который только что разрушил его будущее. «Это был не отец», — ледяная мысль пронзила его сознание. Это он сам. Своими собственными руками он разрушил своё будущее. Будущее с Минхо. Он не сбегал — его прогнали. Прогнали, потому что он вымотал Минхо, исчерпал его терпение до самого дна. Он предал их обоих, и теперь пожинает плоды. Мысль ударила, как током от оголённого провода — внезапно, болезненно и с дикой, освобождающей искрой. Это была не просто дерзость. Это был билет на один выход из этого цирка уродов. Либо он сейчас что-то скажет, либо его закопают здесь заживо под тосты о «великолепном потомстве». Джисон медленно выпрямился на стуле. Трещина на гипсовой маске превратилась в дерзкую, почти безумную улыбку. Он поймал взгляд отца, сияющего как гипермаркет в час распродаж, и мягко, почти интеллигентно, кашлянул в кулак. — Простите, что перебиваю столь… плодотворные планы, — его голос прозвучал на удивление звонко в внезапно наступившей тишине. Все взоры, включая каменные изваяния охраны, уставились на него. — Но прежде чем обсуждать дизайн приглашений, мистер Чхве, у меня к вам как к будущему тестю наболевший вопрос. Чисто для протокола. Как вы относитесь к тому факту, что ваш потенциальный зять ещё неделю назад вовсю делил жилплощадь и постель с другим мужчиной? Причём, что важно для полной картины, я был отнюдь не сверху. И, надо признать, получал от этого невероятное, просто животное удовольствие. Гробовая тишина, воцарившаяся после этого, была такой густой, что в ней, казалось, можно было плавать. Отец Джисона замер с бокалом у губ, его лицо постепенно меняло цвет от розового к свекольному, как перезрелый помидор, которому наступили на ногу. Мистер Чхве, чьё гранитное лицо и секунду назад излучало одобрение, теперь выглядел так, будто его только что ударили в живот ломом. Его брови поползли к линии волос с такой скоростью, что вот-вот должны были оторваться и улететь под потолок. Мирэ, бедняжка, выглядела так, будто её только что хлопнули по лицу мокрой рыбой. Её идеальная улыбка развалилась на части, обнажив настоящий, совершенно потерянный испуг. А Джисон… Джисон почувствовал прилив такой ликующей, бешеной свободы, что его аж затрясло. Это было лучше, чем самый крепкий алкоголь, слаще любой мести. Он наблюдал, как рушится в прах тщательно выстроенный отцом карточный домик из лжи и притворства. Мать прикрыла рот ладонью, но в её глазах, полных ужаса, он уловил крошечную, слабую искорку… облегчения? Да что угодно! Официант у дальнего столика замер с подносом, и Джисон мысленно послал ему воздушный поцелуй: «Вот видишь, брат? Иногда можно не просто уйти. Можно устроить фейерверк на выходе». — Джисон! — прошипел наконец его отец, и в этом шипении было столько яда, что, казалось, дорогой скатерть вот-вот задымится. — Ты сошёл с ума! Ты… — Я? — перебил Джисон, с наслаждением делая глоток воды. Теперь она была на вкус как чистейший родниковый нектар. — Я просто вношу ясность. Для честного партнёрства, как вы любите говорить, папа. Полная прозрачность. Мистер Чхве имеет право знать, в какую… многогранную личность вливает свои капиталы и выдаёт свою прекрасную дочь. Мистер Чхве нашел в себе силы пошевелить челюстью. Звук был похож на скрип давно не открывавшейся калитки. — Мой… молодой человек… Это… шутка? — К сожалению, нет, — с почти театральной грустью вздохнул Джисон. — Это была самая настоящая, искренняя и, признаю, довольно громкая с точки зрения соседей, любовь. Два месяца. До прошлого понедельника. — Он повернулся к бледной, как полотно, Мирэ. — Искренне прошу прощения, что ввел вас в заблуждение своим видом. Этот костюм — всего лишь маскарад. Под ним, поверьте, всё ещё живёт тот самый парень, который неделю назад ссорился с бойфрендом из-за того, что какой-то парень в клубе подмешал мне виагру в коктейль. Последняя фраза стала каплей, переполнившей чашу. Отец с грохотом встал, опрокидывая стул. Его торжество превратилось в хлюпающую, багровую от ярости кашу. План «идеальной жизни» для сына дал трещину, и из трещины этой полезла неприкрытая, неудобная, живая правда. И она воняла дешевым кофе, домашними ссорами и счастьем, которое нельзя купить или спланировать. Джисон откинулся на спинку стула, впервые за этот вечер чувствуя, как дорогая ткань костюма не душит его, а просто бессильно висит на нём. Он был свободен. Пусть сейчас его запрут в самой дальней комнате особняка. Пусть отец будет кричать до хрипоты. Ничего уже нельзя было склеить обратно. Щель в идеальной картинке была пробита, и через неё в душный мир отцовских иллюзий наконец-то ворвался свежий, дерзкий сквозняк реальности. Автомобиль отца, черный «Майбах», плыл по ночному городу, как катафалк, везущий не тело, а душу, которую только что разорвали на клочки в дорогом ресторане. Джисон сидел на заднем сиденье, и его губы всё ещё подрагивали в остаточном приступе эйфории. Отец молчал. Он не сказал ни слова с того момента, как они вышли — вернее, вылетели — из ресторана. Мистер Чхве утащил свою побледневшую дочь, бормоча что-то о «неслыханном позоре» и «расторжении всех контрактов», и Джисон почти услышал, как в голове отца с грохотом обрушился фонд будущего альянса. Мать сидела рядом с Джисоном, и её пальцы, унизанные кольцами, нервно теребили клатч. Казалось, она готова была провалиться сквозь кожаное сиденье. Джисон же, напротив, чувствовал себя так, будто выпил литр энергетика и станцевал чечётку на могиле собственного будущего. Свобода — это когда ты сжёг мосты так, что от них остался только пепел, и этот пепел развеял по ветру в лицо своему тирану. Особняк встретил их темнотой. Обычно в такой час везде горел свет, охрана выстраивалась в струнку, а дворецкий, старый Лим, стоял у дверей с поклоном. Но сейчас — ни души. Только свет фар «Майбаха» выхватывал из темноты массивные кованые ворота, которые медленно, со скрипом, начали открываться. И вот тут-то сердце Джисона пропустило удар. Он мог поклясться чем угодно — своей новой свободой, оставленным в ресторане десертом, последней пачкой любимых крекеров Минхо, — что ворота открыл не автоматический привод. Он увидел в кабине охраны смутный силуэт. Короткие, но сильные руки, нажавшие на рычаг. И этот разворот плеч, эту характерную, чуть ленивую грацию Джисон узнал бы из тысячи. У него перехватило дыхание. Нет. Не может быть. «Минхо?» — шепнул он, и его голос прозвучал так, будто он поперхнулся собственным сердцем, которое вдруг решило выпрыгнуть наружу и поцеловать этот призрачный силуэт. Отец, поглощенный праведным гневом, ничего не заметил. Он выскочил из машины прямо на аллею, хлопнув дверцей так, что стекла в доме жалобно звякнули. — Лим! ЧАН! Где эта охрана?! Я вас всех уволю к чертям собачьим! — заорал он, размахивая руками, как дирижёр, оркестр которого нажрался и ушел в запой. Мать, вздрогнув, поспешила за ним, оставив Джисона одного в машине. А Джисон… Джисон медленно, словно во сне, выбрался из салона. Его ноги дрожали, но не от страха. От сумасшедшей, безумной надежды. Он обогнул капот, глядя на вахтерскую будку у ворот. Свет там не горел, но он чувствовал — кто-то стоит в темноте и смотрит на него. Дыхание перехватило. «Черт, — подумал Джисон, — если это галлюцинация от переизбытка драмы, я, пожалуй, запишусь к психиатру, но сначала пробью этому призраку лицо за то, что заставил меня так переживать». Отец тем временем ворвался в холл, продолжая греметь, и его голос эхом разносился по пустым коридорам. Джисон же направился не за ним. Он, крадучись, ступая по гравию так тихо, как только мог, двинулся к будке охраны. Его дорогие туфли хрустели, предательски выдавая каждое движение. Сердце колотилось где-то в горле. Он подошёл к двери. Она была приоткрыта. Внутри пахло дешевым кофе и мятными сигаретами, любимыми Чаном. Он резко дернул дверь – никого! Пустая будка. Пустота внутри будки ударила Джисона под дых сильнее, чем отец мог бы ударить кулаком. Он стоял, вцепившись в холодный металлический косяк, и чувствовал, как эйфория начинает остывать, покрываясь коркой липкого разочарования. Пахло только Чаном — его дешевым кофе, его дерзкими мятными сигаретами, его присутствием, которое витало в воздухе насмешливым призраком. На полу валялся окурок, еще теплый. Джисон нагнулся и поднял его, покрутив в пальцах. Это был не фильтр Чана — те всегда были смятыми и кривыми, выкуренные в спешке между сменами. Этот был ровным, аккуратным, с едва заметным следом от губ. И пах он знакомо до дрожи — "More", любимые мятные стики Хенджина. "Хенджин", — выдохнул Джисон, и имя прозвучало как заклинание, как проклятие, как молитва. "Ты здесь, я знаю. Выходи, играть надоело". Но в ответ — только тишина и далекий крик отца, требующего принести успокоительное и уволить всю ночную смену к чертовой матери. Джисон резко развернулся, готовый бежать вдоль забора, обыскать каждый куст, каждый закоулок огромного поместья. Но вместо этого он пошёл в дом. Джисон ворвался в свою комнату, как ураган, который только что решил сменить траекторию и вместо разрушения побережья заняться внутренним убранством особняка. Бутылка виски, украденная из отцовского бара, болталась в его руке, как трофей, добытый в неравном бою с чувством собственного достоинства. Он щелкнул выключателем, и люстра под потолком вспыхнула холодным, стерильным светом — идеально подходящим для интерьера тюремной камеры класса люкс, в которую превратилась его спальня за последние двадцать лет. Джисон швырнул пиджак на кровать, расстегнул ворот рубашки, чувствуя, как кожа наконец-то может дышать после целого дня удушающего притворства. "Вот и всё, — подумал он, откручивая крышку и делая глоток прямо из горла. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом, но не заглушила навязчивый образ — Минхо, — Ты где, черт возьми? Я тут фейерверк устроил, а ты не пришел на шоу". Тем временем в кабинете отца царила зловещая тишина. Старший Хан влетел в комнату, пылая праведным гневом, готовый разнести всё вокруг, но замер на пороге, когда увидел, что его кресло занято. ⏮️ Звук перемотки кассеты. Щелчок. Минхо тонул в мягкости подушки, и это было божественно. Простыни пахли кондиционером и Джисоном, лучи солнца рисовали теплые полосы на одеяле, а где-то на кухне, судя по звуку, закипал чайник. Идеальное утро. Такое, какое бывает только в фильмах или в те редкие дни, когда жизнь решает дать тебе передышку. Минхо зарылся лицом в подушку и довольно зажмурился, чувствуя, как тяжелая рука Джисона лежит на его талии, прижимая к себе. Джисон завозился рядом, смешно сопя и пытаясь уткнуться носом куда-то в район его лопатки. Минхо улыбнулся, даже не открывая глаз. Этот человек всегда находил способ сделать его счастливым, даже просто своим существованием. Он чувствовал, как тепло разливается по груди, и думал о том, как же ему повезло, что они снова здесь, снова вместе, после всей той боли и разлуки, через которую им пришлось пройти. — Просыпайся, соня, — промурлыкал Джисон, проводя рукой по волосам Минхо. — А то чай остынет. Джисон приподнялся на локте, и его волосы смешно растрепались во все стороны. Глаза были сонными, а губы припухшими, и он выглядел настолько нелепо и очаровательно одновременно, что у Минхо внутри все перевернулось. Он улыбнулся той самой кривой улыбкой, от которой у Минхо подкашивались колени. Он медленно, с какой-то кошачьей грацией, наклонился и поцеловал его в губы. Поцелуй был нежным, теплым, с оттенком утренней сладости и обещания чего-то большего. Минхо прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. А потом кулак Джисона с размаху врезался ему в солнечное сплетение. Минхо выгнулся дугой, хватая ртом воздух, в глазах потемнело. Он не понял, что произошло. Только что было нежно, тепло, идеально — и вдруг эта боль, разрывающая грудь изнутри.  — Минхо! Минхо, твою мать, очнись! Голос доносился словно из глубокого колодца, приправленный помехами и звуками ломающегося металла. Минхо попробовал сфокусироваться. Перед глазами плавало лицо Хенджина. Перевернутое. Кровь текла из рассеченной брови, заливая глаз, но тот, кажется, этого даже не замечал. Он орал, брызгая слюной, и от души наяривал Минхо по щекам. — Очнись! Я сказал, очнись! — Блять! Хватит! — Минхо дернулся, чувствуя, как адреналин пробивает пелену шока. — Хенджин, заткнись и перестань меня бить, я не боксерская груша! — О, заговорил! — Хенджин издал нервный смешок, похожий на лай. — Какое счастье! А теперь слушай сюда, герой-любовник. У нас тут техническая неполадка. Дым становился гуще, а в воздухе появился отвратительный запах паленого пластика, который не спутаешь ни с чем. В ушах зазвучал тихий, но настойчивый свист — предвестник скорого фейерверка. — Твою мать, — выдохнул Минхо. — Вот именно! — Хенджин дернул его за рукав. — Шевелись, тушка! Мы не для того ушли от этих уродов с пистолетами, чтобы сгореть заживо в тачке, как два креветочных стейка на гриле! Минхо рванул ремень с такой силой, что чуть не вывихнул плечо. Пряжка поддалась, и он рухнул вниз, на потолок машины, больно ударившись копчиком. Сверху на него тут же свалился Хенджин, добавив локтем в ребра. — Аккуратнее! — взвыл Минхо. — Не ной! Вылезаем! Они выползли из покореженного остова, как две очень грязные и злые змеи. Хенджин первым выскочил наружу и тут же принялся оглядываться по сторонам, оценивая обстановку. Трасса была пустынна. Черный джип, устроивший этот цирк на колесах, исчез так же внезапно, как и появился. Только шелест листвы и запах гари напоминали о том, что минуту назад они были в шаге от того, чтобы стать криминальной хроникой на вечерних новостях. — Бежим, — скомандовал Хенджин, хватая Минхо за здоровую руку. — Сейчас бабахнет. — Куда? — Минхо чувствовал, как ноги становятся ватными. Адреналин схлынул, уступая место ледяной слабости. — Хоть в лес, хоть в поле, хоть в преисподнюю! Лишь бы подальше от этой бензоколонки на колесах! Они рванули в сторону обочины, перепрыгивая через какие-то коряги и ямы. Хенджин бежал не оглядываясь, Минхо ковылял следом, мысленно проклиная Джисона, его папашу, киллеров, собственное идиотское упрямство и тот день, когда он вообще решил устроиться на работу в охрану. «Нет, — поправил он сам себя, споткнувшись о корень и чудом не растянувшись на земле. — Не день устройства. Тот день, когда он увидел Джисона. Стоило понять, что от этой улыбки будет одни неприятности». Грохот взрыва разорвал тишину леса. По спине ударила горячая волна. Минхо упал лицом в мох, прикрывая голову руками. Сверху посыпались ветки, листья, мелкие камешки. В ушах заложило так, что мир превратился в вату. Он приподнял голову. Метрах в пятидесяти от него машина пылала ярким костром, разбрасывая вокруг себя обломки. Выглядело это как дешевый фильм-катастрофа, только запах жженой резины был настоящим, а боль в ребрах — неподдельной. — Живой? — Хенджин подполз к нему, морщась и потирая плечо. — Вроде да, — Минхо перевернулся на спину, глядя в небо, которое сквозь кроны деревьев казалось мозаикой из синих и зеленых кусочков. — Только чувствую себя как отбивная, которую пропустили через мясорубку, а потом попытались склеить обратно. — Ничего, — Хенджин хлопнул его по груди, вызвав новый приступ кашля. — Это нормально. Ты живой, я живой. А тачка… тачка была старой, ей уже пора было на пенсию. Она ушла красиво, с огоньком. Будем считать, что мы устроили ей кремацию по высшему разряду. И Между прочим, я спас тебе жизнь. Дважды. Сначала от пули, потом от огня. Я думаю, теперь ты мой должник до конца жизни. — Я тебе должен гроб, — буркнул Минхо, но в голосе его уже не было злости. Только усталость и странное чувство облегчения. — Ладно. Спасибо. Правда. Хенджин фыркнул и поднялся на ноги, протягивая руку. — Твоему «спасибо» грош цена, если мы сейчас не уберемся отсюда. Эти ребята могли вызвать подкрепление. Нам нужно уйти с трассы, затеряться в лесу, а потом уже думать, как вытаскивать твоего принца из лап злого дракона. Минхо взял его руку, с трудом поднялся, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует. Отряхнул грязь с разорванной куртки, вытер кровь с разбитой губы и посмотрел в сторону, где за деревьями угадывался шум города. — Джисон, — сказал он тихо, сжимая кулаки. — Я иду. Просто задержись немного. Не вздумай выходить замуж без меня. Хенджин закатил глаза. — Опять ты за свое. Пошли, Ромео. У нас есть примерно полчаса, пока твой тесть не понял, что мы не сгорели. Время любовных записок закончилось. Начинается время войны.