Холодное Сердце 3

Утро в Эренделле выдалось тихим и безветренным. Над фьордом стелился туман, густой, как взбитые сливки, и в этом тумане башни замка казались плывущими по небу. Но в покоях Эльзы было неспокойно. Она не спала третью ночь. Стоя перед высоким зеркалом в полный рост, Эльза разглядывала своё отражение. Внешне она почти не изменилась: безупречная осанка, бледно-золотистая коса, перекинутая через плечо, платье цвета первого снега. Но стоило ей поднять ладонь, как в зеркале отражалось то, что пугало её до дрожи. С кончиков пальцев срывались крошечные молнии. Не искры, как раньше, — настоящие, ветвистые разряды, голубые в сердцевине и золотые по краям. Они не обжигали, но от них исходил сухой жар, от которого воздух в комнате потрескивал. Эльза сжала кулак. Молнии погасли. — Я не могу больше прятаться, — прошептала она. И направилась в комнату Анны. Анна сидела в детской, на низенькой скамеечке у окна. Маленький Эрик, раскрасневшийся и сосредоточенный, выкладывал на полу башню из деревянных кубиков. Пять лет — возраст грандиозных архитектурных замыслов и абсолютной уверенности, что пол — лучшее место для игры, а не для ходьбы. — Мама, смотри! — он указал на кривоватую, но гордую конструкцию. — Это замок. Там живёт Олаф. И Бруни. И там сто этажей! — Сто? — Анна притворно ахнула. — Ты уверен, что на сотом этаже не закружится голова? — Не-а, — Эрик помотал рыжей головой. — Тётя Эльза сделает там облако, и мы будем на нём сидеть. Анна засмеялась, но смех вышел чуть грустным. Последние недели Эльза избегала племянника, ссылаясь на дела в Зачарованном лесу. Анна знала: сестра что-то скрывает. И это «что-то» явно серьёзнее, чем просто усталость от магии стихий. Дверь скрипнула. — Можно войти? Эльза стояла на пороге. Вид у неё был такой, словно она провела ночь в бою с призраками. Анна сразу встала, и лёгкая улыбка сошла с её лица. — Эрик, солнышко, побудь с Гердой, — сказала она быстро. — Мне нужно поговорить с тётей. Когда за няней и мальчиком закрылась дверь, Анна подошла к сестре и без лишних слов взяла её за руки. Ладони Эльзы были горячими. Не просто тёплыми — почти обжигающими. — Рассказывай, — тихо сказала Анна. И Эльза рассказала. Всё. С того самого утра у окна, когда холод впервые не отозвался на её зов. Об искрах, проедающих камень подоконников. О снах, в которых она видела человека со шрамом в глазу — шрамом, светящимся льдом. О том, что по ночам она боится заснуть, потому что её магия, всегда бывшая частью её души, теперь ощущается как чужой, разгневанный зверь. — Я думала, что лёд — это я, Анна. Что Пятый Дух — это мост между стихиями. Но я не знала, что мост может гореть. Анна молчала с минуту. Потом сделала то, что умела лучше всего: обняла сестру. Крепко, без страха, даже когда почувствовала, как ткань платья на спине Эльзы нагрелась. — Когда мы были детьми, — сказала Анна, уткнувшись Эльзе в плечо, — я верила, что ты можешь всё. Построить снежный замок, оживить снеговика, заморозить фьорд. Ты была моим чудом. Но ты была чудом не из-за магии. Ты была чудом, потому что ты — моя сестра. И если теперь ты выпускаешь молнии, а не снежинки, это ничего не меняет. — Но я могу навредить, — голос Эльзы дрогнул. — Тебе, Эрику, замку... — А помнишь, что ты сказала мне, когда мы стояли на замёрзшем фьорде, а я... была уже почти... — Анна запнулась, но продолжила. — Ты сказала: «Любовь способна растопить лёд». Но ещё любовь способна приручить огонь. Я верю в это. Эльза отстранилась и посмотрела на сестру мокрыми от подступающих слёз глазами. — Мне нужно ехать на Южные Острова. Тот человек из снов... Я чувствую, что это не просто кошмар. Это зов. Тот осколок, что попал в него... это моя вина. Анна закусила губу. Она бросила взгляд на дверь, за которой скрылся Эрик. — Я бы поехала с тобой, — сказала она медленно. — Я бы всё бросила, ты знаешь. Но... — Тебе нельзя, — закончила Эльза. — Я знаю. — Завтра прибывает посол из Вестерланда для подписания торгового договора. Через неделю — совет гильдий. И ещё Эрик... — Анна запнулась. — Эльза, он начал замораживать воду в стакане. Без желания, без усилий. Просто тянется к воде, и она покрывается льдом. Эльза замерла. — У него тоже магия? — Я не знаю, — Анна покачала головой. — Пабби говорит, что Пятый Дух изменился, и магия во всём мире становится нестабильной. Эрик слишком мал, чтобы понимать это. Но я должна быть рядом. Должна объяснить ему, что это не страшно, что он не один. Она взяла сестру за плечи и заставила поднять голову. В глазах Анны стояла решимость — та самая, что когда-то пробилась сквозь метель. — Но с тобой поедут другие. Кристоф уже вызвался, я говорила с ним утром. — Ты говорила с ним? — Эльза удивлённо моргнула. — Конечно! Ты думаешь, я не заметила, что ты прячешься от семьи? — Анна улыбнулась, но уголки губ дрожали. — Кристоф — он не маг, но он знает лёд. И он знает, как любить того, кто носит стихию внутри. Он восемь лет живёт со мной, а это, поверь, иногда та ещё стихия. Эльза тихо рассмеялась сквозь слёзы. Смех вышел лёгким, почти невесомым, но он сломал плотину внутри неё. Она плакала и смеялась одновременно, и Анна держала её за руки, не отпуская. В окне что-то зашуршало. Затем раздался звонкий стук, словно кто-то бросал в стекло гальку. Анна обернулась и ахнула. На карнизе, балансируя с грацией, невозможной для существа его комплекции, сидел Бруни. Огненная ящерица сверкала чешуёй всех оттенков заката и нетерпеливо царапала лапой стекло. За ней, вцепившись в хвост рептилии, болтался Олаф. — Откройте! — донёсся приглушённый голос снеговика. — У Бруни кончается терпение, а у меня кончился комок снега, которым я прикрывал его искры! Анна распахнула створки, и в комнату ввалились оба. Бруни чихнул, выпустив струйку дыма, и немедленно принялся носиться по ковру, оставляя подпалины. Олаф поднялся, отряхнулся от несуществующей пыли и просиял. — Эльза! Мы идём с тобой в приключение! — Откуда вы... — Бруни почувствовал огонь, — Олаф развёл руками. — Он примчался из Зачарованного леса и сказал... ну, не сказал, он же ящерица, но выглядел очень обеспокоенно! И я подумал: «Олаф, ты создан из магии Эльзы. Если с ней что-то случится, ты, наверное, растаешь, и твоя голова перестанет быть отдельной частью тела». А я люблю свою голову. Поэтому я здесь! Снеговик обнял Эльзу за ногу, и от этого простого, дурацкого, абсолютно Олафовского жеста она вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не весь страх, но хотя бы его ледяная хватка. Кристоф нашёл их в конюшне через час. Он вошёл, пахнущий сеном и смолой, и без долгих предисловий кивнул на дорожные сумки. — Свен уже запряжён. Корабль до Южных Островов отходит с вечерним приливом, но нам нужно выехать сейчас, если хотим успеть. — Кристоф... — начала Эльза. Он поднял руку, останавливая её. — Я не умею создавать ледяные замки. Я не Пятый Дух и даже не тролль. Но я был рядом, когда Анна спасала тебя. Я видел, как вы прошли через тьму и вышли. И я знаю одно: никто не должен проходить через такое в одиночку. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, и добавил тише: — И ещё. Если огонь внутри тебя хоть немного похож на пожар, который Анна устраивает, когда спорит о торговых тарифах... тебе понадобится кто-то, кто умеет тушить. Эльза улыбнулась — на этот раз по-настоящему. Она подошла к шкафу и достала дорожный плащ. — Тогда собираемся. Олаф, Бруни — вы с нами. Но на корабле Бруни спит в ведре с водой, я серьёзно. Бруни возмущённо чихнул угольком. Перед отъездом они заехали к троллям. Долина жилых камней встретила их тишиной и мягким светом кристаллов. Пабби, старейшина, уже ждал их у подножия холма. Его глаза, обычно добрые и мудрые, сегодня смотрели серьёзно. — Ты чувствуешь это, дитя? — спросил он вместо приветствия. — Я чувствую, что теряю себя, — ответила Эльза. Пабби покачал головой. — Ты не теряешь. Ты расширяешься. Лёд был твоей первой главой, но книга Пятого Духа длиннее, чем мы думали. Пробудившись, ты связала стихии. Но одна стихия осталась не призванной — огонь. Он искал путь, и он нашёл его через тебя. — Это опасно? — Это станет катастрофой, если ты не примешь его, — Пабби подошёл ближе и коснулся её ладони своей каменной рукой. Тепло разлилось по телу Эльзы, успокаивая дрожь. — Твоя магия ищет равновесия. Ты — лёд, но теперь ты и пламя. Когда две крайности встречаются без любви, они разрушают. Когда они встречаются в любви — рождается молния. — Любви? — переспросил Кристоф, нахмурившись. — Той, что не ждёт награды, — Пабби пристально посмотрел на Эльзу. — На Южных Островах ты встретишь того, чьё сердце заморожено твоей рукой. Восемь лет он существует между жизнью и пустотой. Только истинная любовь может растопить лёд в нём и приручить огонь в тебе. Не влюблённость, не расчёт. Истинная любовь. Та, что отдаёт, не требуя. Эльза сглотнула. — Я не знаю, смогу ли я полюбить его. Я даже не знаю, кто он теперь — после всего, что произошло. — Вот поэтому ты должна поехать, — Пабби улыбнулся краешком рта. — Чтобы узнать. Олаф потянул Эльзу за плащ. — Простите, я запутался. Мы едем на юг, чтобы поцеловать плохого принца, и тогда у Эльзы появятся молнии? Или молнии появятся, а потом принц? Или принц и есть молния? — Поехали, — вздохнул Кристоф, подсаживая Олафа в повозку. — Чем быстрее разберёмся, тем меньше у него будет вопросов. — У Олафа всегда будут вопросы! — радостно сообщил снеговик. — Это часть моего обаяния. Когда повозка выехала на прибрежный тракт, солнце уже клонилось к закату. Впереди, в гавани, покачивался корабль с белыми парусами. Эльза обернулась. На балконе замка стояли две маленькие фигурки. Анна держала Эрика за руку, и оба махали им вслед. Эльза подняла ладонь, и с её пальцев сорвался не ледяной вихрь, а рой золотистых искр, сложившихся в воздухе в слово «спасибо». Анна рассмеялась и крикнула в ответ: — Вернись с молниями! Эльза улыбнулась, отвернулась к морю и почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Страх никуда не делся, но рядом с ним теперь шли надежда и упрямство. Те самые, которые передаются в их семье по наследству. Она не знала, что ждёт её на Южных Островах. Не знала, сможет ли встретиться лицом к лицу с тем, кого когда-то считала врагом. Но она знала главное: она больше не одна. А где-то далеко на юге, в восточной башне королевского замка, человек с осколком в глазу стоял у окна и смотрел на море. Правый глаз его светился странным, болезненным светом. И с каждым часом свечение становилось теплее. Что-то приближалось.