☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В котором молчание становится тяжелее слов, а недоверие борется с очарованием. Весь следующий день Феликс провёл как в тумане. На работе он машинально отвечал на письма, перекладывал бумаги, улыбался коллегам натянутой, неживой улыбкой, а в голове крутилась одна и та же картинка: чёрные крылья, разрывающие серое небо, и улыбка, полная древней, пугающей нежности. Несколько раз он ловил на себе любопытные взгляды духов, снующих по офису — пожилой призрак в старомодном костюме, вечно протирающий несуществующую пыль с монитора, мелкий бесёнок, путающий провода под столом, бледная женщина с младенцем на руках, стоящая у окна. Обычно Феликс отводил взгляд, делал вид, что не видит. Но сегодня он не мог. Сегодня он вглядывался, пытаясь понять, есть ли в них что-то от того, кого он встретил вчера. Есть ли в них эта жуткая, завораживающая осознанность? Нет. Они были лишь эхом, застывшим во времени. А Хёнджин был… живым. Слишком живым. К концу рабочего дня Феликс чувствовал себя выжатым до капли. Он отказался от предложения коллег сходить в новый бар, сославшись на головную боль, и, сам не заметив как, снова поднялся на пятидесятый этаж. Ноги сами несли его к двери на крышу. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони стали влажными, несмотря на прохладу лестничной клетки. Часть его, разумная и осторожная, кричала: «Не ходи! Он опасен! Ты не знаешь, кто он!». Другая часть, та, что устала от вечного бегства, тихо отвечала: «Но он увидел тебя. По-настоящему». Он толкнул дверь. Крыша встретила его тишиной и первыми, ещё робкими, каплями начинающегося дождя. Город внизу шумел, но здесь, на высоте, звуки сливались в единый, далёкий гул, похожий на дыхание спящего зверя. Хёнджин сидел на том самом парапете, где вчера стоял, но теперь его поза была расслабленной, почти ленивой. Ноги свешены вниз, чёрные крылья сложены за спиной, но не спрятаны — их кончики подрагивали от ветра, словно жили собственной жизнью. Дождь падал на его плечи, на двухцветные волосы, но, казалось, не касался его — капли испарялись, не долетая до ткани рубашки на пару миллиметров. Феликс заметил это и по спине пробежал холодок. Хёнджин не обернулся, но заговорил первым. Его голос был тихим, почти интимным, словно они были в комнате, а не на открытой всем ветрам крыше. — Ты пришёл. Я боялся, что испугаешься и больше не вернёшься. Люди обычно так и делают — бегут от того, чего не могут объяснить. Феликс сглотнул. Слова застряли в горле. Он медленно подошёл ближе, но остановился в паре метров, не решаясь приблизиться вплотную. Перила были скользкими от дождя, и инстинкт самосохранения всё ещё работал. — Ты… ты не человек, — произнёс он наконец, и собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой тишине. Хёнджин медленно повернул голову, и Феликс снова попал в плен этого взгляда. Глаза Хёнджина были тёмными, но в них, словно звёзды в ночном небе, мерцали крошечные золотистые искры. Он улыбнулся уголком губ, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни превосходства. Только лёгкая, почти детская радость. — Уже нет, — ответил он просто. — Когда-то был. Очень, очень давно. Но я потерял это право. Или отказался от него. Сложно сказать точно. Память о тех временах… размыта. Как старая акварель, на которую пролили воду. Он похлопал ладонью по мокрому бетону рядом с собой. — Садись. Не бойся, я не кусаюсь. По крайней мере, без приглашения. В его голосе проскользнула такая мягкая ирония, что Феликс, вопреки здравому смыслу, сделал шаг вперёд. Осторожно, словно к дикому зверю, он подошёл к парапету и сел на расстоянии вытянутой руки от Хёнджина. Высота внизу завораживала и пугала одновременно. Огни машин казались крошечными светлячками, ползущими по чёрным артериям улиц. Дождь усилился, но вокруг них словно образовался невидимый купол — капли разбивались о воздух, не достигая ни Феликса, ни его странного собеседника. — Как ты это делаешь? — спросил Феликс, кивая на невидимую защиту от дождя. — Привычка, — пожал плечами Хёнджин. — Не люблю, когда перья мокнут. Они потом тяжелеют, и летать неудобно. К тому же… — он повернулся к Феликсу, и его взгляд стал серьёзнее, — я не хочу, чтобы ты замёрз и ушёл. А ты ведь уйдёшь, если станет некомфортно, правда? Феликс не нашёлся что ответить. Он смотрел на Хёнджина во все глаза, пытаясь найти в его чертах хоть что-то, что выдало бы ложь, угрозу, обман. Но видел только усталое, невероятно красивое лицо и эти чёрные крылья, которые, казалось, дышали в такт его словам. — Зачем ты здесь? — вопрос прозвучал резче, чем он хотел. — Зачем ты… притворялся, что прыгаешь? Зачем ты следил за мной? Ты ведь следил. Я чувствовал чьё-то присутствие в последние месяцы. Списывал на духов. Но это был ты, да? Хёнджин не стал отрицать. Он отвёл взгляд, устремив его куда-то вдаль, за горизонт, где серое небо сливалось с серыми крышами. — Следил — грубое слово. Я наблюдал. Это разные вещи. Слежка подразумевает корыстный интерес. А у меня его не было. Только… любопытство. — Любопытство? — переспросил Феликс, и в его голосе прорезалась горечь. — Я для тебя как зверушка в зоопарке? «О, смотрите, человек, который видит мёртвых, как забавно!» Ты хоть понимаешь, каково это — всю жизнь видеть то, от чего другие бы поседели? Каково это — притворяться нормальным, когда в метре от тебя стоит утопленница и смотрит в душу? Хёнджин резко повернулся к нему, и его глаза вспыхнули. Не гневом — чем-то иным. Чем-то, похожим на боль. — Понимаю, — сказал он тихо, но в его голосе зазвенел металл. — Я понимаю это лучше, чем ты можешь себе представить, Феликс. Я вижу всё. Всех. Всегда. Я смотрю на мир сквозь пелену мёртвых, неприкаянных душ, слышу их шёпот, их мольбы, их проклятия. Для меня это не «особенность». Это единственная доступная реальность. Только в отличие от тебя, у меня нет выбора «не смотреть». Я не могу надеть наушники и сделать вид, что их нет. Я — часть их мира. Я застрял в нём на сотни лет. А ты… — он запнулся, и его взгляд смягчился, стал почти беспомощным, — ты единственный за всё это время, кто, видя этот ужас, продолжает жить. Кто улыбается другу, кто слушает музыку, кто ест вкусную еду. Ты — как свеча в склепе, Феликс. И я, как мотылёк, не могу отвести от тебя глаз. Феликс почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Страх никуда не ушёл — он сидел глубоко в животе, холодный и липкий, — но к нему примешивалось что-то ещё. Жалость? Понимание? Феликс сам всю жизнь был «другим». Он знал, что такое одиночество среди толпы. Но то, о чём говорил Хёнджин, было одиночеством космического масштаба. Сотни лет. В окружении мёртвых. Без возможности закрыть глаза. — Почему ты стал таким? — тихо спросил Феликс. — Падшим. Ты сказал, что был человеком… или ангелом. Что случилось? Хёнджин опустил голову. Капли дождя, вопреки защите, вдруг упали на его волосы — одну на чёрную прядь, другую на белую. Защита дрогнула? Или он сам позволил им упасть? — Я был Ангелом Забвения, — произнёс он медленно, словно пробуя давно забытые слова на вкус. — Моей задачей было провожать умирающие души в покой. Забирать их боль, их память, их страдания и отпускать в Свет. Я делал это тысячи раз. И каждый раз видел в их глазах облегчение. Они хотели уйти. Это было милосердие. Он замолчал, и Феликс видел, как его плечи напряглись, а крылья чуть прижались к спине, словно в защитном жесте. — А потом я увидел её. Девушку, умиравшую в родах. Её душа угасала, но в соседней комнате кричал её новорождённый сын. И в этом крике было столько… жизни. Столько отрицания смерти, отрицания меня. И я впервые задумался: а что, если они не хотят забвения? Что, если они хотят помнить? Что, если боль и память — это и есть то, что делает их людьми? Я начал сомневаться. А для ангела сомнение — это начало падения. Свет отвернулся от меня. Мои крылья почернели. Я больше не мог возвращаться в высшие сферы. Меня не изгнали — я просто перестал там существовать. Словно меня вычеркнули из книги бытия. Хёнджин поднял взгляд на Феликса, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы, которые, срываясь с ресниц, тут же испарялись, не долетая до щёк. — С тех пор я здесь. На границе. Вижу всё, но не могу прикоснуться ни к чему живому. Только наблюдать. Годами. Десятилетиями. Пока не увидел тебя. Феликс молчал. В горле стоял ком. Он смотрел на этого древнего, могущественного и одновременно бесконечно одинокого «падшего», и в груди разливалось тепло, смешанное с горечью. Ему хотелось что-то сказать, утешить, но он не знал как. Любые слова казались пустыми и неуклюжими. — Я не знаю, зачем тебе я, — наконец произнёс он, и голос его дрогнул. — Я обычный парень. Я не герой. Я просто… устал бояться. Хёнджин медленно, очень медленно, словно давая возможность отстраниться, поднял руку и почти коснулся пальцами щеки Феликса. Почти. Его ладонь замерла в миллиметре от кожи, и Феликс почувствовал исходящее от неё тепло — живое, пульсирующее, совершенно реальное. — Ты не обычный, — прошептал Хёнджин. — Ты — единственный, кто увидел меня. За сотни лет. Не как тень, не как монстра. А как меня. И я… я просто хочу быть рядом. Хотя бы ненадолго. Позволишь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и важный. Феликс смотрел в эти тёмные глаза с золотыми искрами, на эти мокрые от невыплаканных слёз ресницы, на руку, застывшую в сантиметре от его лица, и чувствовал, как рушится последняя стена, которую он строил годами. Он медленно, сам не веря в то, что делает, подался вперёд и сам коснулся щекой ладони Хёнджина. Кожа к коже. Тепло взорвалось в месте касания, разливаясь по телу волной, от которой закружилась голова. Феликс ахнул. Он почувствовал всё. Боль Хёнджина. Его одиночество. Его многовековую тоску. И его отчаянную, невероятную надежду, вспыхнувшую при виде обычного блондина с веснушками. Хёнджин вздрогнул, словно от удара током, и отдёрнул руку, глядя на Феликса расширенными глазами. — Ты… ты сделал это, — выдохнул он. — Ты коснулся меня. По своей воле. — Ты тёплый, — глупо ответил Феликс, всё ещё ощущая отголоски чужих эмоций. — И тебе больно. Очень больно. Хёнджин улыбнулся дрожащей улыбкой, и впервые за весь вечер эта улыбка была не загадочной и манящей, а по-настоящему живой, уязвимой. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что увидел. И что не убежал. Они сидели на краю крыши под проливным дождём, который не касался их, и молчали. Но это молчание было другим. Не тяжёлым, а наполненным. Феликс смотрел на город, чувствуя плечом близость Хёнджина, и впервые за долгое время не ощущал себя одиноким в толпе невидимых глазу существ. Рядом с ним был кто-то, кто видел то же, что и он. Кто понимал. А где-то далеко, в высших сферах, архангел в белых одеждах отложил свиток и задумчиво посмотрел вниз, сквозь слои реальности, туда, где на залитой дождём крыше сидели двое. — Любопытно, — произнёс он, и его голос был подобен раскату далёкого грома. — Очень любопытно.