Чёрная кайма

      Лес потянулся долго, но не так, как вчера, когда они шли к близкой цели, обходя болота и прижимаясь к гребням. Теперь идти было сложнее, шли с остановками, которые Коновалов объявлял всё чаще. Илья считал их про себя: первый привал через полтора часа после выхода, второй — ещё через час, третий — когда солнце, которого всё равно не было видно, должно было стоять в зените. Он сбился со счёта где-то на пятом, потому что ноги гудели и мысли путались, и единственное, что он мог, это переставлять их одну за другой механически.       В этот раз Илья шёл третьим. Впереди, в двадцати шагах, двигались Корнеев и Шестаков, старые, битые разведчики, с такими спинами, по которым можно было читать лес, как книгу. Они не оглядывались, не подавали знаков, просто шли, и Илья знал, что если они остановятся, он остановится тоже, если они лягут — он ляжет, если они свернут — свернёт, не думая. Это было чистое умение читать чужое тело, которое он в себе выработал за месяцы в разведке. Корнеев чуть повернул голову — вслушайся. Шестаков замер на секунду — смотри под ноги. Илья смотрел, учился, запоминал, как мышцы на шее Корнеева напрягаются, когда он что-то слышит, как Шестаков, не оборачиваясь, поднимает руку — стоп.       Внутри у Ильи горело, как всегда, когда он шёл в дозоре. Не страх, а что-то похожее на ток, который бежал по позвоночнику от затылка до копчика, заставляя каждый нерв быть натянутым, как струна. Он не мог успокоиться, не мог расслабиться, не мог даже дышать ровно, хотя лицо его, он знал, было спокойным, как у тех, кто идёт впереди. Он ненавидел это чувство и одновременно не мог без него. Без него он был просто мальчишкой, который потерял отца и деда и пошёл на войну, потому что не мог не пойти. С ним он был бойцом, разведчиком, тем, на кого смотрят те, кто идёт позади.       Сзади шли остальные. Илья не оборачивался часто, только когда Корнеев или Шестаков замедлялись, когда лес становился гуще, когда под ногами начинало хлюпать. Тогда он поворачивал голову, краем глаза цеплял колонну, которая тянулась за ним, и снова смотрел вперёд. Но иногда, на привалах или когда тропа становилась шире, он оглядывался и искал взглядом Митьку, который шёл где-то в середине. Илья видел его пилотку, которая вечно съезжала на затылок, видел его вещмешок, который раздувался, как пузырь, видел, как он переговаривается с теми, кто рядом. Илья не слышал слов, но знал, что Митька говорит, потому что его губы двигались. Рядом с Митькой, чуть позади и правее, шёл Уилл.       Илья заметил его не сразу. Сначала он просто видел, что рядом с Митькой кто-то есть, кто-то в чужой куртке, которая темнела среди серых гимнастёрок. Потом разглядел, что этот кто-то идёт, припадая на левую ногу, и что рука его прижата к боку, там, где под повязкой сидит рана. Илья смотрел на него и чувствовал только то, что он чувствовал, глядя на любого раненого, который мог идти сам: идёт — и хорошо.       Но Митька был рядом с ним. Митька что-то говорил, показывал руками, тыкал пальцем то в дерево, то в небо, то в свою винтовку. Уилл, кажется, не понимал, но слушал, потому что ему всё равно было некуда деваться. Илья видел, как Митька наклонился, поднял с земли шишку, протянул Уиллу, что-то сказал, и тот, кажется, усмехнулся. Или не усмехнулся, просто лицо его чуть изменилось, но Илья был слишком далеко, чтобы разглядеть. — Морозов, не отвлекайся, — сказал Коновалов. Он шёл где-то сзади, но голос его прозвучал так близко, будто он стоял за плечом.       Илья кивнул, отвернулся и уставился в спину Корнеева. Корнеев шёл, чуть ссутулившись, автомат на груди, шаг короткий, но быстрый — таким шагом ходят люди, которые привыкли к лесу, которые знают, что каждый лишний сантиметр подъёма ноги — это лишний звук, лишний след, лишний риск. Илья старался копировать его, но чувствовал, что у него получается хуже. Он ставил ногу слишком тяжело, цеплялся за корни, иногда оступался. Корнеев не оборачивался, но Илья знал, что тот слышит всё.       Лес был разный. Сначала сосны, высокие, с гладкими стволами, которые уходили в небо, теряясь в серой пелене. Потом берёзы, тонкие, кривые, с ободранной корой. Здесь, видно, проходили танки или тяжёлые машины, и берёзы не выдержали, полегли, перегородив тропу. Илья перелезал через них, чувствуя, как ветки хлещут по лицу, как смола пачкает гимнастёрку, как под ногами скользят мокрые листья. Потом снова сосны, и мох, и кочки, и тишина, которая давила на уши, как вата.       На одном из привалов, когда Корнеев поднял руку и вся колонна замерла, Илья присел на корточки у ствола, прислонился спиной к коре и закрыл глаза на секунду. Веки были тяжёлыми, как после бессонной ночи, хотя он спал урывками. Запах сосны, смолы, прелой листвы заполнял всё, и он чувствовал, как усталость, которую он держал в себе, расползается по телу, делая руки и ноги ватными, угрожая схлопнуть сознание в очередной пятиминутный сон. И только Илья расслабился достаточно для того, чтобы позволить себе лёгкую дрёму, как кто-то опустился рядом, и он, не открывая глаз, узнал Митьку по дыханию, частому, и по запаху махорки, которая пропитала его гимнастёрку насквозь. — Илья, — Митька тронул его за плечо. — Ты спишь, что ли? — Отдыхаю.       Илья открыл глаза. Митька сидел на корточках, привалившись к соседнему стволу, лицо у него было такое, будто он нашёл что-то ценное и не знал, как этим поделиться, чтобы не лопнуть от гордости. Пилотка съехала на затылок, щёки раскраснелись от ходьбы, и он весь светился изнутри той энергией, которая, казалось, не иссякала никогда. — Ты чего? — спросил Илья.       Митька оглянулся по сторонам, будто проверяя, не слышит ли кто, потом полез за пазуху, долго шарил там, шуршал чем-то, и наконец вытащил руку. — Смотри, — сказал он и разжал пальцы.       На ладони лежали две сигареты. Не самокрутки из газеты и махорки, а настоящие, фабричные, с жёлтыми фильтрами и тонкой бумагой. Илья никогда не держал таких в руках, только видел у офицеров, которым присылали из Москвы, да и то редко. Эти были другие — длиннее, тоньше, с каким-то рисунком на гильзе, которого он не разобрал. — Откуда? — От Уилла, — Митька выговорил имя легко, без запинки, будто всегда его знал. — У него в ботинке, представляешь? Говорит, последние. — И он тебе их отдал? — Не отдал, — Митька усмехнулся, и в глазах его мелькнуло что-то хитрое. — Я выменял на махорку и бумажки. Попробуй, говорит, — Митька передразнил Уилла, скривив лицо и сделав голос грубым, — они как чай, не как табак.       Илья взял одну сигарету, повертел в пальцах. Бумага была гладкой, белой, без желтизны, и фильтр плотный, упругий. Он понюхал, табак пах не махоркой, а чем-то сладковатым, чуть пряным, незнакомым. — А ты где взял? — спросил Илья. — Ты же на прошлой неделе всё выкурил. — У Сазонова выменял, — Митька сунул свою сигарету за ухо, придерживая её, чтобы не выпала. — Он мне горсть махорки, я ему одну сигарету. А вторую — тебе. Остальные Зурабу и Арону Израилевичу.       Илья хотел спросить, сколько Митька отдал за эти сигареты, какие ещё обещания раздал, но не спросил. Потому что знал, что Митька не умел торговаться, он отдавал всё, что имел, если ему что-то нравилось, и потом ходил голодный или без табака, но не жаловался. — Закуривай, — сказал Митька, протягивая свою коробку спичек. — Говорят, они быстро горят, но вкусные.       Илья чиркнул спичкой, поднёс огонь к кончику сигареты. Табак занялся ровно, без треска, и дым пошёл тонкий, голубоватый, не едкий, как от махорки. Илья затянулся неглубоко. На вкус табак оказался мягким, и он почувствовал, как дым скользит в лёгкие, не обжигая горло. Это было непривычно, почти как пить воду, когда ждёшь кипятка. — Ну как? — спросил Митька, прикуривая свою. — Слабая, — сказал Илья. — Как воздух.       Но он затянулся ещё раз, глубже и почувствовал, как где-то в груди отпускает то напряжение, которое держалось там последние несколько часов. Митька курил рядом, выпуская дым тонкими струйками, и лицо его было блаженным, как у человека, который съел что-то сладкое после долгого поста. — А он вообще нормальный, — сказал Митька, кивая куда-то в сторону. — Молчаливый, конечно, но нормальный. Не как немец.       Илья не ответил. Он повернул голову, посмотрел туда, куда кивнул Митька, и увидел американца. Уилл сидел в двадцати шагах, прислонившись спиной к сосне, и смотрел перед собой. Куртка его была расстёгнута, повязка на боку белела сквозь прореху, он сидел неподвижно, как изваяние, только дым от сигареты, которую он держал в руке, поднимался вверх тонкой ниткой. Рядом с ним, чуть ближе к Илье, сидел Зураб и что-то говорил Воронову, но Уилл, кажется, не слушал их, или слушал, но не понимал.       Илья докурил сигарету, затушил о подошву сапога, спрятал окурок в кисет, на потом, когда махорка кончится, можно будет раскрутить и вытрясти остатки чужого табака. Сигарета оставила во рту привкус, которого он не мог узнать, но который не хотелось смывать. Митька тоже докурил, сунул окурок за ухо, рядом с запасной сигаретой, и поднялся, отряхивая гимнастёрку. — Я к нему, — сказал он. — Покажу, как наши самокрутки крутить. А то он своими пальцами не может, болит.       Илья хотел сказать «не лезь», но не сказал. Потому что Митька лез ко всем, и это было его способом не сходить с ума в этом лесу, среди этих людей, которые молчали, когда им хотелось кричать. Илья поднялся, поправил ремень, проверил, на месте ли нож за поясом, там, где он всегда лежал теперь, чужой, с чёрной рукояткой, нагретой за день.       Митька уже шагнул в сторону Уилла, но на полпути оглянулся, махнул рукой, мол, идёшь? — и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше. Илья остался у ствола. Ему не хотелось никуда идти, не хотелось смотреть на американца, не хотелось слушать, как Митька будет показывать ему, как сворачивать цигарку из газеты и махорки. Он просто прислонился спиной к сосне, закрыл глаза и слушал лес. А лес слушал в ответ.       Где-то далеко, за несколькими гребнями, ухало, ближе — тишина. Илья чувствовал эту тишину кожей, затылком, тем местом между лопатками, где страх жил постоянно, даже когда не было причины бояться. Сейчас причина была — немцы за озером, у них их штаб, их пулемёты, их тридцать человек, которые могли в любой момент оказаться здесь, в этом лесу, и тогда тишина взорвётся треском автоматных очередей.       Он открыл глаза и посмотрел на Митьку. Тот сидел на корточках рядом с Уиллом, что-то показывал на пальцах, но без обычной своей жестикуляции, а сдержанно, почти молча. Уилл смотрел на его руки, потом переводил взгляд на свои, пытался повторить. Митька терпеливо ждал, не лез, не поправлял, просто сидел и смотрел, как американец возится с бумагой.       Илья отвернулся. Ему не нравилось, как Митька возится с чужим. Не потому что американец был чужим, а потому что Митька был свой до последней косточки, и Илья не хотел, чтобы этот свой привязывался к кому-то, кто завтра мог умереть или исчезнуть, как исчезали все, к кому Митька успевал привязаться. Вон, лейтенант Степаненко, которого убили под Тихвином, Митька потом неделю ходил, как в воду опущенный, не улыбался, не болтал. А этот Уилл, он не свой, он временный, и когда они выйдут к своим, его заберут, и Митька снова будет ходить и молчать.       Коновалов подал знак подниматься. Корнеев и Шестаков уже двинулись, бесшумно, как тени, и колонна потянулась за ними, расправляя затёкшие ноги. Илья занял своё место за и снова принялся смотреть в спины, которые умели читать лес. Теперь они шли на юго-восток. Коновалов решил обходить озеро по болотам, где немцы вряд ли станут ставить засаду — слишком топко, слишком медленно, слишком рискованно для тех, кто не знает троп. Но и для них это был риск. Илья чувствовал, как под ногами чавкает мох, как вода просачивается сквозь подошвы, заливается в сапоги, делая каждый шаг тяжелее предыдущего. Портянки намокли, и он знал, что к вечеру ноги будут стёрты в кровь, если не остановиться и не перемотать их на сухие. Но сухих не было, все портянки, которые он взял с собой, давно промокли, и сушить их он не успевал.       Илья больше не считал, сколько времени прошло. Он просто шёл, ставя ноги на кочки, обходя чёрные окна воды, в которых отражалось серое небо, и чувствовал, как напряжение в затылке растёт, как мышцы на шее каменеют, как каждый шорох заставляет сердце биться быстрее. Но он не останавливался, потому что впереди шли Корнеев и Шестаков, и они не останавливались.       Воздух здесь был тяжёлым, Илья дышал ртом, чтобы не втягивать этот запах носом, но вкус всё равно оставался на языке, кисловатый, с медным привкусом, как если лизнуть ржавую ложку. Под ногами хлюпало, сапоги чавкали, и каждый шаг оставлял след, который не сразу затягивался водой. Если немцы пойдут по их следу, они не собьются, это Илья понимал, как понимал и то, что другого пути нет.       А потом, в какой-то момент, Илья даже не сразу понял, в какой, он поднял глаза от кочки, на которую собирался наступить, и увидел, что Корнеев остановился. Не так, как останавливаются, чтобы перевести дыхание или поправить скатку, а так, как останавливается зверь, когда чует опасность — весь поджался, замер, даже дышать перестал. Илья замер следом, не дыша, не моргая, только смотрел туда, куда смотрел Корнеев — вперёд и чуть вправо, где за чахлыми берёзами начинался редкий сосняк.       Рука Корнеева поднялась, пальцы растопырились — стоп, за мной. Илья опустился на корточки, вдавился в мох, чувствуя, как холодная вода просачивается сквозь колени, как сердце, которое только что билось ровно, вдруг прыгнуло куда-то в горло. Корнеев бесшумно скользнул вперёд, к стволу берёзы, прижался к нему, замер. Илья видел его профиль, напряжённый, с заострившимися скулами, и то, как он медленно, очень медленно, достаёт из-за пояса финку. Нож, а не автомат. Значит, враг так близко, что выстрел услышат не только свои, но и те, кто за холмом, у озера, в штабе, который ещё вчера был их штабом.       Илья стянул вещмешок, опустил винтовку на мох, бесшумно, придерживая ствол рукой, чтобы не звякнул. Пальцы сами нащупали нож за поясом, тот самый, американский, с чёрной рукояткой. Он не вытаскивал его, только обхватил рукоятку, чувствуя, как резина нагревается от тепла ладони. Рядом, в двух шагах, кто-то дышал, Илья не оборачивался, знал, что это Шестаков. Они были треугольником: Корнеев впереди у берёзы, Шестаков справа за валуном, поросшим лишайником, Илья слева, у корней старой сосны. Три ножа, три пары глаз, три удара, если придётся.       Илья чувствовал, как пот стекает по виску, щиплет глаз, но не вытирал, потому что боялся шевельнуться. Он смотрел туда, куда смотрел Корнеев, и ничего не видел, только стволы и блеклый свет. Но Корнеев видел, Илья знал это по тому, как его пальцы, сжимающие финку, чуть двинулись, перебирая рукоятку.       Потом Илья услышал. Сначала шаг — один, когда хрустнула ветка под чужой подошвой. Потом голос, приглушённый, но отчётливый в тишине, немецкий. Илья не понимал слов, но знал этот язык по звуку — гортанный, резкий, с шипящими, которые резали слух. Второй голос ответил, третий засмеялся, негромко, но Илья услышал и это. Потом четвёртый сказал что-то резко и смех оборвался.       Четверо? Пятеро? Может, больше.       Корнеев подал знак — два пальца, согнутые в крюк: иди сюда. Илья скользнул вперёд, перекатываясь с колена на колено, не отрывая рук от мха, подтягивая с собой винтовку. Нож он вытащил и держал лезвием вниз, как учил отец, но пальцы дрожали, и он сжал рукоятку крепче, чтобы унять дрожь.       Он прижался к стволу сосны рядом с Корнеевым, почувствовал плечом твёрдое плечо разведчика. Теперь он тоже видел их, метрах в тридцати, между стволами, двигались фигуры в серо-зелёной форме, с автоматами на груди, с касками, которые поблёскивали даже в этом тусклом свете. Они шли не торопясь, переговаривались, и один, тот, что шёл вторым, курил. Илья видел дым, который тянулся за ним, как хвост. Они шли прямо на них, не на засаду, не на взвод, просто по лесу, по своим делам, не зная, что в тридцати шагах от них замерли люди с ножами и винтовками, готовые разорвать тишину.       Корнеев дёрнул головой: назад. Илья понял: не трогать, пропустить. Слишком близко к основным силам, выстрел — и те, кто за болотом, прибегут. Но немцы не сворачивали. Они шли, и с каждой секундой расстояние между ними сокращалось. Двадцать пять шагов, двадцать, пятнадцать. Илья видел лица. Тот, что шёл первым, был молодой, с рыжеватыми усами, с прищуренными глазами. Второй, с сигаретой, старше, с тяжёлой челюстью, с расстёгнутым воротом, из которого виднелась майка. Третий — маленький, щуплый, с автоматом, который казался слишком большим для его рук. Четвёртый — высокий, с перевязанным ухом, шёл чуть позади, оглядываясь по сторонам.       Десять шагов.       Корнеев принял решение. Илья увидел, как его пальцы разжались, как он начал медленно подниматься из-за ствола. Илья поднялся следом. Он не смотрел на Корнеева, смотрел на немцев, на того, кто шёл первым, на его шею, открытую, беззащитную, на то место, куда нужно ударить ножом, чтобы человек умер, не вскрикнув.       И вдруг сзади, оттуда, где в лощине остались остальные, раздался звук. Не выстрел, а что-то другое — лязг металла, звон котелка, который кто-то уронил на камень. В тишине это прозвучало, как выстрел, и немцы замерли. Тот, что шёл первым, дёрнул головой, выронил сигарету. Он смотрел прямо в их сторону, и глаза его расширились, когда он увидел Корнеева, стоящего в десяти шагах с ножом. — Achtung! — крикнул он. — Partisanen!       В ту же секунду план «тихо» рухнул и Корнеев двинулся. Илья не видел, как он это сделал, только краем глаза уловил тень, скользнувшую вперёд, а потом услышал мокрый хруст. Рыжеусый немец не успел даже вскинуть автомат. Корнеев вышел к нему сбоку, прижимая к себе, и нож его ушёл под каску, в шею, раз, другой, быстро, как учат в разведке. Немец осел, не издав ни звука, только пальцы его царапнули ствол сосны, оставляя на коре белые полосы.       Илья не смотрел на это. Он смотрел на того, кто шёл вторым, на старшего, с сигаретой, которую тот выронил, и теперь хватался за автомат, висящий на груди. Пальцы его скользили по ремню, не могли найти защёлку, и он мычал от напряжения, высоко, тонко, как баба на базаре. Шестаков вынырнул из-за валуна, перехватил автомат стволом вверх, ударил прикладом в лицо раз, другой. Немец упал на колени, захрипел, и Шестаков добил его ножом, коротко, без замаха, туда же, под каску.       Остались двое. Тот, маленький, щуплый, с автоматом, попятился, нажимая на спуск. Очередь ушла в землю, пули взрыли мох у ног Ильи, обдав лицо комьями сырой земли и хвои. Илья упал, перекатился за ствол, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как в ушах звенит от выстрелов, которые разорвали тишину.       Высокий, с перевязанным ухом, оказался быстрее щуплого. Он не побежал, не попятился, а упал на колено, вскинул автомат, и длинная очередь прошила воздух там, где только что стоял Шестаков. Илья увидел, как разведчик дёрнулся, как его рука, сжимающая нож, дёрнулась вверх, как он упал на бок, поджимая под себя раненую ногу.       Маленький немец перестал стрелять, автомат замолчал, щёлкнув затвором — пустая обойма. Он отбросил его в сторону, выхватил пистолет, и Илья, который лежал за стволом, смотрел на этот пистолет, на чёрное дуло, которое шарило по лесу, искало цель.       Корнеев выстрелил. Один выстрел, резкий, сухой, не похожий на автоматные очереди, и маленький немец мотнул головой, пистолет выпал из его руки, и он упал лицом в мох, дёрнулся раз, другой, затих. Высокий, с перевязанным ухом, вскинул автомат, целясь туда, откуда стрелял Корнеев.       Илья не думал. Он выскочил из-за ствола, сжимая в руке нож, и побежал. Ноги заскользили по мокрому мху, он едва не упал, потому что не смотрел под ноги. Он видел только спину немца, серую, с тёмными пятнами пота, и то, как он поворачивается, как дуло автомата движется в его сторону.       Он ударил ножом. Не так, как учили, не снизу вверх, под рёбра, а как попало, сверху, в плечо, в шею, туда, где кончается каска и начинается живое. Лезвие вошло в тело мягко, почти без сопротивления, и Илья почувствовал, как горячая кровь хлынула на его руку, на пальцы, на запястье, обжигая, пачкая.       Немец не закричал. Он охнул, выдохнул и автомат выпал из его рук, когда он схватился за бок, за нож, который торчал из раны, за пальцы Ильи, которые всё ещё сжимали рукоятку. Глаза его голубые, яркие, они смотрели на Илью, и в них не было ни страха, ни злобы, только удивление, огромное, будто он не мог понять, почему этот мальчишка с веснушками на лице всадил в него нож.       Он упал, увлекая Илью за собой, и они вместе рухнули в мох, в грязь, в кровь, которая была везде. Илья навалился сверху, прижимая нож, чувствуя, как лезвие скребёт по рёбрам, как тело под ним дёргается, как пальцы немца царапают его лицо, пытаясь оттолкнуть. Он не отпускал, вдавливал нож глубже, сжимая рукоятку обеими руками, и смотрел в глаза немца, мутные, расширенные, уже не видящие ничего, только белки, которые закатывались куда-то вверх. — Морозов! — Голос Корнеева прорвался сквозь шум в ушах. — Морозов, хватит! Он мёртвый!       Илья не слышал или слышал, но не понимал слов. Он всё вдавливал нож, хотя лезвие уже упёрлось во что-то твёрдое, не шло дальше, а рукоятка скользила в ладони, мокрая, липкая. — Хватит, мать твою!       Чья-то рука схватила его за ворот, рванула назад, отрывая от тела. Илья упал на спину, ударился затылком о кочку, и только тогда, лёжа на спине, глядя в небо, которое качалось над ним, как в лихорадке, он понял, что немец не шевелится. Он лежал на боку, поджав колени к животу, и лицо его было белым, спокойным, даже удивлённым, как у человека, который не ожидал, что всё закончится так быстро.       Илья смотрел на него и не мог дышать. Лёгкие отказывались работать, горло сдавило, и он сипел, открывая рот, как рыба на берегу, ловя воздух, который не шёл внутрь. Пальцы его разжались, нож упал на мох, и он видел, что руки его красные, в чужой крови, и он смотрел на них и не мог понять, почему они дрожат. Он убивал и раньше, из винтовки, издалека, когда не видел лиц, когда враг падал где-то там, за дымом, за деревьями, и он не знал, жив тот или просто залёг. В первый раз его стошнило, потом привык, и руки не дрожали уже давно, даже когда стрелял в упор. Но сейчас они дрожали. Красные, липкие, с тёмными разводами у запястий, где кровь затекла под рукав гимнастёрки и теперь сохла, стягивая кожу, как чужая, враждебная.       К Илье подошёл Корнеев и стал над ним, тяжело дыша, вытирая свою финку о штанину. Лицо у него было серое, в потёках пота, с прилипшими к вискам волосами. Он посмотрел на Илью сверху вниз, и в глазах его была только усталость, та самая, когда человек сделал свою работу и теперь ждёт, когда можно будет просто сесть и закрыть глаза. — Живой? — спросил Корнеев, не столько спрашивая, сколько утверждая.       Илья кивнул. Горло сдавило сильнее, и он не смог выдавить ни слова. — Вставай, — сказал Корнеев и отвернулся, туда, где возле Шестакова уже суетились.       Илья сел, опираясь на дрожащие руки. Пилотка валялась на мху, перепачканная землёй. Он не помнил, когда она слетела, не помнил, как сам упал, не помнил, как выдернул нож. Память работала рывками: немец с голубыми глазами, его удивлённое лицо, хруст костей, когда лезвие пошло между рёбер. Илья потянулся к пилотке, поднял, стряхнул налипшую грязь. Пальцы не слушались, пилотка выпала, он поднял её снова, чувствуя, как затылок взрывается болью, когда он нагибается. — Илья!       Митька бежал, на ходу снимая вещмешок. Он упал на колени рядом, схватил Илью за плечи, тряхнул. Глаза у Митьки были круглые, в них плескался страх и губы дрожали, как у ребёнка, который увидел то, что не должен был видеть никогда. — Илья, ты ранен? Где? Покажи! — Не ранен, — выдохнул Илья.       Митька не поверил, ощупал его плечи, руки, живот, заставляя поднять гимнастёрку, заглянул под неё, проверяя, нет ли крови, нет ли раны, которую Илья сам не заметил. Пальцы у Митьки были холодными, и от их прикосновений Илья вздрогнул, отстранился. — Да говорю же, не ранен, — сказал он резче, чем хотел.       Митька отнял руки и посмотрел на руки Ильи, на кровь, которая уже начала темнеть, и в глазах его было что-то, отчего Илья отвернулся. Не жалость, а понимание. Митька тоже убивал. Не ножом, не вблизи, но убивал и знал, как это бывает после. — Ты его ножом, да? — спросил Митька тихо.       Илья кивнул. — А нож чей?       Илья не ответил. Он опустил взгляд на свои руки, потом перевёл его на мох, где лежал нож, на навершии которого выбиты цифры и буквы, которых он не понимал. Лезвие было в крови, и на рукоятке тоже остались следы его пальцев, сжимавших её так, что, казалось, резина вплавилась в кожу.       Илья протянул руку, взял нож. Лезвие было липким, рукоятка скользила в ладони, и он почувствовал, как кровь, ещё не засохшая, выдавливается из щелей между резиной и металлом, пачкает пальцы сильнее. Он повертел его в руке, сжимая и разжимая пальцы, привыкая к весу, который стал тяжелее что ли, или просто руки устали. — Илья, — позвал Митька, но он не ответил.       Он поднял голову и посмотрел туда, где за соснами, в стороне от суеты, стоял Уилл. Илья не сразу его заметил, потому что сначала взгляд наткнулся на Зураба, который помогал Арону Израилевичу перевязывать Шестакова, на Сазонова, который стоял с пулемётом на изготовку, вглядываясь в лес, откуда могли прийти другие немцы, на Коновалова, который склонился над телом молодого рыжеусого немца, проверяя карманы, ища документы, карты, всё, что могло пригодиться. А потом — Уилл.       Он стоял в стороне, у сосны, прислонившись спиной к стволу, и смотрел прямо на Илью. Лицо его было белее обычного, на лбу выступила испарина, но глаза были открыты широко, и в них не было ни страха, ни отвращения, ни того, что Илья ожидал увидеть, когда человек смотрит на того, кто только что зарезал другого человека. Уилл смотрел на его руки, на правую, которая сжимала нож, и на левую, которая лежала на колене, вся в чужой крови, там, где рукав закатался и обнажил грязную, исцарапанную кожу. Илья проследил за его взглядом и понял, что Уилл узнал свой нож.       Не то чтобы он подумал об этом, просто увидел, как глаза американца скользнули по лезвию, по рукоятке, по тому месту на навершии, где выбиты цифры, и что-то в его лице изменилось. Уилл перевёл взгляд с ножа на лицо Ильи, и они смотрели друг на друга так несколько секунд, пока вокруг них суетились люди, переговаривались, перетаскивали раненых, обыскивали мёртвых.       Илья не знал, что сказать. Он не знал слов на чужом языке, а на своём не мог найти тех, которые объяснили бы, почему этот нож оказался у него за поясом, почему он вытащил его именно сейчас, почему он убил им человека и теперь сидит на мху, грязный, в чужой крови, и смотрит в глаза хозяину этого ножа. Он просто сжал рукоятку крепче и медленно, не торопясь, сунул нож за пояс, на то же место, где он лежал последние сутки. Лезвие скользнуло между гимнастёркой и ремнём, и рукоятка привычно упёрлась в живот.       Уилл не отвёл глаз. Он смотрел, как Илья убирает нож, как поправляет гимнастёрку, как проводит рукой по лицу, размазывая кровь по щеке, по скуле, по веснушкам, которые на сером лице казались ещё ярче. И Илья чувствовал этот взгляд на себе — тяжёлый, пристальный, и от него нельзя было спрятаться, нельзя было отвернуться, потому что он прожигал кожу и заставлял сердце биться чаще. Но он не понимал, что значит этот взгляд. Он не хотел понимать. — Морозов!       Голос Коновалова заставил его вздрогнуть. Старшина стоял в пяти шагах, возле тела рыжеусого немца, и смотрел на Илью. Лицо его было хмурым, как всегда, но в глазах, в этом коротком, быстром взгляде, было что-то, что Илья принял за одобрение, или за то, что могло сойти за него. — Шестакова ранило, — сказал Коновалов. — В плечо и в ногу. Кость не задело, но крови много потерял. Нести будем. Ты в головном дозоре идёшь. Корнеев, — он повернулся к разведчику, — возьмёшь Петрова вместо Шестакова.       Корнеев кивнул, не глядя на старшину. Он стоял над телом высокого немца, того, которого убил Илья, и рассматривал его лицо. Потом наклонился, снял с немца каску, сунул её в вещмешок. Трофей, может, пригодится.       Илья поднялся, Митька сунул ему его мешок и винтовку. Ноги были ватными, затылок ныл, и в пояснице стреляло, когда он выпрямился. Он отошёл в сторону, где между стволами было чуть свободнее, и остановился, опираясь рукой о сосну. Кора была шершавой, холодной, и он чувствовал, как смола пачкает пальцы, смешиваясь с кровью, которая уже начала подсыхать, превращаясь в липкую корку. Нужно было вытереть руки, но воды не было, только мох, мокрый, с торфяной водой, которая только размажет кровь и грязь, но не смоет.       Арон Израилевич заканчивал перевязку. Фельдшер работал молча, сосредоточенно, лицо его было таким же, как всегда, когда он возился с ранами — спокойным, даже отстранённым, только пальцы двигались быстро, ловко, накладывая бинт, затягивая узел, проверяя, не слишком ли туго. Шестаков лежал на боку, поджав под себя ноги, и лицо его было белым, губы сжаты в нитку, глаза закрыты. — Понесёте, — сказал Арон Израилевич кому-то, поднимаясь. — Вдвоём, по очереди. Нога не сломана, но наступать нельзя. — Я понесу, — сказал Зураб. — Сазонов, поможешь. — Ага, — Сазонов взвалил пулемёт на плечо, подошёл к Шестакову, взял его под мышки. — Давай, грузин, поднимай.       Они подняли раненого и он застонал, когда его нога, перевязанная, опухшая, мотнулась в воздухе. Зураб что-то сказал, и они пошли, поддерживая Шестакова, который висел между ними, как тряпичная кукла, с закрытыми глазами, с бледным лицом, с губами, которые шевелились, будто он молился или просто ругался сквозь зубы.       Коновалов дал команду, и колонна двинулась. Корнеев и Петров ушли вперёд, и Илья, который должен был идти за ними, задержался на секунду. Он натянул пилотку на голову, поправил, откинул со лба волосы, которые слиплись от пота. Пальцы дрожали, и он заставил их замереть, прижимая пилотку к голове, пока она не села как надо.       Он сделал шаг, другой, догоняя Корнеева, и на ходу обернулся. Уилл стоял на том же месте, прислонившись к сосне, и смотрел ему вслед. Илья видел его лицо, с тёмными кругами под глазами, с повязкой, съехавшей на лоб, с губами, сжатыми в линию. Но в его тёмных глазх, было что-то, отчего Илья ускорил шаг, не оглядываясь больше.       Он догнал Корнеева, занял своё место за его спиной и снова смотрел вперёд, туда, где между стволами начиналось болото, а за болотом лес и немцы. Руки его были всё ещё красными, и когда он сжимал винтовку, пальцы скользили по прикладу, оставляя на дереве тёмные, влажные отпечатки. Он вытер ладонь о штанину, потом другую, но кровь уже въелась в складки кожи, в трещины на костяшках, под ногти.       Илья шёл и чувствовал за поясом тяжесть ножа. Рукоятка давила, напоминая о себе с каждым шагом, и Илья знал, что это напоминание будет с ним всё время, пока нож не вернётся к хозяину или пока он сам не привыкнет к этой тяжести настолько, что перестанет её замечать. Но пока он её замечал. Замечал, как навершие с выбитыми цифрами царапает кожу через гимнастёрку, как нож лежит там, где лежал все прошедшие сутки, но теперь лежит иначе.       Лес сомкнулся за ними. Взвод уходил в болото, оставляя за спиной четыре тела в серо-зелёной форме, которые лежали на мху, раскинув руки, уткнувшись лицами в землю, и комары уже кружили над ними, чуя кровь. Илья не оборачивался. Он смотрел в спину Корнеева и старался копировать его шаг — короткий, быстрый, бесшумный. Но ноги не слушались, сапоги чавкали, и каждый шаг казался выстрелом в тишине, которая сгущалась вокруг.