They don't know 'bout us /(Они ничего не знают о нас)

Глава 2

            Каждая рабочая неделя во всём НеоПхеньяне начиналась с короткого информационно-просветительского фильма, который транслировался на больших экранах, расположенных по всей территории: на фасадах зданий, в рабочих помещениях, в коридорах жилых блоков. Иногда изображение просто проецировалось на любую подходящую ровную поверхность: на стену, на потолок, даже на пол в просторных холлах, где граждане собирались перед началом смены.             Содержание этих фильмов было всегда одним и тем же по структуре: сначала краткий курс истории, напоминавший гражданам, как и почему был основан НеоПхеньян, а потом следовали сообщения о принятых Кураторами важных решениях или изменениях в правилах или распорядке. Хотя такие изменения случались редко, потому что жизнь Общества устоялась и была налажена за семьдесят шесть лет существования города, и Кураторы предпочитали не вносить коррективов без крайней необходимости.             Утром в первый день недели, а у дней не было названий, чтобы не загружать граждан лишней информацией, как не было названий и у месяцев, были только номера. Говорили просто: сегодня первый день третьего месяца две тысячи сто двенадцатого года.  Тэхён приехал на электробусе на работу в свой пятый энергоблок одной из трёх электростанций НеоПхеньяна, самой крупной, которая обеспечивала энергией весь город и располагалась в восточной части, вдали от жилых секторов, чтобы вибрации и низкий гул работающих генераторов не мешали гражданам отдыхать в положенные часы.             Он переоделся в рабочий комбинезон, который, впрочем, не сильно отличался от его обычной одежды. Разве что он был сшит из более плотной ткани, защищающей от случайных искр и перепадов температуры, и комплектовался более закрытой обувью с толстой подошвой из того же переработанного пластика, но с дополнительными слоями амортизации. Комбинезон был того же бежевого оттенка, что и его повседневная рубашка, потому что оттенок в энергетическом секторе не менялся в зависимости от того, надевал ли гражданин рабочую или выходную одежду, цвет привязывался к сектору, а не ко времяпровождению.             В раздевалке энергоблока находились ещё несколько его коллег, потому что, хотя основной контроль за деятельностью электростанции осуществлял Спектр, способная отслеживать тысячи параметров одновременно и принимать решения быстрее любого человека,  небольшое количество обслуживающего персонала всё же требовалось, чтобы исключить ошибки, которые могла допустить техника. Чтобы выполнять те операции, которые автоматика пока не могла делать самостоятельно, например, замену изношенных механических узлов или ручную калибровку сенсоров после планового отключения. Тэхён и его коллеги переодевались рядом, не разговаривая и не глядя друг на друга, потому что общение в раздевалке не требовалось,  каждый знал свои обязанности, каждый знал своё рабочее место, которые находились довольно далеко друг от друга, и необходимость что-то обсуждать возникала только в случае нештатной ситуации. Сегодня была обычная рабочая неделя, и никаких нештатных ситуаций не ожидалось.             Когда все переоделись, Тэхён и его коллеги направились в специальный конференц-зал для собраний, такие помещения были в каждом секторе и использовались для еженедельных плановых встреч, на которых начальник смены доводил до сотрудников информацию о текущих задачах, изменениях в графиках и любых других рабочих вопросах, требующих устного обсуждения. Конференц-зал находился на том же этаже, что и раздевалка, и представлял собой прямоугольную комнату с длинным столом посередине, вокруг которого стояли стулья, привинченные к полу на одинаковом расстоянии друг от друга, чтобы каждый сотрудник мог сидеть, соблюдая предписанную дистанцию в полтора метра. Стены здесь были такими же бежевыми, как и везде, но без мониторов и пультов, только несколько встроенных динамиков для трансляции объявлений и большой экран на торцевой стене, который сейчас был тёмным.             Тэхён занял своё место, стул был с регулировкой высоты, но без подлокотников, потому что подлокотники считались лишним элементом, занимающим пространство и не несущим функциональной нагрузки,  и положил руки на стол перед собой, как делали все остальные сотрудники. Они сидели в тишине, не глядя друг на друга, и каждый был погружён в свои мысли, или просто находился в состоянии ожидания, когда внимание не фиксируется ни на чём конкретном. На столе перед каждым местом стояла бутылка с питьевой водой,  и Тэхён машинально открутил крышку и сделал небольшой глоток, потому что пить воду в начале рабочего дня было частью протокола поддержания гидратации, о котором напоминали в информационных сводках каждое утро.             Через несколько минут, когда все сотрудники энергоблока собрались и заняли свои места, на большом экране зажёгся свет, и начал транслироваться утренний информационный фильм. Тэхён приготовился слушать то, что слышал уже много раз, с лёгким, смещением внимания, которое позволяло ему воспринимать информацию, не затрачивая на это лишних ментальных ресурсов: уши слышали слова, мозг фиксировал знакомые комбинации, но он не вкладывал в это осознанного усилия, потому что текст был выучен наизусть ещё в школе, и каждое предложение было предсказуемо до мельчайших интонаций, хотя интонаций в голосе диктора, по сути, и не было.             Голос диктора был ровным, нейтральным, без каких-либо эмоциональных изменений,  таким же, как голоса в динамиках медблока, в объявлениях столовой, в системах оповещения на улицах. Этот голос рассказывал историю, которую знал каждый гражданин НеоПхеньяна с детства, потому что эту историю транслировали в школах, в жилых блоках, на рабочих местах, во время обязательных информационных сессий. Она была основой всего их существования, фундаментом, на котором держались правила, порядок, сама необходимость приёма препарата «БиТи-7» и существования Общества в том виде, в котором оно было. Тэхён слушал этот голос и одновременно краем глаза замечал, как его коллеги сидят неподвижно, с одинаковыми нейтральными выражениями лиц, и никто из них не шевелится, не отвлекается, не проявляет никаких признаков того, что этот фильм кажется им скучным или излишним. Они просто сидели и слушали, потому что это было частью распорядка, а распорядок не обсуждается и не оценивается, он просто выполняется.             Диктор говорил о том, что когда-то, до основания НеоПхеньяна, на земле произошла Великая Война, так её называли в фильмах, с большой буквы, хотя никто из граждан не знал и не мог бы объяснить, почему она была великой. В результате этой войны жизнь за пределами их города полностью погибла. Территории, которые раньше были населены другими людьми, стали непригодными для существования: они были заражены токсичными веществами, радиацией или чем-то ещё, о чём диктор не вдавался в подробности, и теперь за пределами защитных куполов и очистительных систем НеоПхеньяна нет ничего, кроме пустоты и смерти. Чтобы это никогда не повторилось, говорилось в фильме, Кураторы — те, кто выжил после войны и обладал необходимыми знаниями, построили новое Общество, справедливое и мирное, где все люди в равных условиях живут друг с другом без конфликтов, без разногласий, без разрушительных эмоций, которые когда-то привели к войне.             Тэхён слушал эти слова и не испытывал ничего: ни гордости, ни страха, ни благодарности. Для него это была просто информация, такая же, как технические характеристики генераторов или график планового обслуживания оборудования. Диктор продолжал: в НеоПхеньяне каждый гражданин с рождения получает всё необходимое для жизни: еду, одежду, жильё, медицинское обслуживание, образование, работу. Взамен от гражданина требуется только одно: соблюдать правила, помогать другим гражданам во всём, что не противоречит правилам, и работать на благо Общества. «Мы строим счастливое будущее», говорил диктор, и Тэхён знал, что слово «счастливое» здесь просто часть формулы, потому что он и никто из других граждан не понимал до конца значение этого слова. Никто никогда не испытывал счастья и не мог бы отличить его от других состояний, но в фильмах это слово повторялось регулярно, видимо, для полноты картины.             Особое внимание в информационном фильме уделялось дисциплине и ответственности: граждане призывались соблюдать порядок во всём: в одежде, в поведении, в общении, в выполнении рабочих обязанностей, потому что порядок был основой их безопасности и процветания. Кроме того, диктор напоминал о необходимости сообщать о гражданах, заражённых инфекцией СЭП, если по какой-то причине датчики и камеры Спектра не зафиксировали заболевание своевременно. «Забота о здоровье Общества — долг каждого гражданина», говорилось в фильме, и Тэхён воспринимал это как инструкцию, чёткую и не требующую сомнений и рассуждений. Если он увидит у кого-то из коллег или соседей признаки заражения: расширенные зрачки, дрожь в руках, необычную мимику, слишком быструю или слишком медленную речь, он должен немедленно сообщить об этом по специальному каналу связи, не вступая с заболевшим в лишние контакты и не пытаясь помочь самостоятельно, потому что помочь такому гражданину уже нельзя, а можно только предотвратить распространение инфекции.             Рассказать, что произошло на самом деле, Тэхён не мог, потому что никто из граждан не знал правды: информационные фильмы транслировали одну и ту же версию событий на протяжении всех семидесяти с лишним лет, и эта версия была единственной, которую Тэхён когда-либо слышал. Но если бы кто-то, например, один из Кураторов или учёных, которые наблюдали за экспериментом извне, захотел описать реальную историю НеоПхеньяна, этот рассказ звучал бы иначе.             В две тысячи тридцать четвёртом году произошла великая трагедия — Вторая корейская война, которая привела к страшным жертвам и большим разрушениям на Корейском полуострове. Коалиция, состоявшая из Китая и Южной Кореи, нанесла превентивные бомбардировки по территориям, на которых в те времена располагалось государство КНДР, и применение ядерного оружия в ходе этих бомбардировок привело к гибели девяноста процентов жителей Северной Кореи. Более половины территорий бывшей КНДР оказались непригодными для проживания, потому что были заражены радиацией, токсичными отходами вооружений и продуктами распада, которые делали невозможным ведение сельского хозяйства, строительство жилья или просто длительное нахождение человека на открытом воздухе без специальной защиты. Все оставшиеся территории, которые ещё можно было использовать, были поделены между Китаем и Южной Кореей и вошли в состав их государств. Северокорейцы, оставшиеся в живых, а это были преимущественно дети и молодёжь, потому что взрослое население погибло в первую очередь, стали гражданами этих стран, расселившись по их территориям и ассимилировавшись в местные общества.             Через два года после окончания войны, в две тысячи тридцать шестом, учёными одной из крупных государственных корпораций Китая было принято решение о смелом эксперименте. На территории одного из немногих не заражённых районов старого Пхеньяна, который чудом уцелел после бомбардировок и не пострадал от радиационного заражения, была основана колония-поселение из добровольцев, преимущественно молодых людей, которые хотели участвовать в эксперименте. Цель эксперимента формулировалась так: построение общества без конфликтов, где все люди равны и вместе живут мирно, без войн, без насилия, без тех разрушительных эмоций, которые, по мнению учёных, и привели к катастрофе. Первые поселенцы, их было около тысячи человек, дали согласие на участие в эксперименте добровольно, понимая, что они отрезают себя от внешнего мира, и что их жизнь и жизнь их потомков будет проходить под постоянным наблюдением.             Спустя несколько месяцев после основания поселения был разработан прототип первого препарата, который назвали «БиТи-1» — сокращение от «Блокиратор Торможения», хотя точное значение аббревиатуры знали только учёные. Препарат был предназначен для подавления прежде всего негативных эмоций и чувств испытуемых: гнева, страха, тревоги, обиды, раздражения, потому что именно эти эмоции считались главными виновниками войн и конфликтов. Первые испытания показали, что препарат работает, но у него были побочные эффекты: вместе с негативными эмоциями подавлялись и позитивные: радость, удовольствие, привязанность, но это сочли приемлемой платой за мир и стабильность внутри поселения. Время шло, люди росли, поколения сменяли друг друга, и учёные, которые продолжали наблюдать за колонией из внешнего мира, совершенствовали свои препараты, выпуская новые версии — «БиТи-2», «БиТи-3», и так до «БиТи-7», который использовался сегодня.             НеоПхеньян тем временем разрастался. То, что начиналось как небольшая колония на тысячу человек, превратилось в город с чёткими секторами, энергоблоками, жилыми корпусами, медицинскими центрами и школами. Вместо первоначальной тысячи теперь здесь жили около двадцати тысяч граждан, и все они, включая Тэхёна, родились уже внутри эксперимента, никогда не знали другой жизни и не подозревали, что за пределами их города существует что-то ещё, кроме пустоты и заражённых территорий, о которых рассказывали в информационных фильмах.             Город был устроен максимально рационально: всё пространство делилось на функциональные зоны: жилые сектора, промышленные зоны, образовательные учреждения, медицинские блоки, сельскохозяйственные фермы, потому что город должен был обеспечивать себя продовольствием, очистные сооружения и электростанции. Каждый квадратный метр был спланирован так, чтобы исключить неэффективное использование пространства, и каждый гражданин знал, где его место, когда ему нужно работать, отдыхать, есть, спать и проходить медицинские процедуры.             Управлял всем этим Спектр — централизованная система контроля, которая собирала данные с тысяч камер, датчиков и сенсоров, анализировала их и принимала решения, которые раньше, до эксперимента, принимали люди. Спектр следил за здоровьем граждан, за их перемещениями, за их мимикой и голосом, за температурой воздуха в модулях и давлением в трубах, за работой генераторов и уровнем запасов на складах и за многим другим. Кураторы, небольшая кучка людей, кто стояли над Спектром и имел доступ к его настройкам и к внешнему миру, появлялись в информационных сводках только голосами, без изображений, и отдавали распоряжения, которые Спектр транслировал гражданам. Никто из живущих в НеоПхеньяне никогда не видел Куратора вживую, но все знали, что Кураторы существуют и что они заботятся о благополучии Общества.             Эксперимент продолжался, учёные во внешнем мире фиксировали данные, анализировали результаты, писали отчёты и ждали, когда поколение за поколением граждан, выросших на подавителях, покажет, можно ли построить общество без конфликтов путём химического вмешательства в человеческую психику. Тэхён, разумеется, ничего этого не знал. Он сидел в конференц-зале пятого энергоблока, слушал информацию, которую знал и думал только о том, что через четыре часа у него будет перерыв на обед, а через восемь — конец рабочей смены, и он вернётся в свой модуль, ляжет на кровать и будет слушать умиротворяющую музыку, пока не наступит время следующего приёма пищи.             Речь диктора в информационном фильме прервалась сигналом оповещения, более высоким по частоте и прерывистым, с короткими паузами между звуковыми импульсами. Этот сигнал означал предупреждение о природном явлении: в НеоПхеньяне, который располагался в сейсмически активной зоне, время от времени случались небольшие землетрясения, и система «Спектр» научилась прогнозировать их за полчаса-час до начала толчков с достаточно высокой точностью. Тэхён слышал этот сигнал много раз за свою жизнь, землетрясения происходили здесь довольно часто, примерно раз в два-три месяца. Поэтому, когда сигнал прозвучал, он не обратил на него особого внимания, лишь мысленно отметил, что через некоторое время придётся на время прервать работу и встать в дверном проёме, как предписывал протокол безопасности.             Через полчаса землетрясение действительно началось, когда все работники энергоблока уже разошлись по своим местам и занимались плановым обслуживанием оборудования. Первый толчок был слабым, едва заметным — пол под ногами чуть качнулся, как будто кто-то очень большой и тяжёлый прошёлся по соседнему помещению. Тэхён, как и другие сотрудники, спокойно отошёл от своего пульта и направился к дверному проёму, который был обозначен в инструкции как самое безопасное место в зале управления. Паники не было не только потому, что все знали, что делать, но и потому, что действие препарата гарантировало отсутствие тех реакций, которые могли бы помешать чёткому выполнению протокола: никто не кричал, никто не бежал, никто не хватал коллег за руки в поисках поддержки. Все двигались ровно, без лишней спешки, и Тэхён успел встать в дверной проём как раз в тот момент, когда второй толчок оказался сильнее первого.             Он не удержался на ногах, поскольку пол под ним дёрнулся вбок и одновременно вверх, и Тэхён потерял равновесие, пошатнулся и ударился головой о косяк двери. Он ударился правым виском, тем местом черепа, где кость тоньше всего и где ближе всего к поверхности располагаются структуры мозга, отвечающие за эмоциональную обработку. Тэхён, конечно, не знал этого, потому что анатомию изучал только в объёме, необходимом для работы с медицинским оборудованием электростанции, и никогда не интересовался, за что отвечает та или иная зона коры. Удар был сильным настолько, что перед глазами у Тэхёна на мгновение вспыхнула белая вспышка, а затем всё поплыло, звуки стали приглушёнными, будто он слушал их через толстую стену, и он даже немного потерял сознание, хотя промежуток времени, в течение которого он не мог зафиксировать свои мысли и ощущения, был очень коротким, он не мог бы сказать точно сколько.             Когда он пришёл в себя, первое, что он сделал, провёл рукой по голове в том месте, где ударился, и проверил, нет ли крови. Крови не было, только небольшая припухлость, которая начала формироваться под кожей, и лёгкая боль, пульсирующая, которая расползалась от места удара по всей правой половине головы. Тэхён нажал кнопку на своём нагрудном коммуникаторе и ровным голосом сообщил по радиосвязи, которая была доступна всем сотрудникам энергоблока и диспетчерскому центру: «Гражданин V301290, лёгкая травма головы в результате толчков. Крови нет, сознание не терял» — он решил не сообщать о потере сознания, потому что она была очень короткой и, как он рассудил, не имела значения — «не считаю травму серьёзной, от медицинской помощи отказываюсь, продолжаю выполнять обязанности». Диспетчер подтвердил принятие сообщения сухим «Принято», и Тэхён, слегка пошатываясь, вернулся на своё место, чтобы дождаться окончания толчков и проверить, не сбились ли настройки оборудования.

****

            В то же самое время, примерно за десять минут до того, как начались первые толчки, Чонгук находился на своём рабочем месте. Он работал в лаборатории по разработке препаратов, одном из подразделений медицинского сектора, где создавали и тестировали новые версии подавителей, а также разрабатывали удобрения для сельскохозяйственных ферм, лекарства для лечения редких заболеваний и различные биодобавки, которые добавляли в пищу для поддержания здоровья граждан.             Чонгук был обычным сотрудником, его задача заключалась в подготовке образцов для анализа, калибровке оборудования и документировании результатов тестов, работа, требующая внимательности, но не творчества. В лаборатории работало ещё несколько человек, и Чонгук общался с ними по рабочим вопросам: никаких лишних слов, никаких споров, никаких попыток настоять на своём. Если возникал вопрос, например, о том, какой раствор использовать для очистки реактора или в какой последовательности запускать тесты, сотрудники обсуждали его спокойно, приходили к единому мнению без дискуссий и расходились выполнять свои задачи. Конфликтов в лаборатории не возникало никогда не потому, что препарат делал конфликты невозможными: не было раздражения, не было желания доказывать свою правоту, не было обиды, если чьё-то предложение отвергали, лишь принятие и спокойствие.             После объявления,и перед тем как началось землетрясение, коллеги ушли в соседнее помещение за расходными материалами и Чонгук остался в лаборатории один, на несколько минут он оказался в полной тишине, если не считать низкого гула вентиляции и периодических щелчков остывающего оборудования. Он сидел за своим рабочим столом, перебирая в уме показатели вчерашних анализов, и вдруг понял, что его рука сама собой потянулась к ящику стола, где в маленьком пластиковом контейнере, под слоем ваты, лежали таблетки, которые он взял из лабораторного запаса две недели назад.             Он не должен был их брать, они не были предназначены для граждан, их использовали для калибровки оборудования и тестирования реактивов. После той ночи, когда он проснулся от того, что его сердце колотилось так сильно, что он отчётливо видел пульсацию на собственных запястьях, он понял, что ему нужно что-то, чего не давали на Процедуре. Он взял успокоительные таблетки, как было написано на этикетке, и спрятал их в ящик. Одну он принял в ту же ночь, и через час его тело вернулось в нормальное состояние: пульс выровнялся, дыхание углубилось, напряжение в плечах исчезло.             Чонгук надеялся, что последняя Процедура, которую он прошёл несколько дней назад, исправит то, что с ним происходило. Он ждал этого с прошлого месяца и внутри него теплилось ожидание: сейчас подействует, сейчас всё вернётся в норму, сейчас его тело перестанет вести себя так, будто оно принадлежит кому-то другому. Но Процедура не помогла, ну или помогла, но не полностью. Чонгук не мог сказать точно, потому что он не знал, как должно выглядеть «нормально», ведь он уже не был «нормальным» с того момента, как впервые заметил, что его пульс учащается без причины. Это началось после прошлой Процедуры, два месяца назад, и с каждым разом становилось только заметнее. Он не сообщил медикам, потому что боялся. Да, он мог назвать это словом «боялся», хотя подавители должны были блокировать и страх, но, видимо, они работали уже не так хорошо, как раньше, и он надеялся, что это пройдёт само. Иррационально надеялся, потому что знал из информационных сводок: СЭП не проходит сама.             И в этой тишине, Чонгук почувствовал то же самое, что уже начинал узнавать и бояться: его сердце начало биться чаще, и он заметил это, потому что обычно пульс у него был очень ровным, но в последнее время любое ускорение теперь не просто привлекало внимание, а вызывало смутное, почти неощутимое напряжение где-то внутри. Удары стали сильнее, толчками отдаваясь в грудь и в шею, и Чонгук машинально провёл пальцами по шее, по тому месту, где был укол, и подумал: «Не помогло». Ладони стали влажными, хотя температура в лаборатории была обычной, и он не выполнял никакой физической работы. Воздух, который он вдыхал, казался недостаточным, как будто лёгкие не могли получить столько кислорода, сколько требовалось. Он сделал несколько глубоких вдохов, но это не помогло, он знал, что не поможет, потому что уже пробовал раньше. Мышцы плеч и шеи напряглись сами собой, и Чонгук заметил, что его челюсть сжата, он специально разжал её, но через несколько секунд она сжалась снова.             Он знал, как это называлось. В информационных сводках об инфекции СЭП описывали именно это: страх, тревога, неконтролируемые физиологические реакции на отсутствующую угрозу. Но он не мог быть заражён, ведь он только что прошёл Процедуру, и препарат должен был действовать ещё три с половиной недели. Разве что препарат перестал действовать на него и его организм выработал устойчивость. Возможно то, что с ним происходило, уже не мог исправить ни один укол.             Чонгук отбросил эти мысли не потому, что они были неправильными, а потому, что они вели в тупик, из которого не было выхода, кроме одного, и тот выход назывался «Санитариум» и «тело Серого». Он не хотел становиться Серым. Он хотел, чтобы это прекратилось, поэтому он быстро открыл ящик стола, достал пластиковый контейнер, вынул оттуда таблетку и проглотил её, запив водой из бутылки, которая стояла на столе. Таблетка была маленькой, почти безвкусной, и Чонгук знал, что она не лечит, она только подавляет симптомы на несколько часов. Но эти несколько часов давали ему возможность работать, сидеть спокойно, не смотреть на дверь каждые несколько секунд и не прислушиваться к звукам, которые не имели значения.             Он попытался проанализировать, что могло вызвать это состояние сейчас, потому что анализ отвлекал его от самого состояния. Температура воздуха была нормальная, еда на завтрак — стандартная, расписание — не нарушено, коллеги скоро вернутся. Никакой видимой причины. Но его тело продолжало реагировать так, будто что-то было не так, будто где-то рядом находилась угроза, которую он не мог увидеть. Чонгук закрыл ящик стола, убедился, что контейнер лежит на месте, прикрыл сверху какими-то бумагами, и подумал, что у него осталась не так много таблеток, а до следующей Процедуры — двадцать с лишним дней. Этого не хватит, ему нужно будет взять ещё, но если его заметят, если кто-то из коллег увидит, что он берёт препараты, не предназначенные для граждан, вопросы будут неизбежны. А вопросы приведут к проверке, а проверка — к датчикам Спектра, которые заметят расширенные зрачки и учащённый пульс, которые зафиксируют те самые отклонения, которые он так старательно скрывал. Чонгук знал, что это игра, которую он не может выиграть, но он продолжал в неё играть, потому что альтернативой было сдаться, а сдаться означало признать, что он уже мёртв.             Начались толчки, и когда пол под ногами качнулся в первый раз, Чонгук вдруг понял, что его тело, кажется, знало о землетрясении раньше, чем система «Спектр» объявила тревогу. Это было необъяснимо, и он отбросил эту мысль как не имеющую смысла, но странное состояние, которое он испытывал до толчков, после начала землетрясения почему-то немного ослабло. Возможно, потому что таблетка начала действовать, а возможно, потому что его тело нашло объяснение для того напряжения, которое не могло найти выхода. Он встал в дверной проём, как предписывал протокол, и подумал о том, что таблеток осталось на одну неделю, а может быть, на две, если он не найдёт способ достать ещё. И ещё он подумал о том, что прошлая Процедура не помогла, и эта не помогла, и следующая, вероятно, тоже не поможет, и что он не знает, сколько ещё сможет скрывать то, что с ним происходит. Но он будет скрывать, потому что другого выбора у него не было.

****

            После того как толчки полностью прекратились и система «Спектр» подтвердила, что опасность новых колебаний миновала, начальник смены, гражданин K230481, отдал Тэхёну распоряжение спуститься на самый нижний подземный уровень энергоблока, в техническое помещение, где хранился инвентарь, инструменты и запасные части для оборудования, чтобы проверить, всё ли в порядке с коммуникациями. Землетрясения, даже небольшие, иногда вызывали смещение кабельных трасс или повреждение изоляции, и, поскольку основной контроль за состоянием коммуникаций осуществлялся автоматически, присутствие человека требовалось только для визуального осмотра тех мест, где датчики могли дать сбой из-за вибраций.             Тэхён знал, что на нижнем техническом ярусе радиосвязь работала плохо — стены там были толстыми, армированными, и сигнал часто прерывался или пропадал вовсе, поэтому, прежде чем спускаться, он переключил свой нагрудный коммуникатор на режим повышенной мощности, хотя и понимал, что это вряд ли поможет. Он спустился по узкой металлической лестнице, которая вела на три пролёта вниз, минуя два промежуточных уровня, где располагались насосные станции и распределительные щиты, и оказался в длинном низком коридоре с бетонными стенами, выкрашенными в тот же бежевый цвет, что и всё остальное в городе, но здесь краска уже облупилась в некоторых местах, и сквозь неё проглядывал серый бетон.             Коридор освещался редкими светильниками, встроенными в потолок, но часть из них, видимо, пострадала от толчков и мигала неровным светом, создавая впечатление, что воздух в коридоре то сгущается, то редеет. Тэхён прошёл до конца, открыл тяжёлую металлическую дверь в техническое помещение и начал осмотр.  Он обнаружил несколько нарушений: один из кабелей связи, идущий от основного распределительного щита к системе аварийного оповещения, был перебит — видимо, острый край сдвинувшейся металлической конструкции перерезал изоляцию и медные жилы. Два крепления, удерживающих воздуховоды на стене, оторвались, так что воздуховоды теперь висели под небольшим углом, хотя сами оставались целыми.             Тэхён аккуратно записал все повреждения на свой планшет, сфотографировал их с разных ракурсов, как требовала инструкция, и уже собрался выходить, чтобы подняться наверх и доложить начальству, когда его взгляд случайно упал на дальний угол помещения, за высоким шкафом с инструментами, где стена выглядела как-то иначе, чем в остальных местах. Он подошёл ближе и увидел, что часть бетонной стены обвалилась, открыв небольшой проход, которого раньше здесь не было, а в углу пола, прямо под обвалом, образовалась небольшая трещина-расщелина, уходящая в темноту. Проход был в сторону, за стену, и за ним виднелась массивная дверь из тёмного металла, покрытая слоем пыли и паутины.             Тэхён всегда был немного более любопытным, чем его сверстники, хотя воспитатели в Ячейке и школе отмечали это качество как допустимое отклонение от нормы, не требующее коррекции, потому что любопытство в разумных пределах помогало гражданам лучше выполнять свою работу, особенно такую, где требовалось находить неочевидные неисправности. И сейчас это качество сработало: ему стало интересно, что находится за этой дверью, почему о ней никто никогда не упоминал в инструкциях и схемах энергоблока, и почему она оказалась скрыта за стеной, которую, судя по всему, возвели уже после того, как дверь была установлена.             Он достал планшет, открыл схему помещений энергоблока — на ней этого пространства не было, только глухая стена, отмеченная как несущая, без каких-либо обозначений. Тэхён подумал несколько секунд, потом нажал кнопку на коммуникаторе и вызвал начальника смены. Связь была плохой, голос начальника прерывался, но основные слова Тэхён разобрал: «Всё в норме?» — спросил начальник. «Всё в норме, — ответил Тэхён. — Небольшие повреждения кабеля, я зафиксировал. Связь некачественная, поднимусь и доложу подробно». Начальник подтвердил, и Тэхён отключил связь.             Он не стал подниматься, а вместо этого он протиснулся в узкий проход между обвалившейся стеной и шкафом, подошёл к двери и попробовал её открыть. Дверь не поддалась, она была заперта, но замок, старый, механический, без электроники, оказался настолько изношенным, что после нескольких попыток повернуть ручку и одновременно надавить плечом Тэхён услышал хруст и щелчок, и дверь медленно, со скрипом, открылась внутрь. За ней было совсем темно, без всякого освещения, и Тэхён достал из кармана комбинезона небольшой фонарь, который носил с собой на случай аварийных ситуаций. Он включил его, и узкий луч света вырезал из темноты кусок пространства. Он шагнул внутрь.             Перед ним оказался длинный коридор, стены которого были сложены из старого, пожелтевшего бетона, без следов краски, без пластиковых панелей, без встроенных светильников. Пол был неровным, местами выщербленным, и Тэхёну пришлось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Коридор вёл в какие-то помещения, Тэхён насчитал три двери по правой стороне и одну в торце, и он решил осмотреть их все, потому что теперь, когда он уже нарушил инструкцию, не доложив о находке, не имело смысла останавливаться на полпути.             Первая комната, в которую он зашёл, оказалась заброшенным офисом или кабинетом: здесь стояла старинная мебель, которую Тэхён никогда раньше не видел: деревянный стол с резными ножками, стулья с высокими спинками, обитые чем-то мягким и тёмным, и несколько шкафов, заполненных бумажными книгами, документами в папках, картонными коробками, на которых были надписи на языке, который Тэхён не очень понимал. На столе стоял компьютер: Тэхён узнал его по форме монитора и системного блока, потому что такие компьютеры показывали в информационных фильмах про старые времена. Очень старый, с выпуклым экраном и клавиатурой, соединённой с системным блоком шнуром. Всё было покрыто толстым слоем пыли, и Тэхёну показалось, что в этом помещении не ступала нога человека уже много десятилетий, возможно, с самого основания НеоПхеньяна. Он провёл пальцем по столешнице, и палец стал серым от пыли, и ощутил подушечками что-то вроде мелких песчинок, которые осели на коже.             Вторая комната была почти пустой, и Тэхён не сразу понял, для чего она могла использоваться. В ней стояли две узкие кровати с металлическими рамами, тонкие матрасы, серые одеяла, сложенные в строгие прямоугольники, и небольшой стол со стулом, привинченными к полу, на столе ничего не было. На двери, которая вела из этой комнаты обратно в коридор, было маленькое окошко с решёткой, и Тэхён, заглянув в него перед тем, как войти, понял, что смотреть через него можно было только снаружи внутрь, но не наоборот, стекло было устроено так, что тот, кто находился в комнате, не мог видеть, что происходит снаружи, только слышать звуки.             Тэхён подумал, что это очень странное помещение, не похожее ни на жилые модули, ни на рабочие пространства, ни на технические комнаты, и у него не было никакого опыта, чтобы понять, для чего такие комнаты строят. Он постоял посреди этой комнаты несколько секунд, водя лучом фонаря по стенам, на которых не было никаких надписей или рисунков, только гладкая, выцветшая краска, и решил, что нужно двигаться дальше, потому что в конце коридора осталась ещё одна дверь, и он не знал, сколько времени у него есть, прежде чем начальник начнёт его искать.             Он вышел из второй комнаты и прошёл дальше по коридору, который становился всё уже и ниже, потолок теперь почти касался макушки, и Тэхёну пришлось слегка наклонить голову, чтобы не удариться о выступающую бетонную балку. Третья дверь, которую он открыл, вела в маленькую комнатку без окон, похожую на кладовую или склад: всё пространство от пола до потолка было заставлено картонными коробками, поставленными друг на друга в несколько рядов, так что между ними оставались только узкие проходы, достаточные для одного человека. Воздух здесь был спёртым, сухим, пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё, что Тэхён не мог определить, возможно, ржавым металлом или высохшим клеем. Он включил фонарь поярче и начал осматривать коробки, читая надписи, которые были нанесены чёрным маркером на их бока.             Коробок было много, и на большинстве из них стояли пометки, написанные от руки неровными, торопливыми буквами: «изъято», «контрабанда», «уничтожить», «не подлежит распространению», «хранение до особого распоряжения». Некоторые пометки были датированы, Тэхён увидел цифры, которые ничего ему не говорили: 2018, 2023, 2027, и понял, что эти коробки стояли здесь, в этом подвале, ещё до того, как был построен энергоблок. Ему стало интересно, что же там может быть внутри, и он, осмотревшись и убедившись, что его никто не видит, хотя кого здесь можно было увидеть, кроме него самого, открыл ближайшую коробку, аккуратно отогнув клапаны, которые держались на честном слове.             Внутри лежали глянцевые картинки, яркие, такого насыщенного цвета, какого Тэхён никогда не видел в своей жизни, потому что все цвета в НеоПхеньяне были приглушёнными, бежево-серыми, с редкими вкраплениями бледно-голубого в санитарных помещениях. Это были не просто отдельные фотографии, а целые журналы и плакаты, сложенные в стопки и переложенные друг с другом, чтобы поместилось больше. На обложках крупными буквами было напечатано что-то на малознакомом языке, но некоторые слова Тэхён всё же смог разобрать, потому что они были написаны на том же алфавите, что и в НеоПхеньяне, просто складывались в непривычные комбинации: «BTS», «Wings», «Love Yourself», «Young Forever». Что эти слова значили, он не понимал, но они были напечатаны красивым шрифтом, с завитушками и тенями, и иногда сопровождались датами.             На картинках были изображены люди, похожие на граждан НеоПхеньяна, те же пропорции тела, те же лица без явных дефектов, но одетые и выглядевшие совершенно иначе, странно, почти пугающе. Тэхён достал один из журналов и начал медленно листать, разглядывая каждую страницу. На первой разворотной странице были сфотографированы семь молодых парней, примерно его возраста может моложе, они стояли в ряд на фоне какого-то старого здания с колоннами, одетые в длинные чёрные пальто с серебряными цепочками, свисающими с воротников. У всех у них были яркие волосы: один с пепельно-голубыми, другой с розовыми, третий с серебристыми, четвёртый с тёмно-красными, а у остальных — чёрные, но с цветными прядями.             На их лицах была краска: чёрные линии вокруг глаз, блестящие тени на веках и губах, и Тэхён никак не мог понять, зачем кому-то красить лицо. У некоторых были какие-то маленькие предметы вставленные в уши, явно прямо сквозь плоть, длинные, свисающие почти до плеч, с подвесками в форме крестов или сердец. На пальцах он заметил какие то предметы похожие на ободки, по несколько штук на каждой руке, широкие и узкие, с камнями и без. На запястьях тоже были похожие предметы но шире, крупнее, некоторые из тонких цепочек, некоторые из плотной чёрной ткани с металлическими застёжками.             Тэхён перевернул страницу, и увидел был крупный план одного из парней, с розовыми волосами. Он смотрел прямо в камеру, и его глаза были подведены чёрным так сильно, что казалось, будто вокруг них нарисованы крылья. Губы у него были ярко-красными, и он слегка улыбался как-то иначе: уголки губ подняты выше, зубы видны, и в глазах что-то такое, чего Тэхён не мог описать. Рядом с фотографией был напечатан текст на том же незнакомом языке, и в нём несколько раз повторялось слово «Jimin». Тэхён предположил, что это, возможно, имя этого человека.             Дальше были фотографии других парней: один с тёмно-красными волосами и широкой улыбкой, показывающей ровные белые зубы — под фотографией было написано «Jin»; другой с пепельно-голубыми волосами и серьгой в виде маленькой луны — «V»; третий с серебристыми волосами и очень серьёзным выражением лица — «JК»; четвёртый с чёрными волосами и ямочками на щеках — «RM»; пятый с чёрными волосами и острой линией челюсти — «Suga»; шестой с чёрными волосами и широкими скулами — «J-Hope». Они были на каждой странице: то все вместе, танцующие на сцене в ярких костюмах, то по отдельности, сидящие в креслах или стоящие у стен, то парами, обнявшись или положив руки на плечи друг другу.             В одном из журналов был разворот, на котором они были сфотографированы в очень странных костюмах: на одном были надеты чёрные крылья за спиной, на другом — корона из шипов, на третьем — длинная мантия, расшитая золотом, на четвёртом — повязка на глазу. Они напоминали персонажей из притч или старых легенд, но Тэхён не знал никаких легенд, кроме тех, что рассказывали в информационных фильмах. Заголовок на этом развороте гласил: «Wings Tour 2017, фото с выступления в Сеуле». Тэхён не знал, что такое «тур» и что такое «выступление», и где находится этот Сеул, возможно, это было название какого-то места за пределами НеоПхеньяна, которое существовало раньше, но он не был уверен.             Другой журнал был посвящён только одному из них, которого звали Jimin. На обложке он был сфотографирован в чёрной рубашке, расстёгнутой до середины груди, с цепочкой, свисающей на открытую кожу. Его волосы были не розовыми, а пепельно-русые, и он смотрел куда-то в сторону, полуприкрыв глаза. Внутри были десятки фотографий: он улыбается на сцене, он серьёзно смотрит в камеру, он сидит на стуле, обхватив колени руками, он танцует в окружении других парней, и на всех фотографиях он выглядел так, будто ему было хорошо или, по крайней мере, будто он не испытывал никаких проблем.             Тэхён перевернул ещё несколько страниц и наткнулся на плакат, сложенный в несколько раз и вложенный между страницами. Он развернул его, плакат был большим, почти в половину его роста, и на нём были изображены все семеро, сидящие на крыше какого-то здания на фоне закатного неба. Их волосы развевались на ветру, они улыбались, и один из них, которого звали V, показывал рукой какой-то знак. Внизу плаката было напечатано: «BTS — ARMY — FOREVER». Тэхён не знал, что значит «ARMY», но слово «FOREVER» он понял — «навсегда». Это слово встречалось в информационных фильмах, когда говорили о мире и стабильности Общества.             Он долго смотрел на этот плакат, водя пальцами по глянцевой поверхности, и не мог отвести взгляд. Эти семеро парней выглядели благополучно, хоть и очень странно, улыбаясь так широко и открыто. Тэхён никогда не видел таких улыбок в НеоПхеньяне. Он никогда не видел, чтобы кто-то обнимал другого, или клал руку на плечо, или смеялся, показывая зубы. В их мире не было места для таких жестов, они были избыточными, неэффективными, возможно, даже опасными, потому что могли вызвать ненужные привязанности. Но глядя на этих людей с картинок, Тэхён поймал себя на мысли, что ему, наверное, хотелось бы узнать, что значит улыбаться так, как улыбаются они. Потом он отогнал эту мысль, потому что она была бессмысленной и не имела отношения к его жизни. Он аккуратно сложил плакат, положил его обратно в журнал, закрыл коробку и поставил её на место, стараясь не оставить следов. Но образы семерых парней с разноцветными волосами и яркими улыбками остались в его голове, и он понял, что не сможет их забыть, даже если захочет.             В этой же коробке Тэхён нашёл и сами вещи, которые были изображены на картинках: маленькие металлические кольца, которые можно было надеть на палец, но они были слишком узкими и неудобными, чтобы в них работать; парные предметы с застёжками, которые крепились к мочке уха и свисали вниз, мешая движению головы; ободки для рук и шеи из тонких цепочек, которые звенели при малейшем прикосновении; и ещё какие-то мелкие предметы, значки, булавки, пластиковые карточки с изображениями тех же людей. Тэхён подержал кольцо в руке, повертел его перед фонарём, оно блестело, хотя металл был явно дешёвым, потому что на нём уже появились тёмные пятна окисления, и положил обратно. Он не знал, для чего все эти вещи нужны, не понимал, зачем кому-то надевать на себя предметы, которые не согревают, не защищают, не помогают работать и даже не идентифицируют гражданина, потому что никаких номеров или отметок на них не было. Это были просто лишние детали, и Тэхён не мог придумать ни одной причины, по которой разумный человек мог бы захотеть их использовать.             Он открыл следующую коробку, стоявшую рядом, и содержимое оказалось совсем другим. Здесь лежали бумажные листы, не картинки, а тексты, напечатанные на тонкой пожелтевшей бумаге, и на многих из них были фотографии старого мужчины с густыми чёрными волосами, зачёсанными назад, и в тёмном костюме с блестящей звёздочкой на воротнике. Тэхён не знал, кто этот человек, но тексты под фотографиями были написаны на том же языке, что и информационные фильмы, и он смог прочитать отдельные слова и фразы: «свержение», «режим», «Ким Чен Ын», «диктатура», «свобода», «объединение Корей».             Некоторые листы были в виде листовок или плакатов с призывами, напечатанными крупными красными буквами: «Долой!», «Хватит терпеть!», «Мы объединимся!». Другие были похожи на статьи из газет или журналов, с длинными колонками текста, в которых описывались какие-то события, даты, имена людей, которых Тэхён никогда не слышал, и требования изменить существующий порядок вещей. Третьи были более официальными, с печатями и подписями, возможно, какие-то отчёты или протоколы собраний, но Тэхён не мог разобрать их смысл, потому что многие слова были ему незнакомы, а контекст отсутствовал полностью.             Он понял только одно: эти материалы призывали к тому, чтобы свергнуть какой-то старый порядок, который существовал до войны, и объединить две Кореи — Северную и Южную, о которых он слышал в информационных фильмах, но всегда в контексте того, что они воевали друг с другом и уничтожили себя. Зачем кому-то было нужно объединять то, что уже не существовало, и свергать то, что давно погибло, Тэхён не понимал. Скорее всего, эти материалы были созданы до войны, когда ещё были люди, которые верили в такие вещи. Тэхён не знал точно, и у него не было способа это проверить.             Он закрыл коробку и огляделся. Все эти вещи: яркая одежда, украшения, картинки с незнакомыми людьми, политические листовки, были абсолютно чуждыми тому миру, в котором он вырос. В школе, куда Тэхён пошёл в шесть лет и где учился следующие четыре года, все граждане получали необходимый минимум образования: их учили писать и читать бегло, без ошибок, но без лишнего углубления в литературу. Из литературы оставили только притчи: короткие, миролюбивые и смиренные истории о том, как важно жить в гармонии с другими, не спорить, не завидовать, не желать чужого. Их учили математике: арифметике, основам алгебры и геометрии, настолько, чтобы они могли выполнять расчёты, необходимые в их будущей профессии; их учили логике — как анализировать информацию, делать выводы, отделять важное от неважного. Их учили эстетике, но только в том смысле, чтобы они понимали, что такое гармония форм и цветов, и могли отличить аккуратно сделанную вещь от неаккуратной; их учили искусству, но только в форме тех же притч, только визуальных, с изображениями мирной жизни, где все люди спокойны и довольны, и нет места страстям или конфликтам.             После четырёх лет общего образования, когда гражданам исполнялось десять лет, система «Спектр» на основе наблюдений и тестов определяла их склонности: кто-то лучше работал с числами, кто-то с механизмами, кто-то с растениями или животными, кто-то с людьми, и начиналось обучение профессии, которое длилось ещё шесть лет, до шестнадцати, после чего гражданин получал распределение на предприятие, соответствующее его специальности. В эти шесть лет давались и небольшие знания из разных сфер: немного истории, немного географии больше похожей на физику предметов и явлений окружающей среды, немного биологии, чтобы понимать, как работает тело и как поддерживать его в рабочем состоянии, немного физики и химии, чтобы понимать, как работают машины, механизмы и реакторы, чтобы у гражданина был необходимый минимум кругозора и общего развития. Но основной упор, конечно, шёл на профессию, на технологии, на порядок, потому что именно это обеспечивало стабильное функционирование Общества.             Тэхён никогда не читал книг, кроме учебных пособий и технических руководств, никогда не слушал музыки, кроме той умиротворяющей, что лилась из динамиков в его модуле, и никогда не видел картинок, кроме тех, что показывали в информационных фильмах и учебных материалах. Всё, что он нашёл в этой кладовой, было для него одновременно странным и притягательным. Странным, потому что не вписывалось ни в одну из известных ему категорий, и притягательным, потому что его любопытство требовало ответа на вопрос: зачем всё это было создано, кто это создал и почему эти вещи оказались здесь, в подвале под энергоблоком, с пометками «изъято» и «контрабанда»?             Он закрыл коробку с политическими материалами и огляделся. В помещении было тихо, только где-то далеко, возможно, в системе вентиляции, слышался ровный гул, и он напомнил Тэхёну, что он находится здесь уже довольно долго. Он взглянул на часы пластиковый ремешок на запястье, в который был встроен маленький дисплей, показывал, что прошло почти сорок минут с того момента, как он спустился в техническое помещение. Начальник смены, конечно, не будет его искать, у каждого были свои задачи, и Тэхён считался ответственным за этот участок, поэтому его отсутствие в течение часа никого не встревожило бы, но всё же он понимал, что задерживаться дольше не стоит. Кто-то мог спуститься за инструментом или запасными деталями, и тогда объяснять, почему он сидит в пыльном подвале с фонариком, было бы неудобно.             «Нужно возвращаться» — подумал Тэхён и уже направился к выходу, но на пороге остановился и ещё раз обвёл лучом фонаря ряды коробок. Их было много, очень много, и все они хранили в себе что-то, чего он никогда не видел и не знал. Он решил, что обязательно вернётся сюда завтра. У него был повод, он мог сказать, что кабель требует дополнительной проверки, или что он забыл какой-то инструмент, или что заметил ещё одно повреждение, которое нужно зафиксировать. Начальник не станет задавать лишних вопросов, потому что Тэхён всегда был добросовестным сотрудником, и его слово не вызывало сомнений.             Он придвинул стеллаж к щели в стене, убедился, что проход полностью скрыт, и поднялся наверх. Остаток рабочего дня тянулся медленно, Тэхён сидел за своим пультом, смотрел на графики нагрузки и показатели температуры в реакторах, но мысли его были далеко, там, под землёй. Он перебирал в голове всё, что увидел: яркие картинки с людьми в странной одежде, журналы с семью парнями, которых звали BTS, листовки с призывами свергнуть какой-то старый режим. Всё это не укладывалось в картину мира, которую Тэхён выучил с детства. Он знал, что Общество построено на принципах порядка и гармонии, что все граждане равны, что эмоции подавляются для их же блага, что за пределами НеоПхеньяна, только пустота и смерть.             Но то, что он нашёл в подвале, говорило о том, что раньше, до войны, люди жили иначе. Они красили лица, носили нефункциональные предметы на теле, улыбались широкими улыбками, танцевали и, кажется, были благополучны и довольны. Они спорили о политике, требовали свободы, объединения, свержения диктаторов. Зачем? Почему? Тэхён не находил ответов, и это непонимание вызывало у него смутное, почти неощутимое беспокойство, скорее зуд в том месте, до которого нельзя дотянуться.             После окончания рабочего дня он вернулся в свой модуль, переоделся, лёг на кровать и долго лежал с открытыми глазами, слушая умиротворяющую музыку. Но музыка не умиротворяла, она просто была фоном, под который его мысли продолжали кружить вокруг одного и того же. Он заснул позже обычного, а утром проснулся до сигнала будильника, чего с ним никогда не случалось.             На следующий день Тэхён пришёл на работу, переоделся в комбинезон и первым делом подошёл к начальнику смены. «Гражданин K230481, — сказал он ровным голосом, — вчерашний ремонт кабеля на нижнем уровне требует дополнительной проверки. Я заметил нестабильность сигнала после того, как поднялся наверх. Разрешите спуститься и устранить неполадку». Начальник смены, гражданин с бледно-карими глазами, посмотрел на него несколько секунд, потом кивнул: «Разрешаю. Доложите о результате». Тэхён спустился вниз, быстрым шагом прошёл по коридору, отодвинул стеллаж, на этот раз он не стал его придвигать обратно, потому что знал, что никто сюда не придёт, и снова оказался в тёмном проходе. Кабель, о котором он говорил, был в полном порядке, и Тэхён потратил на его проверку не больше пяти минут, просто чтобы потом можно было честно сказать, что он всё проверил. Остальное время, а у него было как минимум два часа, пока его отсутствие не станет заметным, он посвятил тому, чтобы открыть все оставшиеся коробки.             Он действовал методично, как и подобало гражданину, привыкшему к порядку: брал одну коробку, открывал, просматривал содержимое, складывал обратно, ставил на место, брал следующую. В некоторых были только старые книги, с пожелтевшими страницами, пахнущие плесенью, Тэхён не стал их листать, потому что времени было не так много, а читать он умел, но не любил. В других одежда, которую он вынимал и рассматривал: яркие футболки с непонятными надписями, джинсы с дырками на коленях. Зачем делать дырки в одежде, которая должна защищать тело? Куртки с нашивками и значками, шапки с помпонами, шарфы, перчатки без пальцев. Всё это было таким чуждым, таким ненужным, таким... избыточным. Тэхён не понимал, зачем человеку столько одежды, если для жизни достаточно трёх комплектов, и зачем одежде быть яркой, если цвет не несёт никакой информации о секторе или профессии.             В одной из коробок он нашёл маленькие пластиковые фигурки, размером с ладонь, изображавшие тех же семерых парней из журналов. Фигурки были раскрашены вручную, с удивительной тщательностью: волосы, глаза, одежда, всё было проработано до мельчайших деталей. У некоторых фигурок двигались руки и ноги, их можно было поставить в разные позы. Тэхён повертел одну из них, на которой было написано «J-Hope», и подумал, что такие вещи отнимают много времени на производство и не несут никакой практической пользы. Их нельзя надеть, нельзя съесть, нельзя использовать для работы. Они просто... существуют. И кто-то когда-то потратил часы, чтобы сделать их красивыми. Зачем? Вопросов становилось всё больше, а ответов не было.             В другой коробке, которую Тэхён открыл почти машинально, потому что руки уже сами тянулись к следующей пачке картона, он нашёл материалы, которые сначала показались ему медицинскими, но чем дольше он их рассматривал, тем меньше понимал, к какой области знаний они могли относиться. Это были тонкие журналы, с глянцевыми обложками, на которых были изображены женщины без одежды, стоящие или сидящие в позах, которые Тэхён никогда не видел ни в учебниках по анатомии, ни в инструкциях по оказанию первой помощи.             Женщины были молодыми, с ровной кожей и правильными чертами лиц, но на них была разноцветная одежда, точнее, её остатки, потому что большая часть тела была открыта, а ткань прикрывала только отдельные участки, да и то не всегда, и на лицах у них была та же яркая краска, что и на картинках с парнями: чёрное вокруг глаз, красное на губах, белое на коже. Некоторые женщины улыбались, некоторые смотрели прямо в камеру с нейтральным выражением, но большинство из них были сфотографированы так, что их половые органы: груди с тёмными сосками, треугольники волос внизу живота, половые губы и вход в вагину между ног, были хорошо видны и, судя по всему, являлись главным предметом съёмки.             Тэхён перелистал несколько страниц. Позы становились всё более странными: женщины раздвигали ноги шире, чем это требовалось для осмотра у врача; они касались руками своих половых органов, вводили в них пальцы или какие-то предметы, похожие на медицинские инструменты, но яркие, пластиковые, явно не предназначенные для лечения. Тэхён подумал, что это, возможно, журналы для обучения медиков анатомии. В школе им показывали схемы строения тела, но не фотографии, и, конечно, не в таких подробностях. Но тогда зачем на девушках разная одежда? Зачем им краска на лице? Зачем они улыбаются? В медицинских учебниках не улыбаются, там нейтральные выражения и никакой краски. И зачем им вводить в себя посторонние предметы? Это не могло быть частью медицинской процедуры, потому что никакой процедуры с такими предметами Тэхён не знал.             В середине одного из журналов между страницами были вложены отдельные картинки, отпечатанные на более плотной бумаге, и Тэхён, вытащив их, увидел нечто, чего никогда раньше не представлял. На картинках были изображены пары мужчин и женщин, снятые крупным планом, и половой орган мужчины, напряжённый и красный, находился внутри полового органа женщины. Тэхён замер, уставившись на изображение, потому что из краткого курса биологии, который он изучал в школе, он знал, что раньше, до развития технологий, дети появлялись из живота женщины с помощью слияния мужских и женских клеток внутри неё, и для этого слияния мужской половой орган вводился в женский, но это знание было абстрактным, схематичным, как рисунок в учебнике: два контура, стрелка, подпись.             А здесь это было показано в деталях, крупно, чётко, с фактурой кожи, со складками, с мелкими деталями, которые Тэхён не хотел бы разглядывать, но не мог отвести взгляд, потому что его внимание фиксировало новизну и необычность. Выражения лиц на этих картинках были странными: женщина улыбалась широко, с открытым ртом, и её глаза были полузакрыты, а брови приподняты, такое выражение Тэхён видел у граждан на последней стадии инфекции СЭП, когда эмоции прорывались наружу и лицо переставало быть нейтральным. Мужчина тоже улыбался, но как-то иначе, и его лицо было напряжённым. Тэхёну это показалось очень необычным и даже чуть пугающим, в том, что его тело отреагировало лёгким напряжением в животе и учащённым сердцебиением, как при землетрясении, только слабее. Возможно, подумал он, это какой-то эксперимент или медицинская процедура. Для чего это делать, ему было не понятно, но на лице обоих людей он не заметил ничего плохого, наоборот, была улыбка, а улыбка, даже странная, в их мире означала благожелательность и отсутствие проблем. Может быть, раньше это было что-то хорошее, просто он не знал, что именно.             Он отложил эти картинки в сторону и открыл следующий журнал, лежавший в той же коробке. Здесь женщин не было вообще. На фотографиях были только обнажённые молодые и даже юные парни и мужчины, некоторые выглядели ровесниками Тэхёна, другие старше, одетые так же ярко и необычно, как женщины в предыдущих журналах: в кружева, в блестящие ткани, в какие-то ремни и завязки, которые не закрывали тело, а, наоборот, подчёркивали его очертания. На их лицах тоже была краска, и многие из них держали свои половые органы в руках, и эти органы были напряжёнными, крупными, направленными вверх или в сторону. Тэхён поморщился от рассогласования с нормой: в нормальном состоянии половой орган мужчины не должен быть напряжённым, если только речь не идёт о некоторых физиологических процессах, о которых говорили на уроках биологии в контексте взросления, но там объясняли, что это происходит непроизвольно, обычно во сне, и не требует вмешательства.             Тэхён вспомнил, как несколько раз в жизни просыпался по  утрам от того, что его собственный половой орган был напряжён и твёрд, и он лежал неподвижно, ожидая, пока это состояние пройдёт, потому что в туалет в таком положении идти было бесполезно, потому что моча не выходила, пока напряжение не спадало. Это было досадное неудобство, которое отнимало время, но он никогда не придавал этому значения, считая просто случайным сбоем, который случается у всех, потому что об этом говорили на уроках биологии. Но на фотографиях в журнале мужчины были напряжены не во сне, а в полном сознании. Они смотрели в камеру, улыбались, и при этом их органы были напряжены. "Наверное, это было больно" — подумал Тэхён, потому что любое длительное напряжение мышц вызывает дискомфорт, а он сам знал, как неприятно находиться в таком состоянии даже несколько минут, пока оно не пройдёт само. Может быть, они были больны чем-то? Но тогда зачем их фотографировать и печатать в журналах?             Следующая картинка, которую Тэхён вытащил из-под стопки, вызвала у него реакцию, которую он не мог описать иначе как неприятие — настолько сильное, насколько вообще гражданин НеоПхеньяна мог чувствовать что-то, принимая подавители с рождения. На ней были изображены двое мужчин: один стоял на четвереньках, обернувшись, а второй находился позади него, и половой орган второго мужчины был внутри анального отверстия первого. Тэхён знал из того же курса биологии, что анальное отверстие — это часть пищеварительной системы, через которую из организма выводятся отходы жизнедеятельности, и оно не предназначено для введения чего-либо внутрь, тем более полового органа.             Это было противоестественно, гигиенически опасно и, вероятно, болезненно, хотя лицо мужчины, который находился на четвереньках, не выражало боли, наоборот, оно было расслабленным, с полузакрытыми глазами и приоткрытым ртом, и Тэхён не мог понять, как такое возможно. На лице второго мужчины была улыбка, и его руки лежали на ягодицах первого. Вопросов стало слишком много, и они навалились на Тэхёна тяжестью, которую он не мог обработать: если для слияния клеток и появления детей мужской орган вводится в женский, то для чего мужчине вводить свой орган в другого мужчину, да ещё и туда, куда не надо? Это не могло быть медицинской процедурой, потому что не было никакой логики. Это не могло быть частью размножения, потому что двое мужчин не могут произвести потомство. Тогда зачем?             Тэхён чувствовал, как его голова начинает болеть сильнее, удар о косяк двери, казалось, напоминал о себе с новой силой,  и внутри нарастало что-то, похожее на то состояние, которое он испытывал перед землетрясением, только направленное внутрь. Ему было до ужаса, если это слово можно было применить к его состоянию, не понятно, для чего всё это делали предки, и почему они считали нужным фотографировать такие вещи и хранить их в коробках с пометкой «изъято».             Он закрыл журналы, аккуратно сложил их обратно в коробку, задвинул коробку на место и провёл рукой по лицу, как будто это могло стереть увиденное из памяти. Понимая, что он уже давно находится в этом подвале и его могут хватиться с минуты на минуту, Тэхён быстро осмотрел остальные коробки, но открывать больше ничего не стал, времени не было, да и желания тоже. Он вышел из маленькой комнатки, закрыл за собой дверь, прошёл по коридору мимо комнаты с кроватями и комнаты с компьютерами и книгами, вышел через проход в стене обратно в техническое помещение и остановился на несколько секунд, размышляя.             Сюда почти никто не ходил — это была его зона контроля, и он знал, что в ближайшие дни, а то и недели, никто из других сотрудников не спустится сюда, потому что осмотр нижнего уровня проводился раз в месяц, а он только что провёл его сегодня. Но на всякий случай, чтобы скрыть следы, Тэхён снова придвинул один из тяжёлых стеллажей с инструментами, закрывая им щель в стене, через которую он проходил. Стеллаж встал на место с металлическим звуком, и теперь ни один случайный взгляд не мог бы заметить, что за ним что-то есть, если только специально не отодвигать.             Он поднялся наверх, доложил начальнику смены, что все повреждения зафиксированы и коммуникации восстановлены, и получил разрешение вернуться на своё рабочее место. Голова всё ещё гудела и болела, удар о косяк, казалось, отзывался пульсацией в правом виске, и эта пульсация то усиливалась, то затихала, но не проходила полностью. Тэхён подумал, что если это продолжится до конца смены или станет сильнее, то по инструкции он должен обратиться в медицинский блок, потому что любая травма головы, даже без потери сознания и без крови, потенциально опасна и требует наблюдения. Но пока он мог работать, и работа отвлекала его от того, что он видел в подвале. Заполняла его внимание другими задачами, не оставляя места для размышлений о странных картинках, о людях с краской на лице, о мужчинах, которые делали друг с другом непонятные вещи.             После окончания рабочего дня Тэхён вернулся в свой модуль, переоделся в домашний комплект, лёг на кровать и закрыл глаза. Умиротворяющая музыка лилась из динамиков, мягкий свет струился с потолка, и тело постепенно расслаблялось после рабочей смены. Но внутри него появилось что-то, что он не мог назвать иначе как неспокойствие, хоть и очень слабое, почти незаметное, похожее на то чувство, которое возникает, когда забываешь выполнить какое-то действие по расписанию, но не можешь вспомнить, какое именно.             Это не было тревогой, не было страхом, не было беспокойством в привычном смысле, просто знание о том, что под землёй, в техническом помещении, за стеллажом, есть проход, а за проходом, комнаты с вещами, которых не должно существовать, и что он, Тэхён, теперь знает об этих вещах, а больше никто не знает. И это знание не давало ему покоя, хотя он не мог бы объяснить, почему. Тэхён повернулся на бок, поджал колени к животу в позе, в которой он обычно спал, и решил, что завтра, если будет возможность, он спустится туда снова, чтобы посмотреть, что лежит в остальных коробках. Просто чтобы понять. Потому что любопытство, то самое качество, которое отличало его от сверстников, требовало продолжения.