Танец теней

Это началось незаметно. Как и всё, что делал Леон Кеннеди — вроде бы случайно, но с той долей точного расчёта, которая выдавала в нём опытного оперативника. Просто теперь его операцией была она. Первый звоночек прозвенел в оружейной. Лиса чистила «Реквием» после учебных стрельб. Разобранный пистолет лежал на столе перед ней — детали разложены в идеальном порядке, как хирургические инструменты. Она работала молча, сосредоточенно, и не сразу заметила, что Леон стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Знаешь, — произнёс он задумчиво, — я тут подумал. — Опасно для твоего здоровья, Кеннеди. Он хмыкнул и шагнул ближе. — Я подумал, что твой «Реквием» и ты — вы похожи. Она подняла бровь, не отрываясь от чистки. — Тяжёлые, смертоносные и требуют особого подхода? — Нет, — он опёрся руками о стол, оказываясь напротив неё. Их лица разделяло не больше полуметра. — Красивые, точёные и способные остановить сердце одним движением. Её пальцы замерли на долю секунды. Всего на долю. Но он заметил. — Это была попытка флирта, Кеннеди? — спросила она ледяным тоном, не поднимая глаз. — Попытка? — он изобразил оскорблённое достоинство. — Это был комплимент. Ты слышала разницу? — Я слышала, как ты пытаешься меня отвлечь. Не мешай. — Разве я мешаю? Она наконец подняла взгляд. Серо-голубые глаза встретились с его синими, и в воздухе словно потрескивало электричество. — Ты стоишь слишком близко. — Правда? — он не двинулся с места. — А мне кажется, недостаточно близко. Ты всегда держишь дистанцию. Как будто боишься, что кто-то подойдёт на расстояние вытянутой руки. — На расстояние вытянутой руки, — медленно повторила она, и в её голосе появилась опасная бархатная нотка, — я обычно стреляю. — Я рискну. Она фыркнула и вернулась к пистолету. Но Леон заметил, как чуть порозовели её щёки. И как она не попросила его отойти. Маленькая победа. --- Второй раз случился в столовой. Лиса сидела одна за угловым столиком, перед ней стоял нетронутый кофе и открытая папка с отчётами. Она не ела в общей столовой почти никогда — слишком много людей, слишком много шума. Но сегодня задержалась после брифинга. Леон появился с подносом и без приглашения сел напротив. — Это место занято? — спросил он, уже усаживаясь. — Вообще-то да. Мной. — Отлично. Значит, компания тебе не помешает. Она смерила его взглядом поверх папки. — Ты всегда такой навязчивый? — Только когда вижу красивую женщину, которая слишком много работает и слишком мало ест, — он кивнул на её нетронутый кофе. — Это не еда, кстати. — Я не голодна. — А я принёс тебе сэндвич. Он подвинул к ней тарелку. Сэндвич с индейкой, сыром и овощами — на удивление свежий для армейской столовой. Лиса посмотрела на него, потом на Леона. — Ты меня кормишь? — Пытаюсь. Ты сопротивляешься. — Я не домашний питомец, Кеннеди. — Жаль, — он улыбнулся уголком губ. — Я бы купил тебе ошейник. Что-нибудь элегантное, чёрное, под цвет твоего пиджака. Она поперхнулась кофе. Леон протянул ей салфетку с самым невинным выражением лица. — Осторожнее. Горячий. — Кеннеди, — прохрипела она, вытирая губы, — ты сейчас сказал про ошейник? — Чисто гипотетически. Для hypothetical dog. Которого у тебя нет. Она смотрела на него с выражением, которое должно было испепелить на месте. Не испепелило. Он продолжал улыбаться, и эта улыбка была до отвращения обаятельной. — Ты невозможен, — сказала она наконец. — Мне говорили. Но ты всё ещё здесь. И сэндвич всё ещё перед тобой. Может, попробуешь? Лиса вздохнула — долгий, страдальческий вздох — и взяла сэндвич. Откусила. Прожевала. Посмотрела на него с вызовом: — Доволен? — Очень. Ты красивая, когда жуёшь. — Я красивая всегда. — Не спорю. Она чуть не подавилась снова. Леон засмеялся — тихо, тепло, и этот смех странным образом успокоил её. Она продолжила есть, а он продолжил сидеть напротив, потягивая свой кофе и глядя на неё так, словно она была самым интересным, что он видел за весь день. --- Третий раз произошёл на задании. Они ждали сигнала в тёмном переулке где-то на окраине Варшавы. Дождь моросил, холодный и мерзкий. Лиса стояла, прижавшись спиной к кирпичной стене, «Реквием» в опущенной руке. Леон стоял рядом, почти вплотную — переулок был узким. — Тебе идёт этот плащ, — сказал он негромко. Лиса покосилась на него. На ней был длинный чёрный плащ, который она надела поверх обычного костюма для скрытности. Ничего особенного. Функциональная одежда. — Он водонепроницаемый. Это единственное, что имеет значение. — А мне кажется, ты в нём похожа на героиню нуар-фильма. Загадочная женщина в чёрном, с тёмным прошлым и смертоносным оружием. — Ты смотришь слишком много фильмов. — Возможно, — он чуть наклонился к ней. — Но скажи честно: тебе никогда не хотелось сыграть главную роль? — Я не актриса. Я была хореографом. — Значит, ты учила людей двигаться. Рассказывать историю телом, — его голос стал тише, интимнее. — Интересно, какую историю рассказало бы твоё тело, если бы ты отпустила контроль? Она повернула голову. Их лица оказались совсем близко. Дождь тихо шумел, капли стекали по его тёмно-русым волосам, по её щекам. В полумраке переулка его глаза казались почти чёрными. — Ты играешь с огнём, Кеннеди, — прошептала она. — Я всегда играл с огнём. — И часто обжигался? — Каждый раз. Но оно того стоило. Сигнал — короткий писк в наушнике. Момент разрушился. Они оба выпрямились, возвращаясь в боевой режим. Но когда они двинулись по переулку к точке проникновения, Леон чуть придержал её за локоть. — Лиса. — Что? — Тот сэндвич... ты доела. Я видел. Она фыркнула и вырвала руку. Но, отворачиваясь, не смогла скрыть тень улыбки. --- Четвёртый раз был на базе, через два дня. Леон нашёл её в библиотеке — маленьком помещении с парой стеллажей и старым кожаным диваном. Лиса сидела, поджав ноги, с очередной книгой. На этот раз это были сонеты Шекспира. Она читала их вслух — тихо, почти шёпотом, отрабатывая дикцию. Старая привычка из балетной студии: ритм стиха помогал держать ритм дыхания. Он остановился в дверях и слушал. — «Люблю тебя, но реже говорю об этом, — читала она низким, бархатным голосом. — Люблю нежней, но не для многих глаз. Торгует чувством тот, кто перед светом всю душу выставляет напоказ...» — Шекспир? — спросил он негромко. Она вздрогнула и захлопнула книгу. — Кеннеди. Ты когда-нибудь перестанешь подкрадываться? — Никогда. Это одна из моих лучших черт, — он подошёл и сел на подлокотник дивана. — Не останавливайся. У тебя красивый голос. — Я практикую дикцию. — А мне кажется, ты практикуешь что-то другое. Сонет 102. «Моя любовь сильна, хотя слабее с виду». Ты выбрала его не случайно. Лиса посмотрела на книгу в своих руках так, будто та её предала. — Я выбрала его случайно, — солгала она. — Врёшь, — он улыбнулся. — Но я не буду настаивать. Просто... продолжай. Пожалуйста. Она колебалась. Потом открыла книгу и продолжила — тише, чем раньше. — «Моя любовь сильна, хотя слабее с виду. Не любит тот, кто любит напоказ...» Леон слушал, закрыв глаза. И где-то между строк, между рифм и ритма, между её голосом и тишиной библиотеки, воздух становился гуще. Когда она закончила, он открыл глаза и посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. — Знаешь, что я думаю? — Боюсь спросить. — Я думаю, что ты читаешь Шекспира, потому что он говорит то, что ты сама не решаешься сказать. Она не ответила. Но книга в её руках чуть дрогнула. — И я думаю, — продолжил Леон тихо, — что ты не случайно выбрала сонет о любви, которая прячется. Потому что ты сама прячешь свою. От всех. И от себя. — Кеннеди... — Я не прошу тебя открыться, — он встал. — Я просто хочу, чтобы ты знала: когда ты будешь готова, я рядом. Никакого давления. Никаких сроков. Просто... рядом. Он направился к выходу. У двери остановился. — И да, Лиса... твой голос действительно красивый. Особенно когда ты читаешь о любви. Дверь закрылась. Лиса осталась одна в тишине библиотеки, с томиком Шекспира в руках и сердцем, которое билось совсем не в том ритме, который она так старательно выстраивала годами. Она открыла книгу и перечитала последнюю строку сонета: «...не любит тот, кто любит напоказ». — Чёрт тебя побери, Кеннеди, — прошептала она. — Ты всё понимаешь. А Леон, идя по коридору, улыбался. Он знал, что ступил на минное поле. Но, как он и сказал — оно того стоило. Каждая искра, каждое смущение, каждое «Кеннеди», произнесённое этим ледяным голосом с чуть заметной трещиной тепла. Он готов был ждать. Готов был флиртовать на грани дозволенного, готов был читать ей Шекспира, носить сэндвичи и подкарауливать в коридорах. Потому что где-то под этой бронёй была женщина, которая когда-то танцевала. И он хотел увидеть этот танец. Не боевой — смертоносный и точный, а тот, другой. Для двоих.