Крылья в чужом небе

      Прошёл месяц.       Зима в этом году пришла рано. Снег уже лежал толстым слоем, а по ночам мороз щипал щёки так, что кожа трескалась. Елена больше не была чужой в Винтерфелле.       Она ездила в патрули почти каждый третий день. Иногда короткие — до ближайших деревень, иногда длинные — на два-три дня вглубь лесов. Разбойников стало меньше: слухи о «ведьме с разными глазами», которая режет быстро и не жалеет, разлетелись по округе быстрее, чем вороны.       В казармах и за общим столом она уже была своей.       Мужчины обращались к ней просто — «Елена» или иногда шутливо «Железная». Она отвечала тем же: грубовато, но без злобы. Сидела с ними за кружкой подогретого эля, подшучивала над молодыми, рассказывала байки из своих странствий по Северу. Когда кто-то пытался перейти границы — одного холодного взгляда и пары колких слов хватало, чтобы всё встало на свои места. Никто больше не лез с глупыми предложениями. Даже Рик, тот самый здоровяк из первого патруля, теперь просто кивал ей при встрече и отводил глаза.       Она научилась смеяться с их шуткам, материться на северном наречии и даже иногда выигрывать в кости. С Гарретом они стали почти друзьями — он уважал её меч и её правило «не убивать без причины». Торрен теперь сам просил её показать новые приёмы.       А вот женщины Винтерфелла…       Служанки, жёны воинов, молодые леди из мелких северных домов — все они смотрели на Елену косо, будто она была чем‑то нечистым, вторгшимся в их устоявшийся мир. Шептались за спиной, когда она проходила по двору в кольчуге и с мечом на боку, переглядывались, поджимали губы. «Шлюха», «ведьма», «мужская подстилка» — эти слова она слышала не раз, иногда приглушённо, иногда — достаточно громко, чтобы уловить интонацию презрения. Особенно от старой служанки леди Старк — матери Кригана, которая ещё жива и держала в руках женскую половину замка. Та смотрела на Елену с откровенной неприязнью, будто одна её внешность нарушала какой‑то неписаный закон.       Однажды, когда Елена возвращалась с патруля и снимала мокрые сапоги в коридоре, две молодые служанки прошли мимо и громко, чтобы она точно услышала, сказали:       — Опять эта шлюха с татуировками. Спит, наверное, с половиной гарнизона.       Елена даже не повернула головы. Она неторопливо расшнуровала второй сапог, стряхнула налипший снег, выпрямилась и, не глядя на девушек, ответила громко, чётко, так, чтобы они точно услышали и запомнили:       — Если бы я спала с половиной гарнизона, милые, то вы бы уже давно стояли в очереди, чтобы постирать мне бельё. А так — идите лучше полы драить, пока я не решила, что вы мне мешаете.       Служанки покраснели — одна до корней волос, другая до кончиков ушей — и быстро убежали, едва не столкнувшись в дверях. Елена проводила их взглядом, усмехнулась и вернулась к своим делам.       Ей было всё равно. Правда, всё равно.       Она давно поняла: в этом мире женщина с мечом в руках всегда будет либо шлюхой, либо ведьмой, либо и тем, и другим сразу. Пусть говорят. Главное — она жива, сыта, имеет крышу над головой и может защищать себя. А сплетни… сплетни не убивают. По крайней мере, пока.       Криган тоже заметил, как быстро она влилась в мужскую часть замка. В глазах воинов, поначалу настороженных, теперь читалось уважение — не только к её боевым навыкам, но и к характеру: Елена не искала покровительства, не льстила, не пыталась играть по чужим правилам, но при этом умела быть своим человеком в компании.       Однажды вечером, после особенно тяжёлого патруля — когда отряд несколько часов пробирался через снежную бурю, а потом отбивался от стаи волков, — весь патруль сидел в большом зале за ужином. Огонь в очаге трещал, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены, в зале стоял гул голосов, запах жареного мяса и эля. Молодой лорд подошёл к их столу. Ему только-только исполнилось девятнадцать, но он уже держался так, будто носил эту корону всю жизнь: спина прямая, взгляд спокойный, движения уверенные.       — Елена, — кивнул он, останавливаясь рядом. — Говорят, ты вчера в одиночку загнала троих разбойников в овраг и взяла их живыми.       Она оторвалась от миски с тушёным мясом, подняла взгляд. Пожала плечами:       — Они были пьяные и глупые. Я просто не дала им сбежать. Ничего героического.       Криган усмехнулся уголком рта, сел на скамью напротив:       — Мои люди тебя уважают. Даже те, кто сначала плевался. Это редкость.       Елена посмотрела на него своими разноцветными глазами, чуть склонила голову:       — Они уважают меч и то, что я не лезу в чужие постели и не плету интриги. А женщины… ну, женщины меня ненавидят. Называют шлюхой за спиной. Мне плевать.       Криган помолчал, провёл пальцем по краю кружки. Потом тихо, так, чтобы только она услышала, сказал:       — Если кто‑то из них перейдёт от слов к делу — скажи мне. Я не потерплю, чтобы мою наёмницу травили.       Елена коротко рассмеялась, покачала головой:       — Не нужно, милорд. Я сама могу ответить. И ответ будет таким, что они быстро заткнутся. А если нет… — она многозначительно замолчала, пожав плечами.       Молодой лорд кивнул, поднялся:       — Верю. Но помни: ты служишь Старкам. А мы своих не бросаем.       Он ушёл к своему столу, где его ждали советники и старшие рыцари. Елена вернулась к еде. Рядом Торрен тихо толкнул её локтем:       — Ты ему нравишься, ведьма. Серьёзно.       — Заткнись и ешь, — беззлобно ответила она, но в голосе скользнула улыбка.       Ночью, в своей тёплой комнате, она сидела у очага и смотрела на огонь. Пламя играло, то вспыхивая, то угасая, отбрасывало причудливые тени на стены — тени, напоминавшие ветви Иггдрасиля, вытатуированного на её руке.       Прошёл всего месяц, а она уже чувствовала себя… почти дома. Не совсем, но ближе, чем где‑либо за последние четыре года. Здесь было холодно, опасно, порой несправедливо — но здесь она могла быть собой. Могла держать меч в руке и знать, что он защитит её не только от врагов, но и от сплетен.       Она всё ещё не хотела ввязываться в большую игру. Не хотела знать, что происходит в Королевской Гавани, не хотела слышать имён Таргариенов и Веларионов. Пусть дворцовые интриги остаются тем, кто жаждет власти.       Но Вестерос не спрашивал, чего она хочет. Он просто втягивал её в свой водоворот — медленно, незаметно, но неумолимо.       А пока она просто жила: патрулировала дороги, шутила с мужчинами, игнорировала злые взгляды женщин и каждую ночь проверяла, хорошо ли заперта дверь. И каждый раз, засыпая под треск дров в очаге, она думала: «Может, на этот раз получится остаться».