Цветы, которые утонули

Утром Вэй Усянь выглядел так, будто всю ночь не переписывал правила, а прекрасно отдохнул. Цзян Чэнь возненавидел его за это сразу, ещё до завтрака. Сам он почти не спал. Не из-за Вэй Усяня — хотя и из-за него тоже. Не из-за чужой библиотеки, не из-за холода, не из-за того, что в Облачных Глубинах даже одеяла казались сложенными по правилам и оттого неудобными. Просто в голове всё никак не гасла та свеча. Нелепость. Самая обыкновенная. Тонкая, белая, поставленная на стол, чтобы Вэй Усянь не испортил глаза над чужими правилами. Никакой тайны. Никакой глубины. Никакого смысла, кроме самого прямого: старая догорела, нужна новая. Цзян Чэнь понимал это. И всё равно помнил. Ровные пальцы Лань Ванцзи. Тихое движение. То, как свет лёг на край стола. То, как Вэй Усянь сказал «спасибо», будто эта маленькая забота была ещё одной шуткой, за которую его не наказали. И то, как Лань Ванцзи ответил коротким «мгм». Не улыбнулся. Не смягчился. Не сказал ничего лишнего. Просто принял благодарность. Цзян Чэнь сидел за низким столом, мрачно ел пресную кашу Гусу Лань и слушал, как Вэй Усянь с почти оскорбительной бодростью рассказывает Не Хуайсану о вчерашней ночи. — …и он говорит: «За намерение». Ты представляешь? За намерение! В Гусу, оказывается, наказывают даже за будущие преступления. Удивительное место. Не Хуайсан прикрывал рот веером, хотя веер на завтраке выглядел неуместно. Впрочем, Не Хуайсан сам почти везде выглядел так, будто оказался не там, но уже смирился и собирался извлечь из происходящего удовольствие. — Вэй-сюн, — шепнул он, — я восхищён. Но, может, хотя бы сегодня ты попробуешь ничего не нарушать? — Я и вчера пробовал. — Ты перелез через стену с вином. — До того момента я пробовал. Цзян Чэнь поставил чашу на стол чуть громче, чем требовалось. Вэй Усянь повернулся к нему и улыбнулся. — А-Чэн, ты плохо спал? — Благодаря тебе я прекрасно провёл ночь в библиотеке, — сказал Цзян Чэнь. — Что ещё нужно человеку для счастья? — Но ты же сам пришёл. — Чтобы ты не превратил наказание в выставку уродливых рисунков. — Они были выразительные. — Они были смертельно опасные для твоей репутации. Если она у тебя ещё есть. Вэй Усянь вздохнул с преувеличенной печалью. — Ты слишком строг ко мне. — Недостаточно. — Вот Лань Чжань строг по-настоящему. Цзян Чэнь поднял глаза. Вэй Усянь сказал это легко, почти лениво, ковыряя палочками в каше. Для него имя Лань Ванцзи уже стало игрушкой: холодной, блестящей, интересной именно потому, что не поддавалась с первого раза. Цзян Чэнь почувствовал раздражение. Обычное, привычное. Он часто раздражался на Вэй Усяня. За беспечность, за шум, за улыбку в неподходящий момент, за способность выходить сухим из воды, даже если сам только что перевернул лодку. Но сейчас к раздражению примешалось что-то ещё. Тонкое. Неприятное. — Не называй его так, — сказал он. Вэй Усянь моргнул. — Как? — Лань Чжань. — Почему? Цзян Чэнь сам не сразу нашёл ответ. Потому что это было слишком легко. Слишком быстро. Слишком по-свойски. Потому что Вэй Усянь вчера ночью разбил кувшин вина, получил наказание, нарушил половину правил, а уже сегодня произносил имя Второго молодого господина Лань так, будто имел на это право. Потому что Лань Ванцзи ему позволял. Нет. Не позволял. Просто не запрещал достаточно резко. — Потому что ты здесь не у себя дома, — сказал Цзян Чэнь наконец. — И он тебе не приятель с пристани. Вэй Усянь прищурился. — А-Чэн, ты ревнуешь меня к правилам Гусу? — Я ревную здравый смысл к любому, кто с тобой разговаривает. Не Хуайсан тихо прыснул в веер. Цзян Чэнь бросил на него взгляд. Тот немедленно сделал вид, что кашляет. Дальше завтрак прошёл почти мирно — если не считать того, что Вэй Усянь попытался обменять часть своей каши на чужой пирожок, обнаружил, что пирожков в Гусу не дают, и назвал это нарушением естественного порядка вещей. После завтрака их повели на тренировочную площадку. Цзян Чэнь этому почти обрадовался. Не потому, что Облачные Глубины вдруг стали приятнее. Просто движение было лучше сидения. Меч — лучше кисти. Чёткая стойка — лучше чужих молчаний, которые почему-то продолжали вспоминаться ночью. На площадке уже собрались ученики нескольких орденов. Белые одежды Гусу, золотые вышивки Ланьлина, серо-зелёные тона Цинхэ, фиолетовые пояса Юньмэна. Всё это выглядело как разложенная на камне карта будущих союзов, обид и неизбежных сравнений. Цзян Чэнь не любил сравнения. Сравнения редко бывали в его пользу, даже когда он побеждал. Если Вэй Усянь делал что-то блестяще — все смеялись и говорили, что талант не удержать в рамках. Если Цзян Чэнь делал то же самое правильно — говорили, что так и должен вести себя наследник ордена. Если Вэй Усянь ошибался — пожимали плечами: что взять с этого мальчишки, он же такой. Если ошибался Цзян Чэнь — это уже была тень на Юньмэн Цзян. Он знал это слишком хорошо. Поэтому на тренировочной площадке Цзян Чэнь стоял прямо, молчал и следил не только за собой, но и за младшими учениками своего ордена. Их было немного, но достаточно, чтобы он чувствовал ответственность за каждое чужое неловкое движение. Особенно — за А-Шэном, худым мальчишкой с упрямым лицом, который ещё утром так старательно держал спину прямо, будто одной правильной стойкой мог доказать, что Юньмэн здесь не случайный гость. Лань Ванцзи стоял у края площадки рядом со старшим учеником Гусу. Сегодня он не вёл тренировку, только наблюдал и иногда поправлял. От этого его присутствие раздражало даже сильнее: он будто ничего не делал, а всё равно рядом с ним хотелось держать плечи ровнее. Вэй Усянь, разумеется, тоже это заметил. — Лань Чжань сегодня проверяет, как мы держим меч? — тихо спросил он у Цзян Чэня. — Если ты снова начнёшь привлекать внимание, он проверит, как ты держишь наказание. — Нельзя держать наказание. Его можно только мужественно переносить. — У тебя плохо выходит мужественно. — Зато красиво. Цзян Чэнь не стал отвечать. Тренировка началась с базовых форм. Для учеников Гусу они были почти ритуалом: одинаковый вдох, одинаковый шаг, одинаковая линия меча. Для Юньмэна это выглядело слишком сухо. В Юньмэне меч учился вместе с водой и ветром: движение должно было жить, меняться, отвечать телу. Здесь же каждое отклонение от линии казалось ошибкой. А-Шэн сбился на третьей связке. Не сильно. Всего лишь поставил ногу чуть шире, чем требовала форма Гусу Лань, и из-за этого движение меча пошло не по заданной дуге. Цзян Чэнь заметил сразу. Он уже сделал шаг вперёд, собираясь тихо поправить, но с другой стороны раздался смешок. — В Юньмэне, видно, стойку держат как лодку на волнах, — сказал кто-то из учеников Ланьлина. Не громко. Но достаточно громко. А-Шэн покраснел. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри резко поднялось знакомое горячее раздражение. Не за себя — за своего. За мальчишку, который ошибся на чужой площадке под чужими взглядами и теперь стоял, сжимая меч так, будто хотел провалиться под камень, но не мог себе позволить даже этого. Цзян Чэнь повернулся. — Повтори, — сказал он. Ученик Ланьлина замер. Он был старше А-Шэна, но младше Цзян Чэня. Судя по вышивке и украшениям, из хорошей семьи — из тех, кто привык прятать хамство за улыбкой, а слабость за золотой нитью. — Молодой господин Цзян, я не хотел оскорбить… — Тогда зачем оскорбил? На площадке стало тише. Вэй Усянь слегка повернул голову. Его улыбка исчезла. Он мог смеяться над чем угодно, но чужие насмешки над Юньмэн Цзян веселили его редко. Цзян Чэнь уже открыл рот, чтобы продолжить, но другой голос прозвучал раньше. Ровный. Холодный. Без повышения тона. — Ошибка в форме не является поводом для унижения. Лань Ванцзи. Он стоял всё там же, у края площадки, но теперь смотрел прямо на ученика Ланьлина. Тот побледнел заметнее, чем после слов Цзян Чэня. — Второй молодой господин Лань, я… — На тренировочной площадке исправляют движения, — сказал Лань Ванцзи. — Не ищут слабых мест в достоинстве чужого ордена. Пауза была короткой, но плотной. Цзян Чэнь вдруг понял, что его собственные слова застряли у него в горле. Не потому, что он не знал, что сказать. Как раз знал. Очень хорошо знал. Он мог бы разнести этого золотого щенка так, что тот до конца обучения обходил бы фиолетовые одежды стороной. Но Лань Ванцзи уже сказал всё. Без ярости. Без личной заинтересованности. Без желания блеснуть справедливостью. Просто поставил границу там, где она должна была быть. Ученик Ланьлина поклонился. — Прошу прощения. Лань Ванцзи перевёл взгляд на А-Шэна. — Повторите третью связку. А-Шэн вздрогнул. Цзян Чэнь почти увидел, как тот ожидает нового осуждения. Но Лань Ванцзи не смотрел на него как на провинившегося. Скорее как на ученика, который сделал ошибку и теперь должен исправить её. Это было неожиданно. И почти хуже, чем если бы он был снисходителен. А-Шэн повторил движение. Снова чуть сбился. Лань Ванцзи сделал шаг ближе. — Вес на заднюю ногу. Не раскрывайте левое плечо. А-Шэн исправился. — Ещё раз. На третий раз получилось. — Мгм, — сказал Лань Ванцзи. Это было почти одобрение. А-Шэн выдохнул так тихо, что, наверное, никто, кроме Цзян Чэня, не услышал. Тренировка продолжилась. Но Цзян Чэнь ещё несколько вдохов стоял неподвижно. Его раздражение никуда не исчезло. Оно просто потеряло цель. Ученик Ланьлина уже заткнулся. А-Шэн исправился. Вэй Усянь, судя по всему, решил не шутить хотя бы ближайшие пять минут. Лань Ванцзи вернулся на своё место у края площадки и снова стал почти неподвижной белой фигурой среди сосен и камня. Цзян Чэнь должен был просто продолжить тренировку. Но вместо этого поймал себя на том, что смотрит на Лань Ванцзи. И снова разозлился. На этот раз — на себя. *** После тренировки А-Шэн попытался сбежать. Не буквально. Но достаточно очевидно: быстро сложил меч, опустил голову и пошёл к гостевому двору так поспешно, будто надеялся раствориться среди других учеников. Цзян Чэнь догнал его у каменных ступеней. — Стоять. А-Шэн замер так резко, будто его ударили заклятием. — Молодой господин Цзян… — Покажи стойку. Мальчишка побледнел. — Здесь? — Нет, в Цайи на рынке. Конечно здесь. А-Шэн поставил ноги. Неправильно. Цзян Чэнь молча поправил его голень носком сапога. — Шире. Но не так, будто собрался ловить волну животом. Ты меч держишь или весло? — Простите. — Мне твои извинения не нужны. Мне нужно, чтобы ты завтра не позорился дважды. А-Шэн стиснул зубы. — Да. Цзян Чэнь взял его за запястье, развернул кисть. — Вот здесь зажим. Поэтому меч уходит в сторону. Расслабь. — Если расслаблю, он выпадет. — Если будешь держать так, у тебя через месяц рука будет деревянная. Расслабь — не значит отпусти. Ты вообще слушаешь, что тебе говорят? — Слушаю. — Тогда делай. Они повторили связку пять раз. Потом ещё пять. Потом Цзян Чэнь заставил его пройти движение медленно, почти по частям. А-Шэн вспотел, покраснел, пару раз явно хотел провалиться сквозь землю, но к концу всё же перестал заваливать плечо. — Уже лучше, — сказал Цзян Чэнь. А-Шэн поднял глаза так, будто не поверил. Цзян Чэнь нахмурился. — Что? — Ничего. — Если есть силы стоять с таким лицом, есть силы повторить ещё раз. — Нет! То есть… да. Я повторю. — После обеда. Сейчас иди ешь. А-Шэн поклонился и уже сделал шаг, но Цзян Чэнь добавил: — И не слушай всяких золотых павлинов. Если каждый раз падать от чужой болтовни, меч тебе не нужен. Мальчишка кивнул. На этот раз твёрже. — Да, молодой господин Цзян. Он ушёл. Цзян Чэнь остался у ступеней. Только тогда понял, что за его спиной кто-то стоит. Он обернулся резко. Лань Ванцзи. Конечно. В Облачных Глубинах, видимо, было особое правило: Второй молодой господин Лань должен появляться именно тогда, когда Цзян Чэнь меньше всего хотел, чтобы его видели. — Молодой господин Цзян, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэнь выпрямился. — Лань… — Он запнулся, разозлившись на собственную неловкость. — Второй молодой господин Лань. Лань Ванцзи, кажется, не заметил или сделал вид. — Ученик исправился. Цзян Чэнь не сразу понял, что это было: замечание, похвала или просто констатация. С Лань Ванцзи это вообще было трудно определить. — Он будет исправляться быстрее, если на него не будут смотреть как на деревенского дурака, — сказал Цзян Чэнь. — Сегодня на него так смотрели не все. Цзян Чэнь прищурился. — Это должно меня утешить? — Нет. Ответ был таким прямым, что Цзян Чэнь на мгновение потерял привычную злость. Лань Ванцзи продолжил: — Но ошибка одного ученика не определяет орден. Цзян Чэнь смотрел на него. Ветер шевелил верхушки сосен. Где-то вдалеке ученики расходились после тренировки, слышались приглушённые голоса, шаги по камню, звон мечей в ножнах. В Облачных Глубинах даже обычные звуки казались сдержанными — будто их тоже учили не нарушать меру. — Вы часто вмешиваетесь в чужие дела? — спросил Цзян Чэнь. Лань Ванцзи ответил не сразу. — Это не чужое дело. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри что-то странно дёрнулось. Не сильно. Едва заметно. Просто фраза попала не туда, куда должна была. Он ожидал чего угодно: «таковы правила», «это недопустимо», «на тренировке нужна дисциплина». Всё это было бы понятно. Сухо. По-гусуланьски. Безопасно. Но не это. Это не чужое дело. Как будто унижение ученика Юньмэн Цзян на площадке Гусу действительно касалось Лань Ванцзи. Как будто справедливость не заканчивалась на границе собственного ордена. Как будто чужая неловкость тоже требовала защиты — не из жалости, а потому что иначе неправильно. Цзян Чэнь отвернулся первым. — У вас в Гусу всё не чужое, если можно добавить правило? — Правило уже есть. — Конечно. — Нельзя унижать других. Цзян Чэнь усмехнулся. — Удивительно. А я думал, оно работает только в сторону старших и ваших драгоценных табличек. Лань Ванцзи молчал. Цзян Чэнь уже почти пожалел, что сказал это. Не потому, что было грубо, — грубо было справедливо. Но Лань Ванцзи почему-то не выглядел задетым. Он просто смотрел так, будто пытался понять, где именно в сказанном боль, а где привычная колкость. Это раздражало. Цзян Чэнь не хотел, чтобы его понимали. Особенно не здесь. Не этот человек. — Если всё, — сказал он, — я пойду. — Мгм. Цзян Чэнь прошёл мимо. Сделал три шага. Потом услышал за спиной: — Молодой господин Цзян. Он остановился, но не обернулся. — Что ещё? — Его плечо действительно зажималось. Цзян Чэнь медленно повернул голову. Лань Ванцзи смотрел спокойно. — Поправка была верной. Сказал — и ушёл. Просто ушёл. Оставив Цзян Чэня стоять на каменной дорожке с совершенно нелепым ощущением, будто его похвалили за что-то настолько обыденное, что радоваться было стыдно. Он и не радовался. Разумеется. Он просто потом весь день помнил эту фразу. *** — Ты сегодня странный, — сказал Вэй Усянь вечером. Цзян Чэнь, который пытался сосредоточиться на переписывании конспекта, поднял глаза. — А ты сегодня всё ещё жив, хотя я уже несколько раз пожалел об этом. — Нет, правда странный. — Вэй Усянь. — Что? — Замолчи. Вэй Усянь не замолчал. Он лежал на животе, болтал ногами в воздухе и с видом великого мыслителя рассматривал потолок гостевой комнаты. — Ты после тренировки ходил с таким лицом, будто тебя похвалили и ты теперь не знаешь, как это пережить. Кисть Цзян Чэня застыла над листом. — Тебе показалось. — О, значит, точно похвалили. — Тебя в детстве роняли? — Да, ты. С пристани. Три раза. — Надо было четвёртый. Вэй Усянь перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Это Лань Чжань? Цзян Чэнь слишком резко поставил кисть. Чернила брызнули на край листа. Вэй Усянь замер. На его лице всё ещё была улыбка, но глаза стали внимательнее. — А-Чэн? — Что «А-Чэн»? — Я просто спросил. — Вот и не спрашивай. — Хорошо. Это было подозрительно. Вэй Усянь почти никогда не сдавался так быстро. Значит, что-то заметил. Или решил, что заметил. Или, что хуже, ему стало интересно. Цзян Чэнь взял новый лист. — Он поправил А-Шэна, — сказал он после паузы, сам не понимая, зачем объясняет. — И заткнул одного павлина из Ланьлина. — О, — Вэй Усянь оживился. — Лань Чжань умеет затыкать павлинов? Я начинаю уважать его ещё больше. — Не называй его так. — Ты уже говорил. — Значит, повторяю для тех, кто плохо понимает. Вэй Усянь некоторое время смотрел на него молча. Потом неожиданно тихо сказал: — Он правда неплохой. Цзян Чэнь сжал пальцы на краю листа. — Ты знаешь его два дня. — Некоторые люди понятны быстрее. — Ты вообще плохо разбираешься в людях. — А ты слишком хорошо, поэтому всем недоволен. Это было сказано легко, но попало неприятно точно. Цзян Чэнь отвернулся к столу. — Делай что хочешь. Только завтра не цепляйся к нему на тренировке. — Почему? — Потому что мне надоело вытаскивать тебя из наказаний. — А мне кажется, тебе просто не нравится, когда я цепляюсь к нему. Цзян Чэнь поднялся так резко, что стол тихо скрипнул. — Мне не нравится, когда ты позоришь Юньмэн Цзян. Вэй Усянь тоже сел. Улыбка исчезла окончательно. — Я не позорю Юньмэн. — Тогда веди себя так, чтобы мне не приходилось это доказывать всем вокруг. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом Вэй Усянь отвёл глаза первым. — Ладно. Слово было коротким. Без шутки. И Цзян Чэнь тут же почувствовал знакомое, мерзкое послевкусие: будто ударил сильнее, чем собирался, но извиняться уже поздно, потому что извинение покажет, что он сам это понял. Он снова сел. — Просто… — начал он. Вэй Усянь посмотрел на него. Цзян Чэнь стиснул зубы. — Просто не лезь туда, где потом будут смотреть на всех нас. Вэй Усянь помолчал. — Хорошо. И на этот раз действительно замолчал. Это оказалось ещё хуже. Цзян Чэнь уставился в лист. Чернила расплылись там, где он поставил кляксу. Хотелось скомкать бумагу, но в Облачных Глубинах, наверное, и это считалось бы нарушением: неуважение к письменным принадлежностям, триста раз переписать раздел о бережливости. Он взял новый лист. Кисть легла в руку неправильно. За окном уже темнело. Где-то далеко ударил колокол. Ветер прошёл между соснами — тихий, выученный, чужой. В гостевой комнате было чисто и пусто. На столе горела свеча. Не та. Обычная. Поставленная кем-то из прислужников. Цзян Чэнь всё равно посмотрел на неё и тут же разозлился на себя ещё сильнее. *** На следующий день А-Шэн не сбился на третьей связке. Цзян Чэнь заметил. Лань Ванцзи тоже. Их взгляды встретились случайно — через площадку, сквозь движение учеников, сквозь звон мечей и ровные команды старших. Лань Ванцзи слегка кивнул. Почти незаметно. Цзян Чэнь не ответил сразу. Потом всё-таки кивнул в ответ. Так же сухо. Так же почти незаметно. Вэй Усянь, стоявший рядом, склонился к нему. — Вы только что молча поговорили? — Заткнись. — О чём? — О том, что ты сейчас получишь. — Это очень содержательный разговор. Цзян Чэнь замахнулся ножнами. Вэй Усянь увернулся, смеясь, но на этот раз не слишком громко. Лань Ванцзи стоял у края площадки. Не улыбался. Конечно, не улыбался. Но почему-то Цзян Чэню показалось, что он видел. Не Вэй Усяня. Не нарушение. Не будущую проблему. Его. Всего на мгновение. И этого мгновения оказалось достаточно, чтобы весь оставшийся день Цзян Чэнь злился без причины.