Цветы, которые утонули

Утром Цзян Чэнь проснулся раньше колокола. Это было неправильно. В Облачных Глубинах всё происходило по расписанию: подъём, умывание, завтрак, лекция, тренировка, наказания для Вэй Усяня, новые замечания для Вэй Усяня, попытки Вэй Усяня доказать, что замечания можно считать формой общения. Даже раздражение Цзян Чэня уже успело встроиться в здешний распорядок. Проснуться раньше колокола значило, что тело нарушило порядок само. Он лежал неподвижно, смотрел в потолок и слушал, как за окном ещё не наступило утро. В комнате было темно. Вэй Усянь спал на соседней лежанке, раскинувшись так беспечно, будто Облачные Глубины были не строгим местом обучения, а летней беседкой в Пристани Лотоса. Одна рука свесилась вниз, волосы рассыпались по подушке, перевязанное запястье лежало поверх одеяла. Повязка немного сбилась. Цзян Чэнь посмотрел на неё слишком долго. Потом тихо сел. Горло саднило. Не сильно. Не так, чтобы нужно было звать лекаря или поднимать шум. Просто царапало изнутри, как после долгого крика, хотя вчера он почти не кричал. По крайней мере, не больше обычного. Он коснулся пальцами шеи. Ничего. Ни жара. Ни боли. Ни опухоли. Только неприятное ощущение где-то глубже, за грудиной, будто там застрял вдох, который никак не хотел выйти до конца. Цзян Чэнь медленно поднялся, взял с низкого столика чашу с водой и отпил. Холодная. В горле стало хуже. Он замер, сжал чашу обеими руками и заставил себя дышать ровно. Чушь. Вчерашний лепесток был случайностью. Обрывок какого-нибудь цветка, принесённый ветром. Облачные Глубины были полны белого: одежды, стены, ленты, цветы у дорожек, тонкие лепестки возле каменных чаш для воды. Он кашлянул, кровь попала на рукав, туда же прилип лепесток. Всё. Просто. Логично. Никакой причины думать дальше. Вэй Усянь во сне что-то пробормотал и перевернулся на другой бок. Повязка на запястье сползла ещё ниже. Цзян Чэнь раздражённо выдохнул, поставил чашу и подошёл к нему. — Даже спать нормально не можешь, — тихо сказал он. Вэй Усянь не проснулся. Цзян Чэнь поправил повязку. Не нежно — просто быстро, крепко, чтобы держалась. Под пальцами кожа была тёплая. След от вчерашней твари уже побледнел, лекарство Лань Ванцзи сработало хорошо. Разумеется, сработало. У Гусу Лань, наверное, даже лекарства были воспитанными: лечили быстро, чисто и без лишнего запаха. Цзян Чэнь задержал взгляд на запястье Вэй Усяня. Вчера Лань Ванцзи смотрел туда так, будто это была рана в самом порядке мира. Цзян Чэнь резко отпустил руку. Вэй Усянь поморщился во сне, но не проснулся. — Спи, — сказал Цзян Чэнь уже злее, чем нужно было спящему человеку. — Хоть во сне не лезь никуда. Он отошёл к окну. За тонкой деревянной решёткой серели сосны. Туман стоял низко, цеплялся за каменные ступени и крыши. Где-то далеко, ещё до колокола, прошёл один из учеников Гусу: шаги тихие, выверенные, почти бесшумные. Цзян Чэнь сжал пальцы на подоконнике. Он не будет думать о лепестке. И о взгляде Лань Ванцзи тоже не будет. Особенно о взгляде. *** На лекции стало хуже. Не сразу. Сначала всё было почти обычно: Лань Цижэнь говорил о ритуальной чистоте, обязанностях ученика и том, как недопустимо позволять личным склонностям нарушать долг перед орденом. Вэй Усянь честно пытался слушать — целых полчаса, что можно было считать почти духовным подвигом. Не Хуайсан прятал за учебным свитком что-то тонкое и явно не связанное с ритуальной чистотой. Ученики Гусу сидели ровно, будто их позвоночники тоже входили в учебный план. Цзян Чэнь сидел рядом с Вэй Усянем и делал записи. Буквы получались слишком острыми. Горло саднило. Иногда хотелось кашлянуть, но он удерживался. Не потому, что боялся привлечь внимание. Просто не хотел. Не здесь, не среди этих белых стен, не рядом с Лань Ванцзи, сидящим через несколько рядов впереди. Лань Ванцзи сегодня ни разу не обернулся. Это должно было быть хорошо. Цзян Чэнь всё равно знал, где он сидит. Это злило. Ещё сильнее злило то, что Вэй Усянь тоже знал. Он вроде бы смотрел на Лань Цижэня, но стоило Лань Ванцзи слегка повернуть голову к старшему ученику рядом, как взгляд Вэй Усяня тут же скользил туда. Быстро. Весело. С любопытством. Для Вэй Усяня это, наверное, была игра. Для Лань Ванцзи — нарушение, которое он почему-то не пресекал окончательно. Для Цзян Чэня… Цзян Чэнь не хотел знать, чем это было для него. — Личные склонности, — произнёс Лань Цижэнь, ударив костяшкой пальца по столу, — не должны руководить поступками заклинателя. Тот, кто следует только привязанностям, однажды утратит способность видеть долг. Вэй Усянь тихо склонился к Цзян Чэню. — Как думаешь, если я сейчас спрошу, считается ли любовь личной склонностью, меня выгонят сразу или после обеда? Цзян Чэнь не посмотрел на него. — После погребения. — Моего? — Моего терпения. Вэй Усянь улыбнулся краем губ, но, к счастью, не поднял руку. Цзян Чэнь снова опустил кисть к листу. И в этот момент Лань Ванцзи всё-таки повернул голову. Не к ним. К Лань Цижэню, отвечая на вопрос. Но линия его профиля стала видна: спокойная, чистая, как вырезанная из нефрита. Свет из окна лёг на белую ленту, на висок, на край ресниц. Цзян Чэнь посмотрел. Совсем коротко. Достаточно, чтобы заметить. Недостаточно, чтобы оправдаться случайностью. Горло внезапно сжало. Он наклонился над листом и закашлялся в рукав. Тихо. Почти беззвучно. Но Вэй Усянь услышал. — А-Чэн? — шепнул он. — Молчи. — Ты заболел? — Нет. — У тебя голос с утра… — Я сказал, молчи. Вэй Усянь нахмурился, но не стал спорить. Цзян Чэнь медленно убрал рукав от губ. Крови не было. Он почти позволил себе выдохнуть. Потом увидел на ткани белую точку. Не лепесток. Нет. Слишком маленькая, неправильная, влажная. Скорее край. Обрывок. Почти ничего. Цзян Чэнь смотрел на неё несколько секунд. Потом сжал рукав в кулак. — Молодой господин Цзян, — раздался голос Лань Цижэня. Цзян Чэнь поднял голову. Весь зал смотрел на него. Лань Цижэнь нахмурился. — Если вам нездоровится, вы можете обратиться к лекарю. Если же нет — извольте не отвлекаться. Цзян Чэнь почувствовал, как лицо стало жёстким. — Благодарю за заботу. Я здоров. Лань Цижэнь смотрел ещё мгновение, потом продолжил лекцию. Вэй Усянь рядом едва слышно выдохнул. Цзян Чэнь не повернулся к нему. Но краем зрения заметил другое. Лань Ванцзи тоже смотрел. Не долго. Не явно. Просто на миг его взгляд задержался на рукаве Цзян Чэня. На том самом, который тот теперь сжимал в кулаке. Цзян Чэнь опустил руку под стол. Сердце почему-то ударило сильнее. Не от надежды. От злости. От страха. От того, что Лань Ванцзи мог заметить что-то, что не имел права замечать. *** После лекции Цзян Чэнь ушёл первым. Вэй Усянь попытался догнать его у выхода. — А-Чэн, подожди. — У меня дела. — Какие? — Не твои. — Очень содержательно. Цзян Чэнь ускорил шаг. Вэй Усянь всё равно шёл рядом. — Ты правда кашлял кровью? — Нет. — Ты даже не спросил, откуда я… — Потому что ты придумываешь. — Я видел пятно на рукаве. Цзян Чэнь остановился так резко, что Вэй Усянь едва не налетел на него. — У тебя своё запястье есть. Вот за ним и следи. Вэй Усянь посмотрел на него внимательнее. — Значит, видел. — Вэй Усянь. — Я не издеваюсь. И именно это было хуже. Когда Вэй Усянь шутил, его можно было оборвать. Ударить словом, отмахнуться, пригрозить. Когда он вдруг становился серьёзным, Цзян Чэнь чувствовал себя так, будто у него отбирают привычный щит. — Просто скажи, если тебе плохо, — сказал Вэй Усянь тише. — Я не буду… — Что? — перебил Цзян Чэнь. — Что ты не будешь? Вэй Усянь замолчал. Цзян Чэнь сам услышал, как резко прозвучал его голос, но остановиться уже не мог. — Не будешь лезть? Будешь. Не будешь шуметь? Будешь. Не будешь делать такое лицо, будто я сейчас умру у тебя на руках? Будешь. — Я не делаю… — Делаешь. Пауза. Вэй Усянь отвёл взгляд первым. — Ладно, — сказал он. — Не хочешь говорить — не говори. Цзян Чэнь хотел сказать, что говорить не о чем. Но в горле снова зацарапало. Он сжал зубы. — Вот именно. Вэй Усянь кивнул. Слишком спокойно. И ушёл не к гостевому двору, а в сторону библиотеки — туда, где, скорее всего, собирался сдать свои вчерашние листы или получить новое наказание. Его спина быстро скрылась за поворотом. Цзян Чэнь остался на дорожке. Сосны шумели тихо. Утренний туман уже почти рассеялся. Ученики проходили мимо, склоняя головы в вежливых поклонах. Всё было чинно, правильно, невыносимо. Цзян Чэнь посмотрел на свой рукав. Белая точка исчезла — он стёр её пальцами ещё в зале. Но на ткани осталось слабое влажное пятно. Нужно было найти воду. Смыть. Забыть. А ещё лучше — понять, что это было. Не из страха. Из необходимости. Слабость, которой не знаешь имени, опаснее слабости, которую можно заставить подчиниться. *** В библиотеку он пошёл не сразу. Сначала — к ручью у тренировочной площадки. Смыть рукав. Проверить, не осталось ли следов. Потом — в гостевой двор. Переодеться. Потом — к младшим ученикам Юньмэн Цзян, потому что А-Шэн снова слишком старательно выполнял связку и рисковал повредить запястье. Цзян Чэнь поправил его стойку, сделал два замечания, одно почти похвальное, и только потом, когда день начал клониться к вечеру, всё-таки оказался у библиотеки. Не потому, что искал сведения о болезни. Он просто хотел проверить раздел о духовных поражениях дыхательных путей. Это было разумно. После вчерашней твари могли остаться ядовитые пары. Или чужая энергия. Или реакция на туман у заводи. Или на слишком холодную воду. Лепесток не имел к этому отношения. Разумеется. В библиотеке было тихо. Не так, как ночью, когда Вэй Усянь переписывал правила под новой свечой. Сейчас свет был дневной, бледный, ровный. Пылинки плавали в воздухе, на полках стояли ряды свитков, таблички с названиями разделов выглядели так аккуратно, будто их тоже ежедневно проверяли на нравственность. Цзян Чэнь быстро нашёл нужный ряд. Проклятия дыхания. Поражения лёгких от тёмной энергии. Яды водных тварей. Одержимость растительными духами. Он остановился. Пальцы сами потянулись к последнему свитку. Потом он резко одёрнул руку. Растительные духи? Серьёзно? Это уже было смешно. Он взял свиток о водных ядах. Пролистал. Ничего. Взял следующий. Ничего похожего. Третий. Четвёртый. Кашель, кровь, боль в груди, слабость после контакта с водной тварью, возможное поражение меридианов, озноб, галлюцинации, временная потеря голоса. Ни слова о лепестках. Ни слова о белых влажных обрывках на рукаве. Ни слова о том, что происходит, если на чужой взгляд больно смотреть. Цзян Чэнь захлопнул свиток. Слишком громко. — В библиотеке следует соблюдать тишину. Он закрыл глаза на мгновение. Конечно. — Второй молодой господин Лань, — сказал он, не оборачиваясь. — У вас талант появляться за спиной. — Вы шумели. — Я захлопнул свиток. — Громко. Цзян Чэнь повернулся. Лань Ванцзи стоял у прохода между полками. В руках у него были несколько табличек для каталога. Лицо спокойное. Взгляд — как всегда ровный. Не обвиняющий, не любопытный. Но внимательный. Слишком внимательный. Цзян Чэнь почувствовал, как пальцы сами сжались на свитке. Лань Ванцзи опустил взгляд на заголовок. — Яды водных тварей? — После вчерашнего это удивляет? — Нет. — Тогда зачем спрашивать? — Вы кашляли на лекции. Цзян Чэнь напрягся. Лань Ванцзи сказал это без тени упрёка. Просто отметил факт. Как свечу, которая догорает. Как неправильную стойку А-Шэна. Как красный след на запястье Вэй Усяня. И именно это сделало слова опасными. — Я подавился, — сказал Цзян Чэнь. — Во время лекции? — В Облачных Глубинах это запрещено? — Нет. — Удивительно. Лань Ванцзи помолчал. — Если это последствия вчерашнего контакта с тёмной энергией, следует обратиться к лекарю. — Я не контактировал с тварью. — Вы использовали Цзыдянь по воде. — И? — Передача остаточной энергии возможна. Цзян Чэнь усмехнулся. — Значит, вы всё-таки умеете беспокоиться не только о Вэй Усяне. Слова вышли раньше, чем он успел остановиться. В библиотеке стало тише. Цзян Чэнь тут же понял, что сказал лишнее. Не грубо — с грубостью он жил спокойно. Лишнее. Слишком близко к тому, что не должно было иметь формы. Лань Ванцзи смотрел на него. Долго. Нет, не долго. Просто достаточно, чтобы Цзян Чэню захотелось отвернуться. Он не отвернулся. — Вэй Ин был ранен, — сказал Лань Ванцзи. Спокойно. Прямо. Так, будто этим всё объяснялось. Наверное, так и было. Цзян Чэнь почувствовал неприятный холод где-то под рёбрами. — Да, — сказал он. — Царапина, достойная внимания всего Гусу. — Любую рану следует обработать. — Конечно. Особенно его. Лань Ванцзи едва заметно нахмурился. — Молодой господин Цзян. — Что? — Вы злитесь. Цзян Чэнь почти рассмеялся. — Невероятная проницательность. — Почему? Вот это было плохо. Лань Ванцзи задал вопрос ровно, без нажима, без желания поймать. И всё же вопрос оказался как прямая линия меча: уклониться можно, но придётся сделать это явно. Цзян Чэнь посмотрел на свиток в своих руках. На полки. На светлые таблички. На чужую библиотеку, где всё имело название, место и правильный порядок. Кроме него самого. — Потому что он всегда так делает, — сказал он наконец. Лань Ванцзи молчал. Цзян Чэнь понял, что надо остановиться. И продолжил. — Лезет первым. Думает, что всё поймёт быстрее всех. Улыбается, когда нормальные люди отходят назад. А потом кто-то должен тащить его обратно. Лань Ванцзи ответил не сразу. — Он действует необдуманно. — Ты всегда за ним ходишь? Вопрос вырвался почти тихо. Слишком тихо для Цзян Чэня. Лань Ванцзи замер. Не заметно для других, может быть. Но Цзян Чэнь уже слишком привык смотреть на него, чтобы не увидеть: пальцы на табличках на миг сжались крепче. — Вэй Ин часто нуждается в удержании, — сказал Лань Ванцзи. — Конечно, — Цзян Чэнь усмехнулся. — И это единственная причина? Тишина. Она не была долгой. Возможно, прошло всего несколько вдохов. Где-то далеко за стеной библиотеки прошёл ученик, скрипнула створка, ветер коснулся бумажных занавесей. Мир не остановился. Но для Цзян Чэня эти несколько вдохов растянулись до невозможности. Он смотрел на Лань Ванцзи и вдруг понял, что действительно ждёт ответа. Не насмешки. Не уклонения. Не очередного «следует». Не правильной гусуланьской формулировки. Ответа. Такого, после которого можно будет перестать гадать. Лань Ванцзи опустил глаза. Совсем ненадолго. Но этого хватило. — Это не касается молодого господина Цзян, — сказал он. Холодно. Вежливо. Без жестокости. Именно поэтому больнее. Цзян Чэнь кивнул. Один раз. — Разумеется. Он положил свиток на место так аккуратно, что сам едва узнал собственное движение. — Благодарю за заботу о моём здоровье. Она тоже меня не касается? Лань Ванцзи поднял взгляд. — Я не хотел… — Конечно, не хотели. Цзян Чэнь отступил от полки. — В следующий раз, если я закашляюсь, не утруждайтесь. В отличие от Вэй Усяня, я обычно способен не падать в воду без присмотра. Это было низко. Он понял это сразу. Лань Ванцзи не изменился в лице, но в его глазах на мгновение что-то стало жёстче. — Молодой господин Цзян несправедлив. — Бывает. — Вэй Ин не виноват в вашей злости. Имя ударило сильнее, чем сама фраза. Вэй Ин. Опять. Цзян Чэнь почувствовал, как горло сжало. Он почти кашлянул, но заставил себя проглотить. — Не беспокойтесь, Второй молодой господин Лань, — сказал он тихо. — Я прекрасно знаю, в чём он не виноват. И ушёл. На этот раз Лань Ванцзи не остановил его. *** Кашель начался у дальнего павильона. Цзян Чэнь успел свернуть за стену, где дорожка уходила к пустому саду с низкими белыми цветами. Не горечавки — он не знал их названия и не собирался узнавать. Просто белые. Всё в Гусу было белым, даже то, что должно было иметь другой цвет. Он опёрся рукой о ствол сосны. Первый кашель удалось удержать почти без звука. Второй — уже нет. Грудь свело так резко, что он согнулся пополам. В горле вспыхнула боль, влажная и горячая. Он зажал рот рукавом, но кашель шёл глубже, как будто что-то внутри пыталось вырваться наружу не воздухом, а корнями. Когда приступ отпустил, Цзян Чэнь несколько мгновений просто стоял, тяжело дыша. Потом медленно посмотрел на рукав. Кровь. Больше, чем вчера. И на ней — два белых лепестка. Целых. Маленьких, мокрых, тонких. Они лежали на ткани так невинно, что Цзян Чэню захотелось стереть их вместе с кожей. Он снял один пальцами. Лепесток дрожал от его дыхания. Нет. Не от дыхания. От пальцев. Цзян Чэнь сжал его. Потом второй. Слишком сильно. До боли в костяшках. В голове было пусто. Не совсем. Там были слова Лань Ванцзи. Это не касается молодого господина Цзян. Правильно. Не касается. Вэй Усянь. Его раны. Его глупости. Человек, который должен идти за ним. Взгляд, который задерживается. Рука на рукаве. Свеча в библиотеке. Ничего из этого не касалось Цзян Чэня. Тогда почему его тело решило иначе? Он вытер кровь. Потом ещё раз. Потом понял, что рукав уже не спасти, и тихо выругался. Смешно. Его больше всего разозлил испорченный рукав. Не лепестки. Не кровь. Не то, что в груди всё ещё саднило. Рукав. Потому что рукав можно было объяснить. Постирать. Заменить. Спрятать. А это… Цзян Чэнь посмотрел на смятые лепестки в ладони. Он знал достаточно историй, чтобы не быть полным идиотом. Были болезни, о которых говорили шёпотом. Проклятия привязанности. Духовные поражения, растущие из невыраженных желаний. Цветы в лёгких — редкость, почти сказка, почти наказание для тех, кто не умеет ни отпустить, ни сказать. Ханахаки. Глупое, чужое, почти неприличное слово. Цзян Чэнь хотел рассмеяться. Не получилось. Из горла вышел только хрип. — Нет, — сказал он. Тихо. Никому. Самому себе. — Нет. Слово ничего не изменило. В ладони всё ещё были лепестки. Цзян Чэнь разжал пальцы и бросил их под корни сосны. Потом ногой сгрёб сверху сухую хвою. Как будто можно было похоронить доказательство и вместе с ним саму причину. Он выпрямился. Грудь болела. Горло саднило. В голове стучало злое, тупое упрямство. Он не будет болеть этим. Не будет. Не из-за Лань Ванцзи. Не из-за того, как тот смотрит на Вэй Усяня. Не из-за того, что его собственная глупая память удержала свечу, фразу, кивок на тренировке, «поправка была верной», голос у воды, тишину в библиотеке. Не будет. Цзян Чэнь сделал вдох. С трудом, но сделал. Потом пошёл обратно. *** В гостевой двор он вернулся поздно. Вэй Усянь сидел на пороге и, судя по лицу, собирался либо притвориться, что случайно оказался там, либо сразу начать допрос. Цзян Чэнь не дал ему ни того ни другого. — Если скажешь хоть слово, я выбью тебе зубы. Вэй Усянь закрыл рот. На удивление сразу. Цзян Чэнь прошёл мимо. — Рукав, — всё-таки сказал Вэй Усянь. Цзян Чэнь остановился. — Что рукав? — Ты сменил верхнее одеяние. — И? — Ничего. Вэй Усянь поднялся. — Просто заметил. Цзян Чэнь повернулся к нему. Вэй Усянь выглядел уже не весёлым и не любопытным. Только настороженным. И в этом было что-то почти невыносимое. — Не надо, — сказал Цзян Чэнь. — Что? — Смотреть так. Вэй Усянь помолчал. — Как? Цзян Чэнь не ответил. Он не знал, как объяснить. Не смотри так, будто видишь. Не смотри так, будто сейчас начнёшь спрашивать. Не смотри так, будто если я скажу правду, ты сможешь что-то исправить. Потому что ты не сможешь. Потому что часть правды — это ты. И ты в этом не виноват. Вот что было хуже всего. Вэй Усянь не виноват. Он просто смеялся, падал, лез первым, называл Лань Ванцзи по имени, принимал свечи, лекарства, строгие замечания и чужое внимание так легко, будто весь мир был создан для того, чтобы отвечать ему. И, возможно, так оно и было. — Забудь, — сказал Цзян Чэнь. Вэй Усянь не пошевелился. — А-Чэн… — Я сказал, забудь. Он вошёл в комнату. На столе стояла свеча. Обычная. Новая. Ровно поставленная. Цзян Чэнь остановился на пороге. Вэй Усянь, войдя следом, заметил его взгляд. — Я попросил у ученика Гусу, — сказал он. — Вчера ты ругался, что я испортил глаза над правилами. Цзян Чэнь медленно повернулся к нему. — Что? Вэй Усянь пожал плечами, вдруг смутившись самым неподходящим образом. — Ну… свеча. Чтобы было светлее. Ты же всё равно будешь сидеть над своими записями до ночи, как будто от этого зависит судьба мира. Несколько мгновений Цзян Чэнь не мог ответить. Свеча горела ровно. Не та. Не Лань Ванцзи. Вэй Усянь. Глупый, невозможный, внимательный именно тогда, когда Цзян Чэнь меньше всего мог это вынести. В горле снова стало тесно. Цзян Чэнь отвернулся. — Не трогай мои записи. — Я и не трогал. — И свечу не ставь так близко к бумаге. — Она не близко. — Близко. — Ладно, переставлю. Вэй Усянь переставил. Чуть дальше. Почти туда же, куда поставил бы Лань Ванцзи. Цзян Чэнь закрыл глаза. Всего на миг. Потом сел за стол, развернул свиток и сделал вид, что читает. Вэй Усянь лёг на свою лежанку, какое-то время молчал, потом тихо сказал: — Если тебе всё-таки плохо, ты скажешь? Цзян Чэнь смотрел в строки. Буквы расплывались. — Нет. Вэй Усянь выдохнул. — Честно. — Ты сам спросил. — Тогда скажи хотя бы шицзе, когда вернёмся. Цзян Чэнь сжал кисть. Шицзе. У неё были бы тёплые руки. Она бы сразу поняла, что он врёт. Не стала бы давить. Поставила бы перед ним суп, сказала бы его имя так, что вся злость растаяла бы раньше, чем он успел защититься. И это было ещё одной причиной не говорить. Он не вынес бы её жалости. — Спи, — сказал он. — А-Чэн. — Спи. Вэй Усянь больше не ответил. Через некоторое время его дыхание стало ровным. Цзян Чэнь сидел за столом до глубокой ночи. Свеча медленно догорала. Он смотрел на пламя и думал, что должен был бы ненавидеть Лань Ванцзи. Это было бы проще. Правильнее. Безопаснее. Но ненависть не росла в лёгких белыми лепестками. Она горела иначе. А это… Цзян Чэнь прикрыл рот рукой, почувствовав новый приступ, но кашель не пришёл. Только боль. Тихая, упрямая, почти аккуратная. Как всё в Облачных Глубинах.