Рандомайзер

Кровь к ладоням перестала поступать несколько минут назад, отчего они порядком онемели, что почти не ощущаются: приходится периодически ими шевелить, дёргать, чтобы не дорваться до ишемии. Некомфортно, но терпимо. Если каждые десять секунд делать глубокие вдохи, наполняющие лёгкие лавандой, задерживать аромат внутри на пять секунд и со стоном выдыхать, то удовольствие приглушает боль, а издаваемый стон теряется в потоке громких стуков изголовья кровати о стену. Довольно шумно, но иначе омега не умеет… или не хочет? Оба варианта Антона устраивают. Ещё бы стонать можно было свободно, да кляп в виде омежьих мокрых трусов мешает. Опять же, претензий нет, только маленькие замечания, которые он спокойно озвучит в будущем. Арсений поймёт, прислушается и предотвратит повторение всех неудобств: Антон за это его очень ценит и любит, но говорить пока можно только об уважении. Омега словно с цепи сорвался: без приветствия ввалился в квартиру, набросился на беззащитного альфу, связал его руки и как давай седлать. Нет, всё было куда цивилизованнее, но порядок действий был именно такой. Традиция Арсения — врываться в спокойствие бурей и сеять хаос. Такой же бурей он вошёл в жизнь Антона, а тот встретил его с распростёртыми объятиями и каменным стояком, подтвердив теорию, что все ботаники-заучки-зубрилы текут по доминантным омегам. А если эти самые омеги ещё и одеваются в стиле «мама, ты не понимаешь, я — гот», то пиши пропало. Веник и Даша, ей богу. Со своими навыками общения Антон не надеялся когда-либо познакомиться с Арсением. Их встреча была случайным событием, к которому вселенная проложила дорожку в виде последовательных этапов и вмешательства посторонней переменной. Если коротко и менее заучно — Макс удачно затащил Антона на незнакомую ему хату, где, по его скромному мнению, у каждого её обитателя и гостя есть хотя бы одна судимость, одна зависимость и как минимум две субкультуры, богам которых они поклоняются. Назвать их «фриками» язык не поворачивается: дело не столь в уважении, сколь в принадлежности Антона к такой же группе, но уважение, конечно, тоже присутствует. Отличие лишь в том, как на них реагирует общество: задротов и заучек — будь это некой визуальной маскировкой или практичным образом жизни — поощряют и всячески ставят в пример другим. В то время как готы, скинхэды, эмо и хиппи считаются чем-то за гранью нормального поведения — «здоровый на голову человек такое с собой не сделает». Бред. Антон видел много разных моделей за свою жизнь длиной в двадцать лет: от странного одноклассника с очками в пол-лица и причёской «горшок из-под маминой орхидеи» до соседа-алкаша с пристрастием к японской культуре и ряженым мальчикам. Парадокс — оба признаются обществом охотнее, нежели татуированный с ног до головы омега в минимальном одеянии. Антон всеми руками, ногами и стояком против такой дискриминации. Ярлыки «ботаник», «заучка» или «зануда» не совсем правильно описывают Антона. Да — у него есть очки, с которыми он родился, да — он отличник с первых занятий в яслях, да — он исправляет друзей, когда те совершают ошибки в речи, но себе такие проступки позволяет, да — он носит вязанный свитер поверх клетчатых рубашек, и рюкзак закидывает на оба плеча. Всё перечисленное делает его шаблоном для всех заучек, но в отличии от стандартных моделей он не девственник и не объект насмешек. Может, тому причиной — два метра роста и резкий запах хвои. До встречи с Арсом он и не догадывался, что ему нравятся... такое. Особых фетишей за собой Антон не замечал, кроме лёгкой предрасположенности к высоким омегам с голубыми глазами. Но и это не обязательный пункт. Прошлые его отношения были с омегой значительно ниже, с карими глазами, кудрявыми русыми волосами и ужасным чувством юмора. Вывод: у Антона нет типажа. Или не был до Арсения. О голубых глазах он точно раньше не задумывался. Цвет и цвет, чего бубнить-то без конца о красоте, если такие не одни в природе? Этот аспект тоже поменялся на сто восемьдесят градусов: голубые глаза — его глаза — что-то неземное, яркое, как световой меч Оби-Вана Кеноби. Сравнения лучше Антон пока не придумал. Океаны он не любит — не умеет плавать, с морями и озёрами та же фигня; небо — его все видят и не всегда оно достаточно голубое; сапфиры — может быть, но слишком тёмные, а может всё сразу, но юношеский ум видит световой меч, что тоже красиво. Более выразительными голубые глаза делает чёрная подводка, которую омега небрежно размазывает по нижним векам а-ля «smoky-eyes», и короткие стрелки. Они у него никогда не выходят одинаковыми: правая стрелка длиннее левой и всегда быстрее крошится. Длинные и пушистые от щедрой природы ресницы не нуждаются в дополнительных средствах для красоты, да и Арсений не нанёс бы тушь, которая со стопроцентной вероятностью потекла бы во время секса. Омега оказался любителем интенсивных, грубых, порой спонтанных половых актов. Антон, ведомый стереотипным представлением, догадывался об этом, но не думал испытать всю его страсть на себе. Арсений не любит долгие прелюдии, отдавая предпочтение длительному процессу; может где угодно — даже в толпе людей, если их никто не видит; когда угодно — по всем параметрам эту информацию Антон ещё не проверял. Описание подходит, грубо говоря, той ещё районной оторве, но омега совсем не такой! Ещё после первого их раза — после того, как они договорились стать партнёрами — Арсений чётко обозначил, что не потерпит от Антона измены даже в партнёрстве. Именно так и сказал! Отношения не нужны, только хороший секс, но даже партнёрство — своего рода отношения, где верность играет важную роль. Тогда Антон не знал, радоваться ему или грустить. С одной стороны, он в руках горячего омеги, но с другой, по сути, он является чем-то вроде секс-игрушки. Дилдо, который можно крепить на гладкую поверхность и насаживаться, трахая по собственному желанию. Конечно, радует, что Арсений не пользуется им в прямом понимании этого слова, но от данной мысли не легко отделаться. Масла в огонь подливает его ярое желание подчиняться омеге и неумение находить золотую середину. Об этой своей стороне Антон знал. Прошлые партнёры не находили привлекательным желание валяться у их ног с готовностью выполнять любую просьбу. Им больше хотелось видеть рядом альфу-доминанта-ёбыря‐шкафа с замашками абьюзера-собственника, который такой только в постели. Не все были такие, но, да, были, и Антон не смог дать им то, чего те хотели, но Арсению может — это главное. Для Арсения тяга Антона к служению стала открытием, от которого он, мягко говоря, обомлел. Ему было приятно и интересно опробовать такую опцию, как сабмиссивный альфа. Правда, он до сих пор не знает, как точно надо этим пользоваться, поэтому импровизирует как может. За это Антон его очень ценит: как-то омега приказал ему побыть стулом на весь вечер — прочитал где-то в интернете, что такое входит в практику. Обоим было неловко, но старания Арсения альфа оценил. Та ночь, можно сказать, сблизила их. Омега чуть привстаёт на колени и, подождав пару секунд, снова насаживается на член альфы со звонким шлепком. Очень отрезвляюще, однако. Антон возвращается мыслями к их спонтанному сексу. Телом он всегда тут: сложно не реагировать на запах омеги и поразительное давление внутри при каждом толчке. Напомнили о себе также ноющие запястья, прикованные к изголовью кровати его же ремнём, и затёкшая челюсть. Отрывать Арсения от удовольствия не хочется, но ещё несколько минут с «кляпом» во рту, и челюсть точно отсохнет. Самому избавиться не получится, поэтому приходится звать на помощь омегу. Слышит он зов не с первого раза — немудрено, столько звуков в маленьком помещении. — Боже, — чередуя стоны и пыхтения спрашивает омега, — что? — Фыфафы фруфы, — мычит в кляп Антон. Омега, не поняв сказанное, вытаскивает трусы из его рта и переспрашивает, — спасибо. — Пожалуйста, не дёргайся, я почти, — руками Арсений давит на грудь Антона, не находя иной опоры. Альфе больно прижали правый сосок, болезненный стон вырывается скулежом и хныканьем, который омега приглушает своей ладонью. От кляпа — в любом его виде — ему сегодня не избавиться. Боль длится меньше десяти секунд: Арсений доводит себя до пика. Мышцы ануса туго сжимают член Антона, содрогаясь и сокращаясь вокруг него. На животе и груди теплом ощущается сперма омеги. Арсений машинально делает ещё пару движений, пока его тело отходит от оргазма. За ним поспевает Антон, кончив глубоко в презерватив. Предупредить Арсения о фееричном завершении не получается, — сам виноват, что зажал рукой ему рот — из-за чего узел внутри набухает быстрее, чем омеге удаётся соскочить с члена альфы. — Блять, блять, блять, блять, — и так ещё несколько повторов, пока не снисходит смирение. Арсений без сил падает на Антона в ожидании спадания узла — займёт это не больше десяти минут. Омега не любил ждать, медлить, не спешить. Для него жизнь — бешеное беличье колесо, а любое торможение — риск быть выкинутым за его пределы с последующей травмой. А может быть Арсений просто нетерпеливый, а Антон везде ищет скрытый философский смысл. В любом случае, от узла хотелось избавиться поскорее, а в идеале вообще на нём не оказываться, но… — Тебе неудобно? — интересуется Антон, осмелившись прижать к себе омегу ближе, хотя куда ещё. — Что? Нет, — отвечает кратко, кладёт голову щекой на его голую грудь и лежит молча. Антон чувствует учащённое сердцебиение Арсения своей кожей. Ощущает тёплое дыхание своими тонкими светлыми волосами на груди. Вроде покой, но внутри комом сворачивается вопрос, который он робко озвучивает: — Узел приносит тебе боль? — вопрос не сразу доходит до омеги, словно кроме них тут есть ещё кто-то, обязанный на него ответить. — Нет, а что? — Ты всегда так избегаешь его, не позволяешь… ну того… ты понял. — Понял, — снова молчит. — Так почему? — Арсений мнётся, издаёт приглушенный тихий смешок и вполне спокойно говорит: — Боюсь, вдруг презерватив порвётся, мало ли что с ним случится, а я ещё не готов и не знаю, буду ли, — бормочет конец и снова утыкается щекой в грудь, взглядом же — в открытое окно с горшком засохшего кактуса на подоконнике, — хочу ли? — продолжает еле слышно. — Ну, ты понял. — Понял. — Отлично, поэтому не делай резких движений, — строго приказывает ему омега. Антон кивает, обещает, хоть он и так не собирался ничего делать — ему физически сложно, руки связаны. В его силах лишь лежать — с чем он без труда справляется — и максимально расслабиться, чтобы узел быстрее спал. Всё же руки сильно затекли и терпеть это дальше — чистой воды мазохизм, о чём он говорит Арсению в надежде, что тот сжалится над ним. Руки оказываются на свободе: по ним разливается колючая боль, словно бьют током сразу в нескольких местах. За болью следует облегчение, и Антон непроизвольно обнимает Арсения слабыми руками. Кончики пальцев скользят по плёнке, слышится шипение омеги, чтобы Антон убрал руку. — Прости, — виновато произносит Антон и убирает руку. — Гладить можно, но плёнку не трогай. Поза мешает разглядеть, какая часть спины не покрыта защитной плёнкой, поэтому Антон перемещает руку на растрёпанные тёмные волосы. За месяц они успели отрасти ещё больше благодаря навороченным шампуням омеги и свисают до плеч. Арсений кажется колючим ежом, но, если знать где погладить, то становится мягче и милее котёнка — чёрного такого, чутка блохастого и бешеного. Узел спадает, и им удаётся отстраниться друг от друга. Кровать покидать никто не спешит. Арсению нравится матрас Антона — сам он спит на диване у себя в съёмной квартире, отчего спина часто побаливает. Антону же нравится быть рядом с омегой, нюхать его волосы, обнимать со спины и вдыхать запах лаванды — не такой, как у дешёвых моющих средств, а у настоящих цветов в разгар цветения. Нравится рассматривать его, как живое полотно. Арсений ложится на бок, спиной к Антону. Пока омега занят своим телефоном, Антон буравит взглядом его новое тату на спине. Строчки слов, набитые каллиграфическим почерком и украшенные обрывистой рамкой в виде лоз винограда. Большинство татуировок на теле омеги не имеют глубокого смысла, но и тратой мест на теле ради бредовых идей их назвать нельзя. О смысле альфа подумает потом, сейчас его волнует другое. — Арс, можно вопрос? — начинает Антон и получает разрешение. — Я слышал, что после сеанса тату нельзя заниматься сексом. — Мне можно, — с озорной улыбкой отвечает омега. — Последствий не будет? — Антош, я так уже не раз делал, поэтому лучше знаю. Да и я не после сеанса к тебе. Прошло уже — сколько? — больше недели, а плёнка… её потом сниму. Кстати, поэтому я к тебе и спешил: целую неделю без секса, ужас. Ты лучше скажи, где у тебя зарядка от телефона, мой уже на последнем издыхании. — В гостиной наверное, обычно я там ставлю, — договорить Антон не успевает. Омега встаёт с кровати и голый уверенным шагом идёт за нужным предметом, не удосужившись узнать, где именно он лежит. В принципе, в последнее время Арсений, можно сказать, живёт вместе с Антоном, только на ночь не остаётся. Альфа провожает его взглядом, пока тот не исчезает в дверном проёме, и возвращается к бесконечной рефлексии на счёт их пародии на отношения. Если в самом начале их встречи были только ради секса и заканчивались, когда обоих настигал оргазм, то сейчас оба тянут время. Вернее, Антон надеется, что Арсений тянет — долго собирается и находит отговорки вроде разрядившегося телефона, чтобы подольше остаться с ним. В своих домыслах альфа считает себя довольно смелым, хотя-бы потому что уверен, пускай не на все сто процентов, что Арсений к нему что-то чувствует. Из гостиной омега возвращается по прежнему голый, чистый, довольный и с кусочком недоеденной пиццы в зубах. Своей наготы Арсений совершенно не стесняется, а Антон не против видеть его таким. Арсений ведёт себя довольно свободно в доме альфы: берёт еду из холодильника без спроса, пользуется ванной и задерживается там подолгу, надевает чужую одежду. Альфа на всё давно дал своё разрешение. Сам факт такой самовольности омеги в его доме делает Антону хорошо, будто именно он сам в гостях. Арсений в два укуса съедает холодную пиццу и вытирает рот тыльной стороной ладони. Глаза бегают по комнате в поисках вещей, которые он старательно разбрасывал повсюду несколько минут назад. За это время Антон любуется им, замечая всё больше деталей на его стройном худом теле. — Антон, я заберу твою футболку, — омега поднимает с пола домашнюю футболку Антона тёмно-зелёного цвета с пятном от масла на нижней части. — Я могу отдать тебе чистую. — Не надо, мне эта нравится, — Арсений подходит к нему и замирает, смотря с прищуром. — Ты снимать презерватив собираешься? — Что? А! Чёрт! Совсем… щас, — Антон быстро стягивает резину с опавшего члена, скручивает узел и кладёт на прикроватную тумбочку, чтобы потом выбросить. Омежью сперму с живота и груди тоже вытирает — своими же боксерами. Встав с кровати, Антон натягивает на себя домашние чёрные выцветшие треники. Принимается собирать одежду — свою и омеги — по полу, чтобы закинуть в стирку. — Их не забудь, — Арсений протягивает ему свои трусы, мокрые от смазки и альфьей слюны. — Ещё что-то? — уточняет Антон с охапкой вещей в руках. Омега отрицательно качает головой. Антон уносит охапку грязной одежды и загружает в стиральную машину. Когда он возвращается, то застаёт Арсения, примеряющего его очки — они давно стали игрушкой в руках омеги, которую он любил надевать и испытывать диоптриями своё зрение. Дольше, чем на двадцать секунд его никогда не хватало, голова начинала болеть. И вот, опять то же самое. — Как ты в них что-то видишь? — цокает Арсений и кладёт очки на тумбочку. — Десятый, — говорит Антон, — это десятый раз, когда ты спрашиваешь об этом. — А ты прям считаешь? — Да. В какой-то момент стал замечать, что ты спрашиваешь об этом каждый раз, когда надеваешь мои очки, и счёт сам пошёл в голове. — Что ещё у тебя там ходит… в голове? — омега сегодня сговорчивее, чем обычно, и слушает заинтересовано. Он переворачивается на простынях на живот и смотрит на Антона, подперев подбородок кулаками, как маленький ребёнок. Омега качает согнутыми ногами, хлопает длинными ресницами и улыбается до ямочек на щеках. Ворот футболки большой, как и она сама, из-за чего под ней выглядывает плечо Арса — мило. Антон поднимает глаза чуть выше и видит неприкрытые тканью половинки, как холмики, чутка розовые от сильных шлепков. Кожа у омеги чувствительная: альфа помнит, как долго сходят с неё синяки и засосы. — Ты сегодня сговорчивее, чем обычно, — Антон пропускает его вопрос и задаёт свой. — Мне стало скучно: голый я уйти не могу, а телефон разрядился, поэтому, — Арсений неуверенно тянет, но продолжения не следует, вместо этого задаёт прежний вопрос. — Ну… я считаю твои татуировки, — отвечаешь Антон, садясь на пол напротив омеги. Сказанное вроде не новость. — И сколько их у меня? — С учётом новой, в районе тридцати пяти, — омега округляет глаза; для него, как оказалось, это стало открытием. — Ого, не думал, что их так много, но догадаться мог бы. Арсений вытягивает вперёд руку, рассматривая и демонстрируя обоим знакомые узоры на руках. Одна из первых татуировок в виде букета цветов: сначала были самые обычные пионы и розы, которые он когда-то подарил своему любимому театральную актёру, позже там появились ветки бамбука и носки. Если первое ещё поддаётся логическому объяснению, то второе мимо. — А сколько точно? — спрашивает его омега. — Не знаю, надо сесть и посчитать, — Арсений кивает, принимает сидячую позу и приподнимает край футболки. — Считай, — мягко приказывает. Антон сглатывает от тона омеги и послушно принимается делать сказанное, сидя на коленях на полу перед ним. Глаза цепляются за криво набитую надпись ниже ключицы — название театра, в котором он в свои школьные годы сыграл главную роль. То событие зажгло в нём интерес к театру и актёрскому искусству. Основную массу тату составляют узоры, как орнаменты на древних постройках или церквях. Бабушки ему спасибо не скажут, если узнают. Лично Антону безумно нравится волна из мелких рыб, обвивающая ряд рёбер почти до самого паха. Рыба — отдельная тема Арсения. Он терпеть её не может в еде; обожает следить за ней, если в местах, куда они ходят, есть аквариумы; по знаку зодиака он рыбы. На правой стороне шеи у него огромная татуировка с изображением сцены ловли косяка рыб: волны, рыболовные сети и сами рыбы, расплывающиеся в побеге от трагической участи в разные стороны. Также имеется маленькая тату — знак запрета с минималистичным рисунком рыбы внутри — на левом предплечье. Имеется также на ноге одна — деловитый карась с трубкой, из которой вылетают пузырьки, и шляпой, как у Чарли Чаплина. Антон уверен, что где-то есть ещё больше морских изысков, но пока не находит. А! Ещё утка с щупальцами осьминога на внутренней стороне бедра, но её не видно из-за позы, в которой Арсений сидит. Ноги омеги — кладезь различных несуразец воображения. Складывается впечатление, словно Арсений использовал их как черновик. Котик в обличии шестикрылого серафима на бедре впечатляет и в каком-то смысле умиляет одновременно, но к остальному есть вопросы. Зачем набивать на лодыжке карту таро с «дьяволом» и писать внутри «хуй»? И вообще, что за гиперфиксация на членах? У омеги на спине набит милый кролик на цветочной поляне, но если присмотреться, то цветочки окажутся буквально хуёвыми. Возвращаясь к ногам, Антон выделяет маленький рисунок крестика из двух пластырей на обоих коленях, а также простые чёрные линии окружности на лодыжках и тату в виде стяжки кассета с бантиками на икрах. Смешно ещё от рандомных вещей, будто вдохновением для них служили стикер паки в телеграмме: мило ебущиеся коты, утка с ножом, лягушка в берете, голубь-мафиози и попугай-погугей — все они нашли своё место на внешней стороне бедра. Глаза возвращаются на торс, где меньше хаотичных рисунков. Помимо упомянутой линии рыб, на животе красуется рисунок сердца, выполненный в стиле «dark polka». В центре сердца расположился пупок с проколом. Антон снова сглатывает слюну, чувствует, как внутри короткой искрой бьётся возбуждение: не настолько сильное, чтобы член затвердел, но достаточное, чтобы легонько дёрнулся. На лобке омеги красуются кучерявые тёмные волосы. Вроде ничего, но насколько Антону известно, по словам Арсения, там тоже спрятана татуировка. Надпись, сделанная красивым почерком, но что именно — неизвестно. Омега испытывает терпение и любознательность альфы тем, как изредка напоминает о своём маленьком секрете, избегая каких-либо подсказок, которые могли бы упростить задачу. Антон напрягает зрение, но тут же смекает, что без очков хрен что разглядит. Арсений издаёт смешок, видя заторможенный взгляд альфы на своём паху. — Так сколько? — переспрашивает омега с ухмылкой. — Около тридцати пяти, — твёрдо, чуть напряжённо отвечает ему. — В принципе логично, что число не поменялось, — Арсений отпускает край футболки и ложится на кровать. — Тридцать пять точно, а про твою… тайную ничего не могу сказать, — делает паузу, — вдруг нет там ничего? — Ты меня за лжеца принимаешь? — Нет, то есть, думаю, ты хитрец, — увиливает Антон. — Может у тебя и под волосами на голове есть что-то? Откуда мне знать? — Хорошо, — вздыхает Арсений и сдаётся под натиском логических рассуждений Антона, — твоя взяла, там есть что-то. — «Отсоси»? — неожиданно выпаливает альфа, отчего омега замирает в ступоре, даже игривая ухмылка пропадает с лица. — Это типа приказ? Быстро мы ролями поменялись. — Нет, нет, нет, да что же такое, — тараторит, морщится, едва направляет мысли в правильное русло, — это предположение. Там написано «отсоси»? — А-а-а, ты про это? Нет. Давай думай, а я пока поем, — Арсений кувырком встаёт с постели и подходит к Антону почти вплотную. Если бы не футболка, то перед лицом альфы красовался бы кучерявый пах и член омеги. Он ждёт, пока Антон поднимет на него глаза, и говорит полуприказным тоном: — Приготовь мне еду. Без лишних вопросов, как на отточенном механизме, Антон встаёт на ноги, готовый сотворять шедевры, достойные мишленовских звёзд. Вмиг стопорится и спрашивает: — Пожелания? — Дай-ка подумаю, нет, хотя, нет всё-же, — мыслит вслух, — сделай сэндвичи, без помидоров только и горчицы. — Хорошо. Омега следует за ним, садится на диван в гостиной, из которой открывается отличный вид на всю кухню, или, точнее, на зону кухни. Арсений устраивается поудобнее в ожидании своей еды, залипает в телефон и изредка читает Антону абсурдные новости, которые попадаются в ленте. Альфа на всё спокойно отвечает короткими «да», «ого» и «интересно». Внимание всё ещё сосредоточено на приказе приготовить поесть и отвлекаться он не намерен, потому что тупо не может. Порой складывается ощущение, что он в каком-то капкане, из которого нет освобождения, но тогда почему так приятно? Быть может, он ощупывает свои границы? Антон никогда не задумывался, как далеко может зайти его тяга к… услужению? Службе? Нет, не то. Рабству? Ну нахуй. Угождению? Близко, но опять не то. Вопрос определения откладывается до менее нагруженных времен, сейчас у него другая задача — скрытая татуировка. — Пожалуйста, — Антон кладёт на колени Арса тарелку с сэндвичем с ветчиной, сыром, капустой и классическим майонезом. — Наконец-то, — говорит омега и принимается за трапезу. Он не говорит «спасибо», «пожалуйста», «если не сложно» и так далее. Из-за них теряется ощущение беспрекослонного подчинения — пока можно остановиться на этом определении. Арсений делает первый укус, стонет от сочного вкуса сэндвича. Про сочность вкусовые рецепторы не утрировали: соус стекает на тарелку и пачкает пальцы омеги. Антон не отрывает взгляд от него, следит за каждым движением, слушает каждый издаваемый звук. Сделав ещё один укус, Арсений протягивает недоеденный сэндвич Антону. — Поешь, — говорит альфе. — Всё? — Антон тянется к еде, но откусывать не спешит. — Нет, сделай один укус. Он откусывает немного, не отрывая глаз от Арсения, который одной мимикой управляет движениями Антона. Будто с помощью телекинеза заставляет альфу делать всё, что ему захочется. Сверхспособностей в их случае не надо: достаточно после успешного выполнения приказа похвалить. Использовать для этого нужно не слова, а ласки — не всегда речь про секс, они также про поглаживания по голове, что покоится на татуированных ляжках. По-прежнему не отрывая глаз от омеги, Антон сглатывает кусочек, хвалит себя за кулинарные навыки (про себя естественно). Арсений тем временем доедает, напоследок слизав стёкший на пальцы соус. Он вымывает руки в кухонной раковине, вытирает о футболку, хотя полотенце висит перед глазами. Антон за это маленькое время снова пытается прочитать написанное на спине на новой тату, но тщетно. — О чём твоя новая тату? — спрашивает Антон, остановив палец в сантиметре от плёнки. — Текст пьесы Островского, — поясняет омега, — я раза четыре посещал театр ради этого, хочу ещё раз. — А там тоже слова из пьесы? — Арсений секунду недоумевает. — А, нет, снова мимо, — он тычет указательным пальцем по очкам Антона, затем по носу и нижней губе. — Хочешь, покажу? До него с запозданием доходят слова Арса. Сегодня он чересчур медлителен: омега кружит голову, которая занята решением неожиданно непосильной задачки. Антон быстро кивает, радостно сжимает кулаки, зрачки заполнили зелёную радужку. Будто одних слов недостаточно, Арсений задирает край футболки чутка вверх, дразня альфу своим волосатым пахом. Забывшись, Антон тянется к нему руками, омега увиливает, хохочет, отбирает очки и ведёт его в сторону ванной за невидимый поводок. Останавливается он у раковины, на которой висит зеркало с маленькой полкой со средствами гигиены. — Не густо у тебя тут, — подмечает Арсений, пока роется в чужих вещах, — у меня дома тоже только одна полка моя, но она набита до отказа и некоторые вещи приходится хранить на полке в шкафу или в рюкзаке, чтобы соседи не стырили. Мои дорогие шампуни для моей шевелюры, а их три волосинки можно и стиральным порошком помыть. К чему это я? А, точно. Он хватает пену для бритья, не отрывая от места, спрашивает у альфы: — У тебя есть нераспакованная бритва? — Есть, но не в ванной, — картина в голове Антона понемногу складывается, но делать поспешных выводов он не хочет. — Иди и принеси, — коротко приказывает Арсений, и альфа подчиняется. Меньше чем через минуту он возвращается в ванную с новой одноразовой бритвой в руках и протягивает её Арсу. Бритву он забирает, отдаёт вместо неё пенку в руки альфы и избавляется от футболки, откинув её в корзину для грязного белья. — Догадался, что будешь делать? — Антон собирает все крупицы внимания на его вопрос, старательно не заглядывая в места ниже, пускай такового запрета и нет. — В общих чертах, — откашливается, краснеет, даже теряется на несколько секунд. — Ты же сам хотел узнать, что я там прячу. Или больше не хочешь? — Антон покраснел ещё больше, готовый спрятать алые щёки и уши в своих ладонях. — Хочу, — отвечает незамедлительно, сглотнув ещё раз. Омега состоянием альфы наслаждается. Такой смущённый, напуганный и возбуждённый, судя по внушительному бугорку на трениках. Изменился даже запах: стал насыщеннее, терпче и ароматнее, будто они сейчас в чаще леса. Руки альфы трясутся от волнения, ладони потеют, в паху опять болезненно тянет. Только Арсений умеет вводить его в состояние возбуждения, когда повиноваться простым поручениям хочется больше, чем брать готовое. Антон берёт себя в руки, делает глубокий вдох, наслаждаясь лавандовым полем, и принимается за подготовку ванны. Он знает, как омега любит нежиться в горячей воде по часу, иногда дольше, если есть ароматная бомбочка. Оба в ванне, которая медленно наполняется водой. Антон предварительно снял домашние треники, чтобы те не намокли. Очки же с него снял Арсений, притом очень неожиданно. Видимость снова расплылась перед глазами, Антон смотрит в недоумении, жалостливо, говоря без слов, чтобы вернули, иначе как он брить-то будет почти вслепую? — Да брось, — отрезает омега со смешком, — я видел, как бы бреешься без очков, значит, тебе они не нужны. Или ты думал, всё будет настолько просто? — А если порежу случайно? — с беспокойством в голосе говорит Антон, ощущая новую волну страха. — Придумаем наказание, — легко отвечает, — справишься на ура, отдам очки, и ты наконец-то раскроешь тайну столетия. От вас — заучек — ни одна задачка не спрячется. Арсений прижимается спиной к кафельной стене, выдвигает таз вперёд, показывая, что он готов, и выбор остаётся за Антоном. Альфа глубоко дышит, но по ощущениям кислород в лёгкие не поступает — он объят жаром, отчего потеет сильнее (а может просто ванна наполнилась горячей водой). Перед глазами не картина, а размыленные кляксы, и, признаться, видит он хорошо, но недостаточно, чтобы прочитать что-то, написанное мелким шрифтом. Если бы он не знал, что на плече омеги набита надпись «не попробуешь — не попробуешь», то хрен бы узнал, что там, без очков. Какое бы сейчас у него ни было хуёвое зрение, как бы плохо он ни различал рисунки на теле омеги, голубые глаза и ухмылку, которая берёт его на слабо, он почувствует с завязанными глазами. Откинув от тебя тревогу и волнение, Антон садится на колени, становясь лицом напротив лобка Арсения, полный решимости и желания. — Какой смелый, — по светлым волосам альфы проходятся тонкие пальцы. Внутри всё млеет — Арсений знает все слабые точки Антона. Тот молча увлажняет копну волос массирующими движениями. Видно невооружённым глазом, как омеге происходящее нравится не меньше. Пускай и не большой, но стояк чутка мешает. Особенно когда головка слишком близко в губам Антона, которые так и норовят раскрыться, как по приказу. Арсений маленькое неудобство замечает. — Ну прости, сам возбудил, — смеётся, — ты так мило рот открываешь. Услышав это, губы тут же сжимаются в полоску. Антон старается сфокусировать свой мутный взор на одном ограниченном участке. Ответственность давит, возбуждение отдаёт болью, колени затекают — всё пытается отвлечь. Пальцы продолжают втирать пенку для бритья, пока белого облачка не становится много, что то подтекает. — Закончил с пеной играться? — омега не торопит, но и не помогает, только подталкивая к приближению испытания. Удивительно, как он не боится возможного вреда своему телу. Антон слушается, убирает пальцы от волос и берёт в руки бритву. Рука двигается тяжело, будто в ней он держит железный топор. Лишних нервов он не позволяет: и так еле-еле устаканил картину перед глазами. Первое скольжение, и за ней почти гладкая дорожка кожи. Антон спокойно выдыхает. Бреет по линии роста волос, не спеша. Каждое движение сопровождается словесной пошаговой инструкцией про себя, но от осечки это не спасает. Арсений шипит от мимолётной боли. — Прости, — Антон смотрит на искажённое лицо, не понимая, злится Арсений или нет. — Ничего, — говорит спокойно, — потом залижешь раны. Не отвлекайся. И снова он слушается. Выравнивает дыхание, унимает дрожь с руки и проводит бритвой ещё раз. С мазохистским подходом Антон убирает волосы от краёв к центру, медленно приближаясь к заветной татуировке — если она там есть. Вместе с тем о себе не даёт забыть стояк, который оказался тем ещё нытиком. — Ты почти у цели, — подбадривает его омега. Последние минуты — Антон действительно не спешил, охваченный паникой — длились вечность, под аккомпанемент драматичной музыки, исполняемой ансамблем. Голова Антона настолько близко к паху Арса, что головка члена упёрлась тому в подбородок, отчего омега периодически постанывает. Всё. Он закончил. Смывает остатки пены водой, но видит только линию, что немудрено — он без очков. Антон поднимает глаза на Арсения, не говорит ничего, ведь вспоминает о своей оплошности. Мысль посетила головы одновременно — одну она и не покидала, правда. — У тебя такой взгляд хороший, — Арсений ныряет пальцами в его волосы, тянет за них, чтобы губы касались головки члена. Понятно без слов. Альфа раскрывает губы и принимает член полностью. Нос упирается в гладко выбритый им лобок. Арсений тянет назад и снова насаживается до конца. Почти средних размеров орган не доставляет неудобств во время минета, позволяя заглатывать полностью. Омеге всё нравится, но одним ртом он никогда не довольствуется, физиологически не может. — Вставь пальцы, — говорит сквозь стон, — два. Не выпуская член изо рта, Антон нащупывает ягодицы омеги и скользит между ними. Смазки достаточно, что та стекает по внутренней стороне бедра, а благодаря утреннему родео растяжка не нужна. Два пальца входят без препятствий, выбивая короткими толчками стоны Арса. При каждом движении издаётся хлюпанье, вода плескается, оба близки к финишу. Антон берёт глубже, обводит языком под крайней плотью. Арсений еле держится: альфа попадает точно, быстро, даже грубо — как он любит. Вмиг омегу сотрясает в оргазме. Рот Антона наполняется спермой, которая стекает в горло, глотать он не спешит, ждёт. Арсений медленно отходит от оргазма. Ватные ноги, несмотря на внезапную слабость, исправно держат, не давая упасть. Голова Антона всё ещё прижата к паху, он смотрит вперёд, в пах, ему нужно узнать, что там написано. Арсений отстраняет его, но головку не вынимает. — Глотай, — за приказом следует характерный звук глотка: смачный такой, будто жаждал именно этого. Солёный чутка и терпкий. Довольный Арсений снимает очки со своей переносицы и надевает ему на глаза. Картина мутного мира становится ясной, чёткой, живой. Занимает несколько секунд, чтобы сфокусировать зрение и прочитать надпись перед самым носом. «Bon appétit» — аккуратным каллиграфическим почерком. — Стоило того? — интересуется Арсений, садясь в тёплую воду к Антону. — Стоило, — говорит уверено, на что омега искренне смеётся. Такое он никогда не забудет. Сложно забыть Арсения. Такого яркого, индивидуального, красивого, умного, неземного. Чудик, которой привносит в жизнь несуразные рисунки и надписи, которые ничего не значат, но говорят об одном — о нём самом. Антон очарован этим смехом, этими глазами, рисунками и надписями (Арсений пошутил бы, что там есть слово «писями»). Смех стихает, у Арсения меняется взгляд. Может, лампочка перегорела и даёт знаки, что ей недолго осталось. Он обнимает ноги, прижимает к себе колени, смотрит, чуть наклонив голову вбок. Антон готов ко всему, что сейчас ему скажут сделать. Арсений тычет в перегородку его очков и тихо, непривычным обоим ласковым и смущённым голосом говорит: — Я хочу сходить на спектакль в пятый раз, у меня есть билеты, даже два, — делает маленькую паузу, — сходим вместе? Ладно, Антон приврал, когда говорил, что ко всему готов. Это не приказ, это вопрос. Это что-то новое.