Рандомайзер

— А это какая буква? — Арсений поднимает карточку с очередной буквой, окликая Антона. Тот нехотя отрывает взгляд от телефона и смотрит на Арсения, затем на карточку и старается не прищуривать глаза. Ответ занимает несколько секунд и звучит крайне неуверенно. — «А»? — Арсений отрицательно качает головой. — «Д»? — Ты рассмотреть должен, а не гадать! — Антон закатывает глаза и вымученно выдыхает. — Я прекрасно вижу, что там. — И что? — «Л», — выпаливает медленно стирающейся уверенностью, — да как нет-то, только у трёх букв есть домик: «а», «д» и «л». — Я поменял карточку, — Арсений откладывает колоду в сторону под недовольное бурчание Антона. Последние несколько недель он особо раздражительный, хоть и пытается подавлять негативные эмоции. Камеры видят улыбку Шастуна, коллеги его приподнятое настроение и только узкий круг близких некоторое время слушает его гундёж по поводу ухудшившегося зрения. Началось всё внезапно — редкие жалобы на мелкий шрифт и невозможность его прочитать. Тогда он всё свалил на усталость после нескольких дней беспрерывных съёмок, что логично и случалось чаще, чем хотелось бы. Затем пошли замечания — скрытые жалобы — на мелкие символы, которые в куче мале других ярких деталей хрен различишь. Приходилось подолгу щуриться, чтобы что-то собралось в знакомый рисунок. Участилась также боль от долгого просмотра телефона: по словам Антона, буквы разбегаются перед глазами, причиняя последующую головную боль. Несколько недель Антон старательно игнорировал сигналы тела о неполадке. «Голова болит», «спал мало», «голодный просто» — отмазки да и только. Шастун ответственный, пока дело не доходит до собственного здоровья, на которое можно забить, чтобы не усложнять жизнь другим. В конце концов проблему он признал и потребовалось ещё несколько недель, чтобы найти окошко в графике и записаться к офтальмологу. Приём состоится завтра, а Антон сидит на иголках, будто ему не зрение проверять, а на колоноскопию переться заставили, хотя как раз с последним проблем ни разу не наблюдалось. Арсений пытался деликатно поднять с ним эту тему, но Антон отмахивался и переводил разговор в другое русло. На некоторое время — после выходных, на которых оба отсыпались по полной — ситуация стала лучше. Правда Арсений быстро понял, что случаев, когда можно было проверить чудо исцеление крепким сном, тупо не было, а вот на следующие дни появились неопровержимые доказательства пиздежа Антона. Сначала он сел не в то такси, перепутав номера — отшутился, мол, за выходные забыл, как на работу собираться. Юмор Арсений не оценил. Затем отправил личные сообщения не в тот чат, но быстро смекнул и удалил всё: благо ничего сверхкомпрометирующего там не было. Апогеем же стали съёмки громкого вопроса, где Антон «затруднился» с прочтением вопроса с карточки для супер игры — монтаж всё исправит и сгладит углы, но диагноз на лицо, отчего уже не отвертеться. Антон совсем не зол, лишь сильно расстроен. Иногда наружу выплёскивается толика раздражения в виде язвительности в поведении. Напрямую его заскоки никому не вредят, но не замечать перемены физически невозможно, только если не знать Антона или забить на его состояние — Арсений не из таких, особенно когда речь о его любимом человеке. Поневоле он вспоминает себя в годы, когда зрение неизбежно начало ухудшаться и пришлось носить очки. Арсений ничего зазорного в ношении очков не находит и крайне удивлён тем, что именно это может так печалить Антона. Поднять этот вопрос сейчас кажется не самой лучшей идеей, поэтому Арсений откладывает его до приёма у офтальмолога. — А это какая буква? — поднимает очередную карту. — Арс, если мы уже выяснили, что у меня хуёвое зрение, нахуя нам эти карты? — без раздражения, в недоумевании кидает Антон. — Хочу узнать, с какого расстояния ты не различаешь, и мне можно безопасно переписываться с любовником, — Шастун прищуривается: не от недоверия, а лёгкого укола ревности, который тут же гаснет. — Теперь у меня есть причина носить очки, — отшучивается, что выходит слабо из-за вялого тона. Для приличия Арсений улыбается, но не более того. Убрав карты в колоду и подальше, он подсаживается ближе к Антону — рефлекторно он закидывает руку на Арсово плечо и позволяет ему положить голову на плечо, чего, однако, не требовалось. — Шаст, может поговорим про… — не может подобрать слов, — ну, ты понял, про что. Антон понял. Горько выдыхает, дует нижнюю губу — он делает так каждый раз, когда собирается с мыслями — и тихо, даже стыдливо, поясняет: — Я в очках очень тупо выгляжу, — Арсений хмурит лоб, одним взглядом спрашивая: и это всё? — Скажешь что-нибудь? — А можно подробности? Не пойми меня превратно, я не хочу и не буду смеяться, просто думал, тут есть более… Думал, проблема глубже? — несколько секунд оба молчат: Арсу неловко, поэтому тишину прерывает первым: — Так ты считаешь, что тупо выглядишь? Почему? Тебе же идут очки! — Это тебе только так кажется. — А потом на следующий день везде будут писать, как тебе идёт, и ставить твои фотки в очках на аватарку, — Антон угрюмо смотрит на него, но в чём-то Арсений прав. Однако, ситуацию это не сглаживает. — И всё же это не будет так «вау», как ты себе представил, да и другие, уверен, не будут так реагировать. Поржут — да, скажут, что мне идёт, только те, кто не хочет обидеть, вот если у Серёжи или Поза спросить… — Арсений его резко перебивает: — Серёже и Позу будет похуй. Они поржут и обстебут, но когда они этого не делали? На лице Антона читается сомнение, которое призраком тащится за ним везде и напоминает о себе каждый раз, когда буквы плывут перед глазами. Сколько бы раз, сколько бы людей ни говорили Антону о его красоте, концентрация неуверенности в себе не уменьшалась — отходила на некоторое время, но потом снова наступала по новому поводу. — Ты считаешь, что тебе не идут очки, или всем? — Арсений чувствует себя в роли психолога, а весь их разговор выглядит, как сессия. — Я знаю, что на мне они выглядят так себе, — Антон стоит на своём, как самый настоящий упёртый козёл. — С чего ты взял? — слишком резко и непрофессионально для своей роли бросает Арсений. — Я знаю, — точно козёл. Остаток вечера перед приёмом они провели в тишине за просмотром фильмов, на половине одного из которых Антон заснул. Арсений, как заботливый муж, прогнал его сонную жопу на кровать, пока сам занялся лёгкой уборкой. От ужина остались пластиковые тарелки, несколько бутылок пива и недоеденный «Цезарь». Убрав всё, Арсений присоединяется к Антону. Тот видит десятый сон, потеет, как марафонец, хотя всегда накрывается одеялом по шею, ведь тот ещё мерзляк, и периодически громко храпит, пуская слюни на подушку. Когда он потеет, чёлка всегда прилипает ко лбу; и без того пухлые губы краснеют и чутка увеличиваются; а ресницы оставляют длинные тени на нижних веках. В голове Арсения при виде такой картины звучит только один вопрос: «Как Антон, чёрт возьми, может считать себя некрасивым?». С утра пораньше их будит шквал будильников: Антон никак не хочет вставать на первый, а Арсений слишком занят в ванной, чтобы подойти и выключить. В конечном итоге Шастун, бурча проклятия под нос, заставляет себя выключить противный писк и валится обратно на уютную кровать. Былой сон не вернуть, но унять утреннюю усталость вполне возможно, чем и пользуется Антон, пока его по традиции не будит Арсений — сначала тыкает пальцем в щёки, потом покрывает лицо поцелуями и напоследок стягивает одеяло. Антон вертится, ворочается и нехотя встаёт. Лицо заспанное, слюна засохла на правой щеке, волосы взъерошены, глаза прикрыты в полудрёме. Арсений бы поцеловал эти полуоткрытые губы, но сначала ему бы зубы почистить. — Какой сейчас час? — медленно пробуждаясь спрашивает Антон. — Почти двенадцать, — Арсений плюхается на кровать. Только сейчас, протерев глаза ото сна, Антон замечает, что тот обёрнут в одно полотенце вокруг пояса. С утра Арсений на пробежке, возвращается ближе к одиннадцати, если дни выходные, и принимает душ, который занимает минут пятнадцать. Выученный режим; как-то Антон вызвался составить компанию в беге, но стаж курения и отсутствие физической подготовки показали себя практически сразу после первого круга. Зрение по-прежнему ни к чёрту, да и разум ещё не отошёл от затянувшейся дрёмы, но всё его существо машинально реагирует на мирно лежащего рядом Арсения в минимальном количестве одежды. Шальные руки тянутся к полотенцу и накрывают ягодицы, когда Арсений успевает среагировать. — А ну, руки убрал! — Антон пропускает слова мимо ушей, продолжая свои «извращения». — Я чуть-чуть совсем, — что именно «чуть-чуть» никогда не уточняется: всякое быть может — от укусов до лёгких шлепков. На лицо Антон ангел, а на уме ничего святого. — Остуди шишку, ты на приём опоздаешь так, — Арсений отстраняется, оставив Антона протяжно вздыхать, как школьника в первый день учебного года после летних каникул. — Дай ещё пять минут. — То же самое ты говорил час назад. Вставай! — Арсений убирает подушки из-под его головы. Худо-бедно Антон встаёт с самой кислой миной на лице и направляется в ванную. Арсений тем временем переодевается в домашнее и в кои-то веки решает порадовать Антона завтраком — доставка доставкой, а яйца в холодильнике скоро протухнут. Кулинарные навыки не достигают мишленовских звёзд, поэтому он применяет свой лучший навык после разогретой в микроволновке готовой еды — скребл. Быстро, вкусно и неэнергозатратно. — Ша-а-ст, ты там уснул? — кричит через всю квартиру Арсений. Завтрак остывает, а готовить ещё раз ему впадлу. — Иду, — Антон кричит в ответ. — Только не говори, что не можешь разглядеть, где твоя зубная щётка. — Не смешно! Через минуту заходит Антон. Голова мокрая от воды, изо рта разит мятой, на лице лёгкая щетина — в выходные на бритьё можно забить, пока Арсений не погонит убирать кактус с лица, и то, случается это чаще всего во время секса. — Сказал бы, что приготовил завтрак, я мигом примчался бы, — Антон садится и приступает к трапезе, пока Арсений моет посуду. — Не хотел торопить, потом увидел, что тебя давно нет и подумал, что в унитаз, может, провалился. — Ещё скажи, что со своим отражением знакомился, — Арсений кряхнит в попытках сдержать смех и шутку, которая норовит вырваться из уст. — Что? — Ничего. — Говори, раз подумал, — Арсений продолжает подавлять смех, потому Антон торжественно добавляет: — Обещаю не обижаться. — Будь у тебя очки, то не обознался бы, — к чему-то такому Антон был готов. — Прости. — И это у меня ещё нет очков, а что будет, когда они появятся? — Напомнить, кто меня звал «дедом», когда мне пришлось их носить? — язвит в ответ Арсений: Антон только глаза закатывает и уплетает завтрак за обе щеки. Антон старается сохранять нейтрально-серьёзное лицо, но нахлынувшие воспоминания вынуждают улыбнуться до боли в щеках. — Ты у Поза очки тырил, — припоминает нежно, на что Арсений кивает: было и было. — Потом свои купил и носил, как миленький. Доедай и собирайся. — Арс, нет у тебя ощущения, что ты меня из дома гонишь? Просто я уже боюсь медлить, потому что думаю, что получу за задержку ссаной тряпкой. — Хорошая идея, — в шутку Арсений «бьёт» Антона бумажным полотенцем, что ощущается пёрышком по коже — щекотно. С приподнятым настроением, но не без сопротивления, Антон одевается — специально медлит, будто реально боится врачей. Арсений даже предлагает сходить с ним, быть поддержкой, однако его заверяют, что всё хорошо. Выходит из дома Шастун быстро: столько тянущий со сборами, он чуть ли не бегом спускается с лестницы. Когда дверь закрывается, Арсений сталкивается с пустотой квартиры. Нет, его не окутывает одиночество или тоска по Антону, который вышел буквально минуту назад. Его настигает тяжкое понимание, что сегодня его очередь убираться дома — сам же вызвался неделю назад, но то было из-за спора в шоу. Квартира правда нуждается в уборке и можно вызвать клининг, но внутри загорается редкое желание — на почве такого же редкого безделья — сделать всё самому. Вооружившись чистящими средствами, Арсений не спеша убирает их жилище — не заморачивается насчёт мелочей в роде пыльных углов или беспорядка на книжной полке. В такие моменты он чувствуется себя домохозяйкой. Розовый фартук только подчёркивает временную роль, как и жёлтые резиновые перчатки. Если так подумать, уборка ему никогда не была в тягость, пока его не заставляли ею заниматься и ругали, когда что-то делалось «не так, как надо». Под любимую музыку можно не только бегать, но и полы мыть в такт песни. Веселье прерывается звонком на телефон: Арсений думает, что, быть может, Антон что-то забыл или хочет что-то уточнить, но, неожиданно для него, на экране высвечивается другое имя — Майя. За несколько секунд в голове проносится табун мыслей и догадок — зачем, интересно, ей звонить? У Арсения очень хорошие отношения с мамой Антона, лучше, чем со своими родными родителями, но внезапный звонок настораживает. Сняв перчатки, он берёт трубку и слышит звонкий повседневный голос Майи: — Арсюш, сынок, как дела? — от ласкового обращения у него всегда тает сердце. — Здравствуйте, Майя, — после долгих уговоров не обращаться к ней по отчеству Арсений наконец-то смог без смущения и стыда общаться с ней по имени. — Всё хорошо, а Вы как? Как дача? — Прекрасно! Вчера купила рассаду и новые лопаты, хочу посадить огурцы и помидоры, а чуть позже несколько саженцев вишни. В этом году решила, что яблони не так нужны, поэтому даже стараться не буду за ними ухаживать, — она затихает и тянет тихо: — К чему это я? А! Точно. У Антона не съёмки случаем? Я звонила и писала, а он не отвечает, хотя говорил неделю назад, что занят не будет, и у вас выходной. — Антон сейчас на приёме у офтальмолога. Ничего серьёзного, — Арсений надеется. — У него зрение в последнее время шалит, поэтому решил провериться. — Бедный Антоша, — с волнительным вздохом тянет Майя, — у него ещё с детства так. Последние слова цепляют внимание Арсения, поэтому он переспрашивает, что именно это значит, и Майя, радостная появлению верного слушателя и собеседника, начинает: — Ой, слушай, в классе третьем, хотя нет, в четвёртом, у него начались проблемы со зрением. Он, мелкий засранец, несколько недель от меня это утаивал — угадай почему? — Арсений пожимает плечами, чего, естественно, Майя не может видеть и продолжает: — Чтобы, не дай боже, его на первую парту не пересадили и с другом не разлучили. Арсений машинально смеётся, без насмешки, с теплотой. Так и видится перед глазами маленький Антон, который не хочет расставаться с другом по парте и врёт, что прекрасно видит. В принципе, с возрастом мало что изменилось. — Само собой, мы его отвели к окулисту, он подтвердил, что зрение упало и нужны очки, — голос Майи повысился, и появились нотки возмущения. — А они тогда были очень дорогие для нас, — причина теперь ясна, — и тут моя подруга Люда — она жила в конце улицы — сказала, что у неё есть очки, которые её сын больше не носит и может их одолжить на время. Естественно, я согласилась, вот тогда и началось. По рассказу Майи всё было хорошо первые несколько дней, но затем она стала замечать, что очки то и дело пропадают и находятся в неожиданных местах. Из-за пропаж Антон часто ходил в школу без них, снова не видел доску и отставал по предметам. Когда на горизонте маячила угроза пересаживания на первую парту, очки оказались на глазах Антона и послушно носились целый день, но не с завидной периодичностью. Для Антона очки стали чем-то вроде криптонита для Супермена — опустим факт, что очки ему как раз были очень нужны. Со временем некогда нежный, по детскому колкий и ласковый характер Антона стал раздражительным и буйным. Из школы он возвращался то злой, то понурый, то обиженный и толком ничего не пояснял, пока в один день нервы и терпение Майи не сдали. Она усадила Антона перед собой и осторожно с твёрдыми намерениями докопаться до истины начала разговор с сыном. Спустя несколько минут речи матери, полной поддержки и искреннего желания помочь, Антон, еле сдерживая слёзы от обиды, рассказал ей о том, что из-за «ботанских» очков его перестали ставить на роль главного бандита его друзья, а девочка, которая нравилась, вовсе обозвала его «очкариком». Расстроен он был сильно: настолько, что просил маму вернуть соседке Люде очки. Майя пыталась мягко объяснить важность их носки и вред, который он может себе нанести подобным отказом, но мелкий Антон был непреклонен — уж лучше числа не видеть и буквы путать, чем позориться так и дальше в чьих-то старческих очках. Майя долго искала альтернативы: называла сына красивым каждый день, напоминала и даже приукрашивала байки про потерю зрения — они пугали, но не достаточно, — и даже думала поговорить с друзьями и одноклассниками Антона, чтобы те уняли своё маленькое ядовитое нутро и не издевались над ним. Всё звучит эффективно, но, к сожалению, только звучит. В конце концов им помогла зрительная гимнастика, которую Антон посещал несколько месяцев. Много же хлопот он тогда доставил своей маме, за что ему было стыдно, но ребёнок просто не понимал, что здоровье важнее какого-то шутливого звания и статуса. В более старшем возрасте — по окончанию школы и поступлению в колледж — очки, которые он надевал только дома, сменились линзами. К его сожалению, глаза в них сильно жгло, отчего их пришлось выбросить через неделю принудительной носки. Майя продолжала свой рассказ минимум полчаса; Арсений ни разу не перебил, лишь дополнительные уточняющие вопросы задавал и пришёл к единственному логичному выводу — он переживает об отношениях Антона с очками больше, чем за их собственные. — Значит, его неприязнь очков, — как бы это странно ни звучало, — идёт с детства? — Может быть, — неуверенно говорит Майя. — Он ещё не любил жёлтые футболки и сам цвет, но не припомню, чтобы его травмировало что-то жёлтое… Только если пчёлы. Антон гнался за ними, думая найти улей и собрать мёд, но не учёл, что они могут жалить… Или вообще не знал? — нить повествования где-то затерялась, но он не спешит её перебивать просьбой вернуться к деталям рассказа. Пока Майя выдавала одну историю из детства Антона за другой, Арсений думал о своём, стараясь в одно ухо улавливать суть сказанного. Голова занята генерированием решений проблемы в виде неуверенности Антона в себе. Ему не в новинку, но условия каждый раз меняются, и подстроиться не всегда выходит. — Но я рада, что сейчас он взрослый и к здоровью лучше относится, — продолжает Майя, приближаясь к концу своего рассказа; Арсений только угукает в поддержку её слов — любых — и соглашается с тем, что пропустил мимо ушей. — Приятно было поговорить с тобой, Арсюш, заезжайте как-нибудь к нам на дачу. Мы на неделе думаем шашлыки устроить, только свои будут. — Спасибо, Майя, если получится, то мы с радостью заглянем, — попрощавшись, Арсений вешает трубку и продолжает уборку. Через полчаса раздаётся щелчок входной двери — к этому времени Арсений закончил прибирать квартиру и откинулся на диване отдыхать, — и входит Антон. Он что-то недовольно бурчит себе под нос, гневно вешая лёгкую куртку на крючок. Увидев Арсения, он сразу озвучивает причину недовольства: — Сосед-гондон опять свою машину припарковал криво, блять, я его минут пятнадцать ждал, чтобы припёрся и убрал её нахуй оттуда, — выговорившись, Антон переводит взгляд на Арсения и передаёт ему пакет, которым размахивал в процессе тирады. — Что там? — Я обед купил нам, — Арсений облизывается — с этой уборкой он совсем позабыл про голод, что посетил его несколько минут назад. — Разогрей только, пожалуйста. — Как прикажете! Из пакета Арсений достаёт несколько контейнеров из их любимого ресторана, отдельно напитки, купленные в магазине, и незнакомый футляр. Вытянутая форма подсказывала о содержимом — у Арсения почти такой же лежит на их комоде в спальне. Внутри лежат очки, совсем новые, с зауженными квадратными линзами, оправой из благородного металла и шёлковым платком. Вещичка дорогая: по внешнему виду дороже тех, что у него, но, зная Антона, именно такое он себе прикупил бы, будь оно аксессуаром. — Ты разогрел еду? — раздаётся внезапно сбоку. Арсений не заметил, как Антон не нарочно тихо подкрался, и словил «микроинсульт». — Шаст, не пугай так, — показушно хватается за сердце. — Я слишком старый для таких потрясений. — Напомни, чья «старая» задница ебашит по пять километров в день? — Так это для этого и нужно, чтобы не состариться так скоро. Ты Стаса видел? — Антон вопросительно выгибает бровь. — Все думают, что ему пятьдесят. Жуть. — Господи, — «дай мне сил», хочется добавить, но сдерживается. К обеду они вместе накрывают стол, и Арсений ненавязчиво подводит их повседневный диалог к новому приобретению Антона. Тот не закатывает глаза, не выдыхает раздражённо, не цокает устало — лишь отвечает без интереса: — Астигматизм, ничего серьёзного, но очки нужны. — Понятно, — Арсений не видит нужды задавать лишние вопросы и докучать Антону; не сразу, может постепенно. — И ты даже не спросишь... — вдруг начинает Антон и запинается. — Я думал, тебе будет интересно, и уже приготовился отвечать на сотни вопросов. — Интересно, конечно, но подумал, ты сам расскажешь? Когда посчитаешь нужным, — Антон кивает. — Арс, мы оба знаем, что вопросы будут; не сразу, но постепенно, поэтому можешь задавать, если так хочешь, — слишком хорошо Антон знает своего мужа, поэтому Арсений сдаётся. — Если честно, то мне хочется, чтобы ты надел их на себя, — он протягивает Антону футляр с очками. Шастун смотрит на протянутый предмет словно на что-то незаконное, за что его тут же свяжет полиция и спецназ. Может, он и преувеличивает: без спецназа, но полиция точно могла быть. Норовит даже сказать — «спасибо, я это не употребляю». — Давай после обеда, — ответить Антон не даёт, сразу вырвав из рук футляр, который летит на журнальный столик, как какой-то шар скомканной бумаги. — Блять, они же дорогие. — Не сказал бы, приличная цена, — отмахивается Шастун. — А ты посмотри на них глазами простых смертных, — для приличия Антон бросает взгляд на очки, но иной реакции не следует. Как подросток в разгаре пубертата, ей-богу. Отвлечённый обедом, капризами Антона и собственными мыслями, Арсений совсем забыл про звонок Майи и её просьбу о перезвоне. — Шаст, — обращается к нему, — несколько часов назад твоя мама звонила. Ничего серьёзного, просто поговорить хотела, ты ей перезвони потом. — Блять, точно, звонок, а я думаю, что вспомнить-то не могу, — раздосадовано тянет Антон. — Спасибо, что напомнил. — Всегда пожалуйста, она нас на дачу позвала, — прожёвывает и глотает кусок еды, — на шашлыки, сказала, что будут только свои. Я так понял, она имеет в виду себя, твоего отчима и собаку? — Думаю, да, сколько вы проговорили по телефону? — с тёплой улыбкой спрашивает Антон: ему всё ещё до дрожи в сердце приятно знать, что двое самых любимых его людей так хорошо ладят между собой. — На самом деле немного: чутка про дачу, чутка про её планы на огород и сад, потом про цены на инструменты, баню, которую надо подлатать, твои детские трав... — тут Арсений резко замолкает, поняв, что взболтнул лишнее. — Что обсуждали? — Антон услышал, уже поздно. — Огород, дачу, баню… — Я не про то. Какие ещё травмы? Как я с велика мелкий пизданулся или с дерева ёбнулся? — Арсений думает, но такие длинные паузы увеличивают концентрацию подозрений и сомнений во всех последующих его словах, поэтому он говорит правду, не видя в этом ничего плохого, что стоило бы скрывать. — Она спросила, где ты, я рассказал, что у офтальмолога, а потом вопрос за вопросом, и мы внезапно начали обсуждать твою неприязнь к очкам… глазным. — Я, конечно, рад, что вы слишком быстро нашли общий язык, но чтобы настолько, — без упрёка удивляется Антон и спрашивает: — А что именно вы обсуждали? — Прям щас рассказывать всё? — Арсений мешкается. — Блин, я только сейчас подумал, что она не должна была мне такое рассказывать, и это секретно, а я тебе тут распизделся и подставил её. — Какие ещё секреты, Арс? Тем более про меня. Будто не она на второй встрече показывала тебе мои детские фотки, где я сру голый в горшок. — Та фотка была одной из самых приличных, — Антон сжимает губы в тонкую полоску, в попытках не залиться краской: с одной стороны, Арсений там всё видел и даже больше, с другой — чутка стыдно. Уняв волну внутреннего умиления от воспоминаний о маленьком Антоше, который запихивает в свои трусы и штаны всевозможные цветы с грядок и ходит по дому без одежды, Арсений говорит: — Она рассказала, почему тебе не нравятся очки: про соседа по парте, потом про статус главного в вашей маленькой бригаде, ещё про девочку, которая тебе нравилась, и ещё несколько эпизодов, — спустя несколько секунд паузы добавляет: — Потом ещё про пчёл что-то было. — Ты ведёшь беседы, как моя мама: сначала по делу, потом тема резко меняется, — Арсений фыркает на слова Антона, хоть и соглашается в глубине души. Антон доедает свой обед и убирает за собой тарелки. Арсений растягивает трапезу, не спешит, ведь салат очень вкусный. На кухне раздаётся целый оркестр: звон тарелок, шум воды, свист закипающего чайника и маты Антона, который не за всем успевает. Они незаметно закрыли актуальную тему и продолжили заниматься каждый своим делом. Арсений тоже доел, убрался и налил себе чаю. В гостиной Антона не оказалось, однако футбольный матч включён — значит, ушёл куда-то ненадолго. Пользуясь моментом, Арсений плюхается в свой угол дивана — где ему особенно удобно сидеть — и решает дочитать книгу, которую откладывал месяц, если не дольше. Сюжет оказался настолько интересным, что он не сразу слышит приближающиеся шаги и только после кашля над его головой отрывает свои глаза от книги на Антона. На переносице у того сидят очки. Требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями и среагировать так, чтобы его поняли правильно, однако язык быстрее головы, поэтому Арсений бездумно выпаливает: — Нихуя себе, — Антон удивляется, поджимает губы, мол, ясно, но ожидал более конкретную реакцию. — Как я выгляжу? Умно? — Арсений присматривается, долго присматривается. — Арс, что ты пытаешься разглядеть? — Себя в твоём очке, — говорит с едкой улыбкой — хорошая маскировка. Перед ним стоит всё тот же его Антон с одним лишь изменением — если столь маленькую деталь можно так назвать. Очки небольшие, аккуратные, можно сказать, элегантные: тонкие стёкла, за которыми картина не расплывается в увеличенную размытую кашу, позолоченная тонкая оправа и такие же тонкие дужки, скрывающиеся за кудрями и ушами Антона. Раздаётся ещё один кашель, и Арсения зовут по имени — надолго же он задумался. — А? Да, — приходит в себя, — тебе идут, очень. — По твоему мнению мне всё идёт, — подмечает Антон, с чем Арсений показательно не согласен. — Не всё. Взять твои дырявые кроссовки и штаны-юбку-платье. Сколько раз я просил их выбросить к чёрту. — А юбку за что? — возмущается Антон. — Это чистый обман: я думал, лёгкий доступ, а на деле, — Шастун громко вздыхает: кому что, а Арсению подавай еблю — впрочем, сам Антон тоже недалеко с этим ушёл, ведь думал, что розовый комбинезон с одной его фотосессии — короткий халат. — Понятно, а очки тебе как? — Тебе очень идёт, и нет, они не показывают тебя умным, ты и без них такой, — за тёплые слова Антон краснеет и благодарит его. — А какие у тебя ощущения? Мир стал чётче? — И не только мир, — ухмыляется он. — У людей вокруг столько морщин, — он демонстративно поправляет очки за перемычку и внимательно смотрит на Арсения, намекая без слов. — Представь теперь, какого мне было все эти годы на ваши лица смотреть, — один один, в пользу Арсения по умолчанию. Антон отлучается в ванную, за ним по пятам идёт Арсений. Шастун молча разглядывает себя в зеркале: крутит головой, позы меняет, очки то и дело поправляет, как настоящая модель. — Вот теперь скажи честно, без приколов и намеренных комплиментов, как я выгляжу? — Арсений отвечает, не раздумывая: — Сексуально. — Честно! — Антон начинает понемногу раздражаться, но один вид очков унимает подступающий гнев, и он снова отвечает также. — Шаст, ты круто выглядишь и красиво, только чёлку поправь, — он слегка расчёсывает пальцами кудри и приводит птичье гнездо на голове Антона в порядок. — Вот так. Спустя ещё несколько секунд пристального глазения на самого себя Антон довольно улыбается и признаёт не от всего сердца: — Неплохо… сойдёт, — на лице Арсения хочет растянуться улыбка, но тут же уголки губ опускаются, когда Антон снимает очки. — Буду надевать, когда необходимо, а пока пусть полежат в футляре. — А так можно? — он знает, что можно, но внезапное желание видеть Антона с ними сильнее. — Можно, ты же сам так делал. — Точно, — вяло отвечает Арсений, — тогда хорошо. Ничего не сказав, Антон убирает очки в футляр и в комод, после чего с чувством выполненного долга садится с Арсом досматривать футбольный матч. Арсений же только делает вид, что читает книгу, когда на самом деле все мысли заполнил образ Антона в очках. «Мне всегда нравится, когда Антон носит очки, ничего нового» — утешает его разум, но самовнушение с треском разбивается о реакцию его тела на новый образ своего благоверного в новом выпуске «Игры в правду». Кожаная куртка, зализанные назад волосы, цепи на шее, кольца на всех пальцах, как в его юные годы, и вишенка на торте — солнцезащитные очки с просвечивающими глаза линзами. Образ — огонь, пожар, секс, для некоторых даже залёт с первого раза. Арсений не сводил глаз с Антона весь выпуск, стоило на экране появиться кому-то другому — условно Стаховичу или Джабраилову — сразу перематывал, чтобы продолжать беспрепятственно глазеть. Арсений считал, что этот образ ничего не переплюнет, пока не включил новый выпуск и не ахуел — это ещё мягко говоря — от увиденного. Антон, одетый в классический костюм с красным галстуком, восседал на стуле, как правитель на троне, и вальяжно поправлял, держа пальцами за оправу, свои очки. И не какие-то реквизитные, а свои, прописанные врачом. Те, которые он зарекался не носить на съёмки. На «старости» лет Арсений не выжил из ума — пока что — и прекрасно понимает, что это могло быть отличным дополнением к образу, который вполне можно использовать один раз. Ненадолго — если быть точным, то на неделю — такое убеждение крепко осело в его сознании, пока очередной выпуск и образ с этими же грёбанными очками не вышел на свет. Тогда ещё он более-менее адекватно среагировал, ощутив лёгкое возбуждение — Антона одели как бухгалтера, но не офисного отдела, а приспешника элитной преступной организации. Гвоздь в крышку гроба уверенности в случайности забил очередной образ криминального авторитета, который действует не силой, а мозгами, в тех же, мать его, очках. Один раз — это несчастная сова на глобус, второй — совпадение, три — железобетонное подтверждение… чего? Подтверждение больных извращённых фантазий Арсения? «С чего бы больных?» — возмущается своим же мыслям. Люди дрочат на вещи и похуже, а тут всего лишь очки. Нет, сами очки его не привлекают, иначе ни одна пара дольше двух дней в их доме не задерживалась бы. Ему нравится Антон, который носит очки. Из этого вытекает вполне логичный вопрос: почему он так раньше не реагировал, если очки Антон носил всегда? Но те были аксессуаром, а эти ему носить нужно, обязательно. И именно это условие заставляет ощущать что-то настолько извращённое, что от стыда хочется закопать голову в песке как страус. Дома всё было более-менее нормально. Антон не носил очки, мог обходиться без них, поэтому можно было выдохнуть с облегчением. Недолго продлилась радость Арсения: Шастун начал носить эти сраные очки везде и всегда. Он рад, что Антон поборол травму и не стыдится себя в них, но и он не железный, чтобы терпеть это всё. Прямо высказать своё недовольство Арсений тоже не может и на сей раз загоны тут его. Антон только привык и, по-видимому, ему нравится его новый имидж — вдруг неосторожными словами он посеет зерно сомнения в голове Антона; вдруг он опять откажется от очков, лишит себя зрения, что приведёт к несчастному случаю? Арсений любит Шастуна, но также трезво оценивает его уровень неуклюжести. Поговорить точно придётся, но не здесь и сейчас. Вчера Антон вернулся домой в приподнятом настроении и с приглашением в роскошный ресторан, куда Арсений давно хотел сходить. И вот теперь они сидят в углу — где их не смогут увидеть и побеспокоить — за круглым столом с сервировкой королевского уровня, ибо нигде больше Арсений не видел раньше столько приборов. Не прозвучи он по-хамски, но на такое количество вилок глаз не хватит. Живая музыка, дорогие блюда со всего мира, выступления артистов и атмосфера изысканного веселья дурманят, заставляя откинуть проблемы и наслаждаться предоставленным шансом. Правда, тяжело вести себя непринуждённо, когда напротив сидит Антон из самых его похабных влажных фантазий. Аккуратная укладка, оливковая рубашка с аж тремя растёгнутыми пуговицами сверху, бежевый пиджак, штаны на оттенок темнее, ботинки лакированные и эти очки. Его расслабленный взгляд ведёт по строкам меню, глаза полуоткрыты, а увеличительные линзы добавляют им глубины, перед которой Арсений тает. Пока Антон пребывает в безмятежном наслаждении от их вечера, Арсений сидит натянутой струной, что вот-вот лопнет от очередного томного взгляда из-под стёкол очков на него. К слову, он сам в очках, но уверен, что и близко не стоит рядом с Антоном, который давит своим взглядом. В какой-то момент, сам того не заметив, Арсений начинает смотреть куда угодно, только не на Антона, а тот, как непоседа мелкий, требует к себе внимание. — Арс, — услышав обращение к себе, Арсений поднимает глаза с меню на Антона, — ты меня слушаешь? — Да, — старается не выдать свою ложь; благо приглушённое освещение зала скрывает алые от стыда щёки. — И какое у тебя мнение по этому поводу? — говоря, он поправляет очки манерой Арсения — осторожно держит оправу линзы пальцами и двигает чутка. Повреждённой плёнкой кадров в голове проносятся последние минуты Антонового монолога, но вся аудиодорожка искажена, а вот видео-составляющая выражена чётко. Не желая увиливать от честного ответа, Арсений со вздохом поражения признаётся: — Прости, я всё прослушал, — говорит пристыжено. — Вернее, я помню начало про поездку, а дальше отвлёкся. — Что с тобой? — в голосе Антона беспокойство, искреннее желание помочь, а не осудить или разозлиться. За это Арсений любит его всем сердцем, но даже так не уверен, что его «извращённый недуг» поддаётся логическому объяснению. — Господи, как же стыдно, — бормочет, опустив лицо в ладони, Арсений. — Это настолько ужасно? — сквозь пальцы он смотрит на Антона, который слегка наклонился к нему, чтобы положить руку на его плечо. Взгляд Антона встревоженный, от волнения видны капли испарины на носу и над верхней губой. Брови домиком только подчёркивают заботу в его глазах, столь чистую и невинную, если бы не блядские очки. Арсений хотел было открыть рот, как к ним подошёл взволнованный официант. — Прошу прощения, вам плохо? Нужна помощь? — обращение его мечется то к Арсу, то к Антону. — Мне надо в уборную, — растерянно давит из себя Арсений; Антон намёк понимает и идёт за ним по указанному официантом коридору. Холодная вода в лицо не понижает уровень жара, пока рядом с серьёзным лицом стоит Антон, не умолкая расспросами о его самочувствии и необходимость вызвать им такси до больницы. По факту подобное поведение должно раздражать, вызывать гнев и всячески отбить желание, но оно только нарастает. Из-за пота русые волосы превратились в локоны, небрежно зачёсанные назад, очки сбились чуть вниз, поза — несмотря на переживание за Арсения — статная, уверенная, готовая быть опорой, если ноги Арсения возьмут и откажутся его удерживать. — Я вызываю такси, и мы едем в больницу, мне это всё не нравится, — Антон лезет в карман за телефоном, но Арсений его тормозит: — Не надо, всё хорошо. — Ты себя видел? У тебя температура под сорок по ощущениям, — Антон кладёт на его лоб в подтверждение своих слов ладонь, измеряя температуру. — Это потому что ты тут такой горячий, — всё такой же мокрый и перевозбуждённый Арсений отшучивается, чем вводит Шастуна в ступор. — Не смешно, я за тебя волнуюсь, а ты... — Арсений перебивает: — Нет, я не шучу, — Антон медленно опускает глаза на пах Арса, где выпирает прилично-таки возбуждённый бугорок. Непроизвольно облизнув губы, Антон просит Арса подождать его; в два широких шага он оказывается у входной двери в уборную, заглядывает в коридор, осматривается по сторонам и возвращается. Он молча берёт Арсения за руку и тащит в одну из кабинок туалета у самого края от входа. Кабинки спроектированы так, что у дверей нет щелей — всё до потолка и пола прикрыто, но есть вентиляция, большое пространство, вешалки и надёжный замок. Для полноты картины не хватает звукоизоляции и шкафчика с презервативами и смазкой, а так выходит только три звезды, без учёта оценки еды, которую они не успели заказать из-за Арсового форс-мажора. Затолкав Арсения внутрь, Антон запирает кабинку; проверяет надёжность и требует приказным тоном внятных объяснений. Арсений не был уверен, что ему хватит духу всё выложить, а после такого обращения, от которого остатки крови стремительно из головы наливаются в головку, тем более ничего внятного от него лучше не ожидать. Кое-как собравшись мыслями, Арсений поясняет: — Мне нравишься, нет, — не то слово, — меня возбуждают очки на тебе. Именно такие очки. — Серьёзно? — в неверии спрашивает Антон, чем слегка злит Арсения. — Нет, я по приколу дрочу от фантазии, как кончаю на твоё ебало в них, — слова вырываются быстрее, чем мысли фильтруются. — Нихуя себе, — наконец-то принимает Антон. — Я думал, из-за них у тебя теперь вставать будет реже. — Как видишь, всё в точности наоборот, — Арсений опускает взгляд на свой эрегированный член и цокает. — Шаст, ты лучше выйди, я через минут пять выйду. Антон хмурит лоб, словно его не вежливо попросили выйти, а выгнали пинком. Арсений от такого пронзительного взгляда аж ёжится. — Ну уж нет, — хитро цедит Антон. — Раз я стал причиной твоего стояка, я им и займусь. Он поднимает Арсения за плечи, сам же усаживается на закрытую крышку унитаза и притягивает его к себе, держа свои ладони на ягодицах. Пока Антон, как ни в чём ни бывало, снимает с него ремень, Арсений еле находит в себе силы выговорить без запинки хотя бы пару жалких слов. — Блять, нас же услышат, а что хуже — ещё и увидят! — отчего-то громким шёпотом шипит Арсений. — Арс, ты думаешь, они впервые такое тут наблюдают? Да тут для комфортного секса только презиков со смазкой не хватает. — Тоже об этом думал, — говорит он. — Но только быстро! — Это зависит от тебя, милый, — ухмыляется Антон, доставая твёрдый член наружу, — это же твоё желание. Из лёгких выбивается весь кислород одними фразой и взглядом Антона. Держа член Арсения за основание, он подносит головку не к губам, а к щеке, поднимает выше, пока чувствительная плоть не касается металлической оправы очков. Арсений готов стонать только от этого вида, который неудовлетворённым призраком шёл за ним везде последние несколько недель. «Боже, надо было рассказать всё с самого начала», — проносится в его голове с досадой. — Обожаю твои стоны, — Антон ведёт рукой по всей длине, не отрывая орган от щеки. — Но ты прав, надо не по-быстрому. — Нет! — Арсений скулит. — Пожалуйста. — Как скажешь. Шершавый язык проходится по головке, выбив из Арсения приглушённый стон. Антон после ещё двух-трёх мазков языка отрывается от члена на несколько сантиметров и, глядя в глаза Арсу, поправляет очки его фирменным жестом, словно не минет в общественном туалете делает, а археологическую находку изучает. — Знаешь, что мне стало понятно? — большим пальцем Антон медленно и больно трёт уретру. — Я понял, почему ты так яро настаивал на прошлой неделе надеть мне очки во время секса. Какие ещё грязные фантазии крутились в твоей голове? Грёбанная просторная кабинка не позволяла прислониться спиной к двери сзади — дешёвые уборные с ним так никогда бы не поступили. Антон садистски наслаждается дрожью Арсения, которую он может ощущать, держа один только его член в руках. У него самого очки от выходок Антона сползли и вспотели, но занятый острыми ощущениями он начисто о них забыл. — Если не будешь говорить, то я всё прекращу, — грозит Антон, больно сжимая его член в кулаке. Арсений скулит, еле держась на ногах — не в том он возрасте, чтобы стоя переносить минеты, ох, не в том. Антон настойчив: пальцы гладят по стволу, натягивая крайнюю плоть на головку, второй рукой он сжимает его мошонку, отчего поджимаются яйца, язык высунут, но члена не касается — без откровений Арсения он не продолжит. — Я представлял… Блять, я представлял, как ты берёшь меня в образах с «Площадки», в разных ролях, — надрывно шипит, когда Антон, не отрывая глаз с него, берёт головку в рот. Он по-прежнему его дразнит, не берёт глубже, вопреки всем мольбам Арсения. Чтобы не упасть, он опирается одной рукой о стену сбоку, а вторую — кладёт на голову Антона, ближе к уху, отчего очки почти слетают с переносицы. Смотреть на такого Антона — эстетическая пытка: волосы взъерошены, очки запотевшие, взгляд полон похоти и всё это в общественном туалете элитного ресторана, как будто это не первый их раз в таком месте. Антон тормозит движения головой и практически не подключает язык. Означает это только одно: хочешь продолжения — не молчи. Арсений издаёт ещё один стон — громче и смелее предыдущих — и тихо с одышкой говорит: — Я представлял, как кончаю тебе на очки, — срывается на крик, когда Антон заглатывает: тёплые стекла Арсений чувствует ниже пупка, — а ты, блять, а ты вытираешь их небрежно и ходишь так весь день. Это не гигиенично, знаю, но ничего не могу с собой поделать. Стёкла сильнее вдавливаются в живот по мере рассказа Арсения. Антон подключает язык, ласкает осторожно, чтобы не задеть зубами. Сверху доносятся стоны, которые больше не глушатся о кулак, ладонь, матерное шипение — Арсений дал волю своему удовольствию. — Шаст, я очень близко, Шаст, — Антон отстраняется, обхватывает в ладонь его член и надрачивает, доводя до оргазма. Как Арсений и хотел, белёсые капли спермы изливаются на лицо Антона. Несколько капель попадают на очки, стекают по линзам, оправе и перемычке — всё защищает от попадания в глаза. Арсения трясёт, ноги не держат, в ушах стоит звон. Добивает же его эйфорическое состояние облизывающийся Антон. Как будто ему мало того, что попало на язык, так он подводит стекающее по щеке семя большим пальцем к губам и облизывает остатки. — Пиздец, — хрипит слабо Арсений; удерживает его сейчас только боковая стенка. Антон снимает запачканные очки с глаз и рассматривает масштабы нанесённого вреда имуществу, словно не может себе позволить пожизненный запас. Он переводит глаза на Арсения, который отходит от оргазма, в них не угас ещё похотливый огонёк. Не отрываясь от напуганного личика любимого, который ожидает всё, что угодно, Антон слизывает капли Арсовой спермы с обоих линз. Арсений переживает второй оргазм — моральный. Где-то ему машет его увядающая кукуха с билетом в монастырь в один конец. Антон же спокойно приводит обоих в порядок — уверяет, что о его удовольствии они позаботятся потом — и вытирает очки от своей слюны и чужого семени, но не тщательно — специально. Арсений следит, как он спокойно надевает их, поправляет причёску, словно последних пятнадцати минут не было, и берёт Арсения под ручку, чтобы вывести из уборной. По пути на них подозрительно косится уборщик, на что они не обращают внимания: Арсений всё ещё отходит, Антон же вздыхает досадно — «Боже, надо было носить эти сраные очки с самого начала».