Рандомайзер

«Зарегистрировано повреждение двигателя. Внимание! Зарегистрировано повреждение двигателя. Просим следовать уставу и перейти на резервное питание. Сохраняйте спокойствие и следуйте уставу. Помощь придёт…»

Осточертевший компьютерный голос повторяет эту фразу каждые несколько дней, заставляя сердце останавливаться от испуга, ведь никогда не знаешь, в какой рандомный момент оно решит включиться. Первые недели это сильно бесило, приводило в ярость и пробуждало желание разобрать остатки корабля на части и выпотрошить рабочие схемы, лишь бы этот голос исчез. Но через некоторое время оно стало чем-то вроде сигнала о частичной исправности корабля. Надежды внушает мало, зато отчаяние не так быстро съедает. Страшнее всего одиночество и Его редкий голос. Арсений чувствует, как сходит с ума. Более того, он это знает. К сожалению, как бы сильно ни хотелось прекратить мучения, его положение не позволяет сделать больше, чем жить на полуразрушенном корабле в ожидании помощи, которая не придёт. Прошло слишком много времени, к тому же датчики выслали сигнал об отсутствии жизни на объекте, что, как правило, означает прекращение всех спасательных работ. Корабль снова трясёт. Арсений привык к таким мелким скачкам, но этот был сильный. Будто кто-то потряс аквариум, чтобы золотая рыбка вышла из подводного домика. Как же Он достал. Раздражённый, Арсений откидывает одеяло и выходит из каюты. Двери всегда распахнуты: он отключил питание в нескольких отделах корабля, дабы экономить энергию — да, резервов хватит на ещё десять лет беспрерывного использования всех оборудований сразу, но он думает, что сможет прожить без автоматически закрывающихся и открывающихся дверей. Энергии хватит, чего нельзя сказать о кислороде, запас которого, с учётом потерь и разрушений в корабле, максимум на год, если не меньше. От злости он даже не успевает надеть тёплые тапочки, отчего босые ноги ощущают мерзкий холод металлического пола. Вернуться бы за ними, но он уже преодолел половину пути до командного отсека, а с учётом обратного пути пришлось бы тратить больше сил, коих всё меньше с каждым днём. Каждый шаг, несмотря на отсутствие твёрдой подошвы, отдаётся еле слышным эхом в пустых длинных коридорах. Тут и раньше было не так шумно — редкие разговоры почивших коллег, возня ремонтника, матерное бурчание экипажа учёных, когда микрофоны отключались и не записывали каждый изданный ими звук, но сейчас в ушах громом стоит гробовая тишина. Арсений уверен, что через несколько лет или может завтра корабль или его каюта станут ему гробом, в котором загниёт его тело. За одно можно не переживать — опарыши и мухи его не будут беспокоить. Оказавшись в командном отсеке, он, сжав кулаки от накатывающей злобы, движется к центру управления. Левой рукой всё ещё больно двигать из-за перелома, отчего напрягать её старается реже. Панель с бесчисленными кнопками, мелкими рычагами и мигалками представляется ему шайтан-машиной, которая прямым текстом шлёт нахуй его скудные знания в управлении кораблём. Инструкция для чайников — его спасение, да и крушение привело к тому, что половина функционала пришла в непригодность, поэтому разбираться в ней особо нет смысла. Арсений — как бывший прилежный ученик — на всякий случай прочитал инструкцию несколько раз от начала до конца. Будучи студентом медиком, который выбрал специальность, напрямую связанную с полётами в бескрайний космос, он знал азы пилотирования, но до навыков капитана ему было как до Луны. А с учётом пребывания в другой галактике это расстояние увеличилось в несколько световых лет. Арсений нажимает на кнопку в верхнем левом углу панели, отделённой под группу управления защитными стёклами. Броня медленно раскрывается, позволяя ярко-розовым лучам проникнуть внутрь. Пробыв несколько дней в своём отсеке, он совсем отвык от таких цветов, которыми не мог похвастаться здешний интерьер. Корабль снова затрясся, словно погремушка в руках истеричного ребёнка. Не удержавшись на ногах, Арсений падает на кресло пилота, ударяясь головой; боль распространяется и на шею, как при дорожной аварии. «Турбулентность» длится от силы несколько секунд, затем наступает затишье. Тянет стошнить, картина перед глазами стабилизируется не сразу, несколько секунд предоставляя мир в мазках краски. Окончательно потрясённая во всех смыслах душа вернулась в тело, когда розовое свечение сменилось ярко-зелёным — нечто средним между утренней свежей травкой, на которую падают лучи солнца, и ядовитым неоновым свечением. На него смотрят. Собравшись с мыслями, Арсений встаёт на ватных от медленно отступающего волнения ногах к пульту управления и активирует динамики — он знает, что они Ему не нужны, чтобы слышать жалкий человеческий голос, но почему-то, думается самому Арсению, так эффективнее. — Слышь, ты часом не ахуел мне тут землетрясение устраивать? И похуй мне, что тебе такое явление не знакомо! Оставь меня в покое, блять! Собственный крик стоит в ушах, отдаётся эхом по металлическому корпусу корабля и волной стихает, пока не наступает хорошо знакомая тишина. Только сбивчивое дыхание и бешеное сердцебиение добавляют звуки в образовавшееся безмолвие. Зелёные очи — так Арсений назвал объекты, выступающие глазами у этого космического чудища — никуда не пропали. Наоборот, вместо четырёх их стало шесть, если не восемь, и каждое, вытянувшись, устремилось к толстому прочному стеклу, что разделяло их. Словно присоски осьминога, они присосались к поверхности, обнажив подобие зрачков — чёрных шариков в серой оболочке, что хаотично двигаются. Арсений вжимается всем нутром в кресло, чутка дрожа от страха. Что-то подсказывает — его не тронут, но знать наверняка невозможно. Его вместе с кораблём снова поднимает. Давление не сильное, как на лифте подняться на пятый этаж. Снова тишина, от которой не по себе. За столько времени Арсений успел выдумать тысячу и один сценарий своей жестокой смерти от лап этого космического существа. Сейчас ему кажется, что корабль отпустят в свободный полёт и он разобьётся вдребезги, совсем как игрушка. Остатки трезвого ума хило успокаивают тем, что они находятся в полной невесомости и вероятность такого финала близка к нулю, только если Он не найдёт, обо что разбить корабль. Ещё один, более жуткий сценарий, заключается в превращении корабля в блендер — если Он способен на такие малые тряски, то что будет, если применить чуть больше силы? Перед глазами одним мерзким и жутким кадром встала сцена, где его тело метается по кораблю во все стороны, ударяется о каждый угол, пролетает несколько этажей, когда его кидают в центр; слышит фантомный хруст костей и ломающийся позвоночник. Рвота подступает только сильнее, и организм не выдерживает всего стресса, который обрушился на него за несколько последних секунд. Смесь завтрака — овсяная каша с кусочками консервированных фруктов и сладкий чай — и лёгкого перекуса в виде плитки шоколада оказываются противной массой на полу. Горло жжёт, а в голове всплывают воспоминания, как будучи мелким после таких приступов его бросало в слёзы — то ли страх, то ли отвращение сильно били по психике. И вот опять. — Прошу прощения, — голос раздаётся настолько громко, что Арсений зажимает уши, боясь, что сейчас лопнут барабанные перепонки. Арсений ненавидит, когда Он подаёт голос, ведь каждый раз громкость превышает все отметки дозволенного человеческому слуху. Несколько секунд звон настойчиво стоит в ушах, отчего голова гудит, будто на неё надели кастрюлю и били по ней много раз железной ложкой. После тряски, видать, Ему надоело или совестно стало — интересно, откуда у такого совесть? — поэтому Он оставляет корабль в покое. По стеклу всё ещё двигаются присоски с кучей глазниц, высматривая обстановку внутри, подобно любознательному ребёнку, который заглядывает в крошечные окна кукольного дома. Наступает тишина. Арсений, забившийся калачиком в угол, не стремится подавать признаки активности, скованный свежими потрясениями. Желудок крутит, но вырывать нечем, потому приходится терпеть колющую боль и подступающую желчь. Полчаса, а если быть точнее, то тридцать одна минута и двадцать семь секунд — именно столько потребовалось Арсению, чтобы прийти в себя и выползти из тёмного холодного угла. Тело всё трясет, как на морозе в одних плавках, ноги еле держат туловище, в ноздри бьёт мерзкий запах остатков его не переваренного завтрака на полу. Зелёно-розовое свечение исчезло, уступив место нейтрально белым лампам, подобно в палатах больниц. Он оставляет Арсения в покое, снова обволакивает весь корабль своим тягучим телом, отчего всё вновь окутывается в розовый, от которого тошнит. Из последних сил Арсений делает рывок к пульту управления и задвигает защитную броню на лобовые стёкла. Несмотря на воцарившуюся тишину, внутри всё бурлит, а в ушах стоит шум, благо голова более не делает пируэты, позволяя трезво оценивать сложившуюся ситуацию. С одной стороны, в таком режиме он живёт не первый день, с другой — привыкнуть к тому, что ты теперь часть некого космического существа, который поглотил корабль целиком, не так-то легко даже спустя почти пять недель. Убираться нет сил, но приходится перебороть себя и взять в руки тряпку. Запах стоит ужасный, что тянет на второй выход; Арсений стойко выдерживает это испытание и вытирает пол до блеска. Отходы он спускает по каналу — трубе для утилизации мусора — и возвращается обратно в свою каюту. Перед выходом он кидает беглый взгляд на стекло с защитной бронёй — всё нутро ощущает эти миллионы зрачков, что следят за ним круглосуточно. Небольшая комната встречает его запахом елового леса. Арсений помнит, как над ним посмеивался экипаж за желание ощущать себя в земном лесу, будучи в нескольких световых годах от родной планеты. Запах почти выветрился, но обновлять аромат он не спешит; балончиков осталось мало, а если быть точнее две штуки, и тратить их за столь короткое время не хочется. По сравнению с другими комнатами, его выглядит пустой — Арсений редко заходил в чужие четыре каюты, чьи хозяева вряд ли смогли пережить столкновение с неизвестным объектом. Иногда, смотря на закрытые двери с табличками, на которых написаны имена, ему становится не по себе, будто на кладбище могилы разглядывает. Дверь он закрывает вручную и выключает свет. Смятые простыни пропахли потом, где-то видны мокрые пятна — ему часто снятся кошмары. Порой Арсений уверен, что дурные сны на него насылает эта космическая херня, но доказать не может. Чтобы что? Свести его с ума окончательно, захватить контроль над разумом — Ему что, нужно приглашение в чужую голову с таким могуществом? — заставить сделать с собой что-то ужасное? Арсений не понимает, что от него хотят. Почему ситуация не совпадает ни с одним сюжетом фильма ужасов про инопланетное вторжение, которые он смотрел? По классике, к этому моменту — воображаемой отметке середины фильма — он должен был быть съеден жуткой тварью. Мысли окутывают его с головы до ног, омрачая и без того печальное состояние ещё больше, к чему, к слову, он успел привыкнуть, хоть и накатывало порой. По телу пробегают мурашки, вызванные холодом от металлического пола. Босые ноги залезают под свисающее с кровати одеяло, под которое вскоре залезает весь Арсений, желая укрыться по самую шею и согреться как можно скорее. Прежнего ощущения безопасности и защищённости от всей нечисти, как то было в детстве, одеяло не даёт, но Арсению достаточно медленно разливающегося тепла по телу. Свернувшись в позу эмбриона и поджав к своей груди колени, он укутывается сильнее. Сон приходить не спешит; веки смыкаются под тяжестью всех событий и усталости, но тут же раскрываются, словно на пружинах. Отчасти потому что каждый раз, закрывая глаза, его откидывает в тот самый день, когда случилась трагедия, что привела его коллег к смерти, а его к одиночеству. Причину он до сих пор не знает, не было времени в суматохе разбираться, останавливать бегущих к спасательным капсулам экипажа людей и спрашивать, что произошло. С момента крушения он плохо спит, что не удивительно, но вместе с тем и не приятно. Реальность всё ещё кажется кошмаром — вот-вот он проснётся в поту с криком, может быть, и на грохот упавшей на пол туши прибегут коллеги, чтобы посмеяться и поцокать с вида ворочающегося на полу Арсения. Если бы… Он не против услышать забытый смех своих коллег, только бы выйти из плена одиночества на некоторое время. Со временем Арсений начал замечать, как не может вспомнить чужие голоса; спародировать и воспроизвести в голове можно, но это не одно и то же, да и звучит чересчур наигранно. Медленно стираются образы тех, кого он знал давно — лица расплываются, детали сливаются с общим фоном, индивидуальность теряется. Занятый чуть ли не с самого детства подготовкой к свершению великих дел, Арсений не сильно задумывался о личной жизни, тем более дружбе. Всё казалось само собой разумеющимся, что встретит его в будущем, как строго прописанный пункт в договоре жизни — рождение, взросление, школа, поступление, верные друзья, первая любовь, двое детей и милый загородный домик для беспечной старости. План, подобно тем, что прописаны в рабочих документах, прекрасен, но несовместим с его реальностью. За почти тридцать лет завести друзей не удалось, родители до выпускного не дожили, первая любовь не выдержала двух месяцев, вторая нашла другую первую, третий оказался не самым удачным. Вот так и проварился в котле работы, редких экстремальных развлечений и мимолётных связей, пока жизнь не подкинула к точке невозврата. Побеждённый усталостью, он порой задумывался о жалких плюсах своего положения. У него никого нет, пускай и звучит грустно, но хотя бы никто на Земле не оплакивает его в ожидании возвращения. Кроме разве что стоматолога, который на его деньги планировал слетать в Египет летом. Что ж, не судьба. Второй плюс хуже первого и откровенно выглядит как попытка натянуть сову на глобус — никто не мешает спать. На Земле почти не было времени насладиться царством Морфея из-за ежедневных подготовительных тренировок к полёту, а сейчас хоть весь день проспи, никто не потревожит… почти никто. Арсений понимает, что с каждым днём кукуха улетает всё дальше и дальше. Навязанные «плюсы» и рядом не стоят с теми минусами, которых становится на один больше, стоит чуть дольше задуматься о своём печальном, в каком-то смысле жалком положении. С этими мыслями он засыпает, вспоминая мельком те зелёные глаза, что сейчас следят за ним.

***

Утро, если любое пробуждение после сна можно так назвать, начинается с дикого зуда под бинтами. К его несчастью, медотсек оторван от той части корабля, в которой он находится. Скромная аптечка, что является обязательным атрибутом во всех каютах, содержит не так много медикаментов для лечения перелома. Обезболивающие заканчиваются, а боль никак не отходит; ощущение, что её становится в разы больше, и за компанию появляется зуд. Арсений осведомлён о негативном влиянии анальгетиков, но ничего поделать с собой не может. Его цель не восстановить руку, а притупить боль. Нет, в первые дни под влиянием шока и страха заработать остеонекроз он пытался как можно надёжнее перевязать руку и вылечить её, пускай и не питал надежд на правильное срастание кости. Сейчас же всё дошло до этапа, когда в глубине отчаявшейся души не осталось и проблеска веры в лучшее, и угасло желание бороться, держаться за жизнь. Стены длинного коридора, ведущие в командный отсек, отражают звуки медленных шагов. Твёрдая подошва тапочек защищает босые ноги от холода металлического пола, но несмотря на это Арсений дрожит. Теперь ему всегда холодно. Своё состояние он не спешит оценивать диагнозами, что на лицо; легче думать, что дело в лёгкой тканевой пижаме, которая служит только для приличия, ничуть не согревая. Так легче, так ему не приходится тратить и так иссякающие силы. Арсений не помнит, какая это по счёту попытка связаться с базой и вызвать помощь. За несколько недель никто не дал обратную связь, нет даже подтверждения отправки сообщений — некоторые функции передатчика повреждены. Для него ежедневные попытки связаться с остальными стали своеобразным ритуалом, привычкой, как кофе по утрам. Порой кажется, что ему просто нужно чем-то заполнять часы монотонных дней — скорее всего, так и есть. Он подходит к пульту управления и выполняет выученный алгоритм действий. Включает передатчик, настраивает частоту и проверяет запись — один раз, решив послушать записанное сообщение, он понял, что что-то пошло не так и ничего не сохранилось. Подождав пару секунд, Арсений проговаривает хриплым и незнакомым от долгого молчания голосом: — Приём, — осекается, словно язык укусил, — говорит системный медик Арсений Сергеевич Попов из отряда «П-6». Наш корабль, совершая исследовательский полёт к галактике «Контактс-34» потерпел крушение. В результате корабль разломало на несколько частей, точные данные о состояние не имеются. Я — единственный выживший на борту. Запрашиваю помощь у базы. Повторяю – на борту есть выживший. Запись заканчивается. Отправляться сообщение будет несколько минут, если не часов, и не факт, что доберётся до кого-то. Над панелью передатчика обычно находится монитор: на нём можно увидеть статус сообщения и узнать, отправлено ли оно, в процессе доставки или уже дошло. Арсений пытался починить его несколько раз, сломав кое-что в роли недомеханика, и быстро бросил эту затею. Иногда он вспоминает, как будучи на втором курсе университета, их группу водили в исследовательский центр, где они видели своё будущее. Ему никогда не нравились подобные экскурсии, хотя бы по причине красиво представленной картины, которая скрывает за собой мрачную далёкую от детских фантазий реальность. Он и его одногруппники не были детьми, слепо верящими в слова тех, кто видит в них расходный материал, но и о половине того, что творится внутри, не догадывались. На стенах висели портреты тех, кто отдал жизнь за будущее; Арсений не уверен, что простой медик удостоится такой чести, да и кому его отпевать? Может, имя для приличия произнесут, отдавая почести пожертвовавшим собой, но не больше. Закончив дело, Арсений разворачивается, чтобы уйти, как корабль опять трясёт. В этот раз нет безумной тряски погремушкой, что радует. Вместе с тем же внутри нарастает настороженность и волнение. Непроизвольно он хватается за капитанское кресло, затем садится и выжидающе прислушивается. Рука тянется за ремнём безопасности: вряд-ли он защитит, но попробовать стоит. Защитная броня не даёт увидеть, что творится за ней, а Арсений не уверен, что хочет знать. Ему важно переждать тряску. Всё прекращается так же резко, как и начиналось, что вызывает подозрения. Просидев в ожидании подлянки ещё несколько минут, Арсений осторожно встаёт с кресла и подходит к пульту управления. Взгляд сверлит кнопку поднятия брони: в нём борются интерес и страх, и первый побеждает. Броня снимается, впуская внутрь ослепляющее розовое свечение. Когда глаза привыкают к свету, Арсений промаривается и видит те самые глаза. Не присоски, а полноценные, похожие на человеческие глаза с кучей зрачков в зелёной радужке. На секунду ему кажется, что взгляд напротив показывает эмоции — его рады видеть. Арсений не сдерживается. — Чего тебе надо? — рявкает раздражённо и пятится обратно в кресло: язык быстрее головы, а реакция этой твари обычно заканчивается тряской, потому лучше перестраховаться. Арсений готов поклясться, что видит фигуру, подобную людской, в формах космического чудища. Глаза, пускай три пары, изгиб носа, линия лица и ворох, напоминающий кудрявую шевелюру. Проморгавшись несколько раз, чтобы проверить, не сошёл ли он с ума окончательно, Арсений убеждается в истинности видимой картины. К горлу снова подступает тошнота от нарастающего волнения. Зрительный контакт длится дольше минуты, за которую у Арсения проскочило ровно ноль мыслей в голове. Сознание приходит в движение, когда Он закрывает свои глаза, снова легонько тряся корабль и также быстро останавливаясь. Собрав всю волю в кулак, Арсений подскакивает со своего места и кидается к каюте. Дверь за ним тут же закрывается, и он лезет под одеяло. За секунду в голове звучат все мысли, что превращаются в белый шум, гул на фоне, пока остатки разума пытаются переварить произошедшее. Сердце бешено колотится, норовя сломать грудную клетку: он не вспомнит, когда в последний раз так переживал, ведь сейчас находится в таком состоянии большую часть времени. Как же мало Арсений задумывается о Нём. Любой другой бедолага каждый день бы просыпался и засыпал с мыслями, что находится в плену у космической твари, создания, существа, не важно, и может быть убит в любую секунду, когда у Того переменится настроение. Само собой, Арсений тоже ссытся от одного вида этого, что бы это ни было, за стёклами корабля, но как-то свыкся и научился принимать нового «соседа», как должное. С другой стороны он понимает, что говорит это всё в нём одиночество, что доселе не беспокоило его. Легко убеждать себя во временном отсутствии близких в жизни, когда потенциальных будущих знакомых, друзей, любовников бесчисленное количество. И только оказавшись во всех смыслах одним, понимаешь, как впустую терял время, думая, что всё оно придёт само, подастся на золотом блюдечке вселенной. Арсений себя жалеет — а кто, если не он сам? И одновременно с этим винит в мягкотелости за упущенные возможности. Ничего не исправить, не вернуть время вспять — остаётся только смириться, что получается с переменным успехом. Его опять клонит в сон от моральной усталости. Порой ощущается и физическая — кость явно срастается неправильно и теперь он не уверен, что перелом без смещения. Кое-как удаётся заснуть, подкоркой сознания вспоминая, что он не опустил защитную броню на стёкла.

***

Прошло четыре дня с последней тряски корабля. Организм, привыкший к внезапным землетрясениям, пребывает в ежесекундном ожидании Его гнева или скуки — хрен знает, что его дёрнет снова воспользоваться «погремушкой». Но как бы томительно Арсений ни ждал, ничего не случается и на пятый день, и на день после и через месяц, что неожиданно его огорчает. За незащищённым стеклом по-прежнему стоит розовое свечение, как в хипстерских кафе, где Арсений бывал после долгих пар. В командном отсеке он теперь проводит большую часть времении: сначала оправдывался тем, что изучал азы пилотирования, но после, поняв, что вокруг нет тех, кто осудит, признался себе, что скучает. Безумие, он согласен, но на что только не толкало людей одиночество. Только сейчас Арсений начал задумываться о Нём не как о проблеме, а как о чём-то или ком-то неземном, великом и необъятном. После крушения не было времени разобраться в Его природе, если такова имеется. Арсений не учёный и провести самостоятельное исследование для разгадки тайны нового вида не способен, но некие знания мелкой космической живности всё же имеются. Разница заключается в том, что те были микроскопическими организмами, близкими по размеру к бактериям, а порой одноклеточным, а тут существо размером с Бурдж-Халифа, если не больше. Но даже так Арсению удалось сделать несколько поверхностных, но достаточно важных, на его взгляд, выводов и умозаключений — и записать их себе в электронный журнал и на всякий в блокнот. Для удобства записей, Арсений решил дать имя своему объекту изучения. Метался он между самыми примитивными вариантами очень долго: «Мистер желейный плен» — слишком длинно, «Космобаблгам» — язык заплетался, «Мурзик» — на кота это не похоже. Единолично было решено остановиться на «Антоне», ведь «Сергей» и «Дмитрий» больше подходят коллегам, а «Никита» — упаси господь. Чем бы ни был Антон, у него хорошо развиты навыки самообучения — выводы были сделаны на основе редких фраз, которые он говорил на языке, понятном Арсению. Хочется узнать, коим образом существо из дальней галактики умеет в человеческую коммуникацию, но для этого придётся задать прямой вопрос Антону — который изредка отвечает — и тем самым лишиться слуха, ведь уровень громкости издаваемых им звуков превышает все допустимые нормы до акустического шока. В случаях, когда через боль удаётся различить слова, Арсений четко слышит фразу — «прошу прощения», «здравствуйте» и «ты где?». Последняя больше всего заставляет кровь стыть в жилах — кажется, что кто-то ищет зорким глазом, куда спряталась мышка, которая должна стать ужином голодного удава. Арсений уверен и знает, что обращение было к нему. Чувствует это всем телом — как по каждому сантиметру, каждой части и каждому движению ползёт чужой изучающий взгляд. Будучи рыбкой в аквариуме ничего возразить он не может, потому даже не старается кричать в неизвестность до сорванных голосовых связок. Арсений отрывается от своих заметок на планшете и смотрит на розовое стекло, потом снова на несколько написанных не научным языком предложений и откладывает записи в сторону. Стоит отдать должное капитанскому креслу — мягкое с подогревом и большой сидушкой, куда можно положить ножки в тапочках, прижав к себе колени. Он к тому же укутан в тёплый плед, отчего создаётся ощущение вечернего просмотра кино в осенний вечер ноября после напряжённой недели. Как правило, Арсений смотрел всё, за исключением фильмов про космос и тех, что начинались словами «основано на реальных событиях». Сейчас его фильм на вечер — разглядывать в прямом смысле внутренний мир космического существа — Антона, — любуясь редкими сменами оттенков розового, подобно разводам бензина на воде. Сделав глубокий вдох, Арсений встаёт с кресла и медленным неуверенным шагом направляется к стеклу. Внутри смесь противоречивых чувств — ему страшно каждую секунду, в течение которой он смотрит на космическую субстанцию, но вместе с этим возрастает желание подойти, изучить внимательнее и прикоснуться на свой страх и риск. Шаги даются тяжело, полные сомнения и тревоги, но с каждым новым становится легче. Словно тянет магнитом. Кажется, чем ближе он делает шаг, тем ярче исходит свет, что глаза зажмуриваются сами. Пальцы тянутся к стеклу, к которому не так-то просто подобраться — широкая панель управления отделяет его от цели, а взбираться на неё, попутно понажав на кнопки, не лучшая идея. Рука остаётся протянутой вперёд в попытках достигнуть невозможное — не из-за причин физических, скорее внутреннего страха и опасения. Как бы сильно ни хотелось, разум зачастую диктует самый безопасный путь действий, и Арсений слушается. Медленно опускает руку и отворачивается от стекла. Но стоит ему это сделать, как свечение усиливается. На миг он уверяет себя, что всё показалось, но когда оно повторяется, последние крупицы сомнения отпадают. Арсений осторожно оборачивается к стеклу и следит: разводы перемещаются шустрее, свечение то усиливается, то медленно тускнеет, и, если прислушаться, чему прекрасно позволяет тишина вокруг, можно расслышать тянущийся урчащий звук, подобно пению китов вдали. Быть может, описание не совсем точное, некоторые звуки выше его понимания, но знакомых слов хватает только на такую формулировку. Арсений не замечает, как снова оказывается у стекла — снова перед панелью управления. Глаза внимательно следят за сменой цветов и ничего больше. Он ждёт немного, но увидев, что ничего не происходит, пятится назад, не отрывая взгляд от стекла. Когда он перешагивает линию порога, свет разгорается с новой силой, отчего Арсений прикрывает глаза. Ощущение, что существо, вернее Антон, не хочет, чтобы тот уходил. Отчего-то он оглядывается, будто рядом есть кто-то, кто осудит его за дальнейшие действия. А может, этим оттягиванием времени он просто пытается набраться уверенности. Была не была. — Ты, — осекается в попытках принять сложившуюся ситуацию, — эм, ты меня слышишь? Снова маленькая вспышка. Арсений принимает ответ за «да», ведь иначе, совсем не поняв его, Антон скорее всего промолчал бы. Так, а что дальше? Университет, как и жизнь, не готовил его к интервью с существом вне изученных ими видов. Так ещё и в космосе! Единственный выход — импровизировать. — Ты не против, чтобы я звал тебя Антоном? — ещё одна вспышка. — Хорошо, — тянет, сглотнув накопившууюся слюну: Арсений чувствует себя робким первоклассником, который только учится общаться с другими. Он вспоминает анкеты из детских журналов, которые девочки раздавали всем по очереди, чтобы другие заполнили. Сейчас на ум ничего лучше не приходит, но и уместными они не звучат. Сколько тебе лет? — время в этой галактике течёт по другому, потому ответ может быть как один земной год, так и несколько световых лет. Как тебя зовут? — его вроде устраивает Антон, так, для приличия можно узнать. С другой стороны, как он скажет своё имя, если любой изданный им звук грозит травмой барабанных перепонок? Но ведь как-то Антон понимает, раз отвечает на вопросы… или просто светится на его слова? — Мне сложно понять, ты меня понимаешь или просто на звуки реагируешь. Может… давай сделаем так, когда говоришь «да», то светом мигаешь один раз, а когда «нет», следовательно, два раза. Идёт? Раздаётся яркая вспышка. Всего один раз. Арсений надеется, что Антон его правильно понял и решает проверить. — Ответь на вопрос, — делает короткую паузу, — пожалуйста, — и всё же о вежливости забывать нельзя. — Я нахожусь вне корабля? Вспышка… и ещё одна. Понимает. С того дня начинается ежедневное общение, со стороны больше напоминающее монолог сумасшедшего в одиночной палате психиатрической больницы. Арсений согласен и на этот вариант, лишь бы больше не встречаться с тем одиночеством, что пожирало его последние несколько месяцев. На каждый вопрос есть всего два ответа — «да» или «нет», но Арсений умудряется делать из них полноценные предложения, которыми якобы отвечает Антон. Вернее, он и отвечает, но не так. Спустя несколько дней долгих разговоров Арсений невольно начинает рисовать в голове образ Антона, если бы тот был человеком. Он был бы высокий, выше самого Арсения сантиметров так на семь или десять, чтобы при разговоре вживую ему приходилось задирать голову вверх. Настоящий Антон высокий, даже слишком. Яркий зелёный свет его глаз навевает мысли о таких же человеческих: больших, выразительных и таких насыщенных, которые успокаивают, стоит взглянуть в них. Все мысли Арсений озвучивает, порой сам того не понимая — вошло в привычку настолько, что перестало казаться чем-то странным. Нафантазированный человеческий облик был одобрен самим Антоном, как и имя, которое ему дал Арсений. Он ярко отвечает на каждое новое предложение: так и решают, что у него волосы будут кудрявые, а на лице подолгу будет расти щетина, пока не дойдёт до лёгкой бороды. Озвучивая всё это, Арсений иногда краснеет. Перед глазами размыто стоит образ того самого Антона, который воплощает все тайные желания Арсения об идеальном партнёре, с которым и семью создать, и подурачиться, и поплакать можно. В космосе мечтать об этом легче, хотя бы потому, что он точно знает, что о потенциальной встрече со своим идеалом можно не надеяться. Внутри ещё остались сожаления о невыполненном пункте по любви, но теперь это не важно. Жить, ну или доживать свои дни, становится легче с новым собеседником, который уверенно ежедневно поднимается на ступень выше в позиции их взаимоотношений. Вместе с радостью от приобретения подобия друга, Арсения беспокоит странное чувство, похожее на колкую щекотку изнутри. Что-то не даёт покоя, но сформулировать чётко причину он не может — сам не понимает причин, кроме самых очевидных, типа общения с космическим существом как с новым другом. Со временем грань приятных собеседников стирается: в какой-то момент Арсений раскрывает душу настолько, что сам в процессе узнаёт о себе что-то новое. Бывает, он приходит не столько ради разговоров, сколько чтобы полежать рядом и не чувствовать одиночество. Отчего-то Арсению кажется, что умей Антон говорить красноречивее, то погнал бы его спать на тёплую постель, а не пролёживаться на холодном полу, укутанным в одно одеяло. — Знаешь, — полусонно сопит Арсений, сильнее кутаясь в одеяло, сидя на капитанском кресле, — будь ты человеком, мы бы подружились. Вспышка. Вспышка. И ещё одна. Он уже забыл, что несколько дней назад в их незаурядным языке общения появились новые сигналы: «три вспышки» — вопрос, «две вспышки с паузой между» — смех. Арсений зачастил вспоминать анекдоты, которые сам считает не такими смешными, чтобы над ними смеяться, но не рассказывать их не может. — Что? — недоумевает, чего хочет Антон. Пора бы выучить с ним азбуку Морзе. Загвоздка в том, что Арсений не знает её. Хотя ничего не мешает ему придумать свой аналог, если бы не лень. — Тебя в моей формулировке что-то не устраивает? — вспышка. — И что именно тебе не понравилось? — как-то равнодушно выдаёт Арсений. Действительно? Что его не устраивает? Арсений же его другом назвал и… ясно. — Ты обиделся на мои слова, что мы «могли бы подружиться», а не «уже друзья»? — вспышка. Арсений закатывает глаза и мягко улыбается эмоциям Антона. — Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что мы были бы друзьями в чутка другом формате. Обычно друзья проводят время вместе, ходят гулять, смотрят фильмы, подолгу разговаривают, ну словами и длинными предложениями, и всякое такое. Физическое присутствие всё же имеет значение, пускай и не является чем-то обязательным. Молчание. Арсений чувствует напряжение — некая недосказанность промелькнула между ними. — Эй, не обижайся. Мне нравится общаться с тобой, но, — аккуратно подбирает слова в голове, чтобы не обидеть, — иногда хочется большего. Мы — люди — существа жадные. Хотим большего, когда можно и порадоваться тому, что имеем. К тебе претензий нет, есть только мои капризы, поэтому всё хорошо. Я считаю тебя своим другом. Свечение сияет маленькими яркими огоньками, напоминающими звёзды. Арсений завороженно наблюдают за танцем света. В какой-то момент он оказывается у панели управления. Его так манит к огонькам, что на минуту всё вокруг теряет своё значение, отчего Арсений не замечает, как, наклонившись, кладёт руку на кнопку, предназначение которой ему ещё не известно. — Блять, чёрт, — ругает себя, — на что я нажал. В панике он отходит от панели и следит за показателями датчиков в попытках уловить подсказку — от чего, чёрт возьми, эта кнопка? Корабль вдруг встряхивает мелкой дрожью, затем его полностью окутывает тело Антона, а глаза его впиваются в стекло, следя за Арсением. Дрожь останавливается, позволяя упорядочить бардак мыслей. Случайное нажатие на кнопку ни к чему не привело. Арсений облегчённо вздыхает и переводит глаза с панели и датчиков на Антона, который присосался к стеклу и следит на ним в ответ ещё внимательнее. Вспышка. Вспышка. Вспышка. — Погоди, — издаёт смешок, — ты так за меня волновался, что ли? Несколько секунд молчания, затем одинокая стыдливая вспышка. Арсений мягко смеётся: он не насмехается над переживанием Антона, даже рад этому, сама ситуация ему кажется по-доброму смешной. — И корабль ты окутал, потому что подумал так защитить? — вспышка. Внутри растекается тепло от понимания, что кто-то за него переживает. Не смущает даже факт, что этот кто-то — космическое существо. — Спасибо за заботу и защиту, — благодарит его Арсений, подобрав с пола плед и укутавшись в него. — Я пойду спать, если ты не против. Свечение тускнеет, после вновь загорается сиянием. Быть может, вольная интерпретация таких скачков света не всегда правильна и обусловлена чувством одиночества, но Арсений расценивает это как нежелание отпускать его в каюту. — Антон, я бы с радостью провёл с тобой ещё несколько часов, но мне очень хочется спать. Завтра снова буду тут, обещаю. Завидев яркие огоньки, Арсений уходит к себе и ложится на кровать, в ту же секунду погружаясь в крепкий сон. Впервые за долгое время он видит сон, который не заканчивается кошмаром. Ему видится родная планета: трава зелёная, небо ясно-голубое с пушистыми облачками, до слуха доносятся пение птиц и шум, характерный городу в спокойное время. Открывается взор на маленькую кофейню среди серых многоэтажек. Не раздумывая, он заходит в неё — уютный уголок с нарисованными на розовых стенах огоньками и звёздами. Гостей нет, только бариста за стойкой лениво вытирает чашку. Образ больно знакомый, словно они знакомы давно. Высокий, кудрявый, широкоплечий, Арсений подходит ближе, сердце бешено бьётся, подозревая, кто его ждёт. Его глаза пересекаются с пронзительными зелёными напротив. — Антон? — Арсений? Проходит несколько секунд, чтобы осознать реальность — сон закончился, но глаза Антона никуда не исчезают, сколько бы Арсений ни моргал. С громким криком он сваливается на пол каюты, больно ударяется головой и запутывается в простынях. Встать и убедиться в увиденном он не спешит, пялится на пол некоторое время, чувствуя боль в сломанной руке — теперь он уверен, что та никогда не заживёт. Набравшись смелости, Арсений медленно через боль поднимается с пола и кидает взгляд в угол. Наверное, он ещё спит. Если глаза не обманывают, то перед ним стоит… Антон? Как? — Антон? — робко с дрожью в голосе спрашивает Арсений и в ответ получает кивок. Переступив через страх, он подходит ближе. Шаги неуверенные, делаются через силу. Голова кругом от понимания, что перед ним стоит Антон? Не верится. Высокий, широкоплечий, кудрявый, зеленоглазый, но не такой чёткий. Тело представляет собой манекен, сделанный из розового желе, если такое есть в какой-либо галактике. А на фоне тела яркие зелёные глаза. Рука тянется коснуться, что, собственно, Арсений и делает. Кончики пальцев касаются тёплой субстанции, действительно напоминающей по консистенции желе, но твёрже и плотнее. С силой Арсений перестарался, отчего пальцы проникают внутрь. Тут же он притягивает руку к себе и виновато смотрит на Антона. — Всё хорошо, — голос его отдаёт эхом так, если бы они были в длинном коридоре с металлическими стенами. Арсений видит его, касается, чувствует и не верит. Не верит, что такое возможно, хоть и не сомневается, что перед ним Антон. Поразительно. — Как? — рука снова тянется к нему, но на сей раз осторожнее. Он рассматривает Антона внимательнее — перед ним стоит его идеал, что немного пугает. Арсений хочет столько спросить, хочет открыть рот и произнести хоть что-то, как Антон начинает первый: — Ты этого хотел. Физическое присутствие. Я рядом. Арсений кивает — шок не позволяет вымолвить ни слова, коих за пять минут скопилось тысяча и одно. Глаза, что разучились моргать, разглядывают Антона, замечая интересные детали. Мало того, что черты лица размыты, что вполне можно объяснить незнанием космического существа человеческой внешности — с этим всё ясно. Но подобие пуповины, которая тянется от живота Антона к открытой двери и, понятное дело, дальше, соединяя основное тело с уменьшенной формой... Арсений от переизбытка эмоций пятится назад, пока не достигает кровати и садится на неё. — Зря я пришёл к тебе в таком виде? — голос Антона стихает, наполняется нотками сожаления и грусти. — Нет, нет, я просто в шоке и… да, я в шоке. Как ты смог, ты умел? И ничего не говорил? — Я не знал, что умею так, — он смотрит на свои руки и себя всего. — Захотел сильно быть рядом и оно само вышло, будто всегда знал и умел. — Пуповина соединяет с телом? — Арсений жестами пытается показать его натуральную величину, и Антон подтверждает. — Значит, ты соединён с ним, и для этого ты где-то сделал дыру в корабле? — Нет. Дыра была, и я её заделал собой ещё с начала твоего крушения, когда понял, откуда вылетают люди, которые случайно застряли во мне. К слову, было больно, когда ваш корабль проник в меня. Арсений тяжело закрывает глаза, представляя сцену смерти своих коллег. Левое крыло отделилось первым, образовав брешь, через которую потоком покидающего корабль кислорода выкинуло нескольких в открытый космос. Арсений припомнил, как спустя два дня после крушения шёл на разведку и добрёл до разрушенного крыла, который открывал вид на «внутренности» Антона, но благополучно забыл об этом из-за потрясений и дальнейшего подавленного состояния. — Удивительно, — Арсений снова подходит к нему, страх поубавился, интерес возрос. — И ты удивительный, — выпаливает Антон, вгоняя его в краску. Такой реакции от себя Арсений не ожидал. — Спасибо. Боже, я так хочу тебя изучить, — он крутится вокруг Антона, как посетитель вокруг музейного экспоната. — Делай со мной всё что хочешь, — от радости его голос становится громче, что Арсений закрывает уши: громко, но до акустического шока очень далеко. Непривычно, но Арсений безгранично рад, что именно так всё сложилось. Его жизнь в какой-то момент пошла по пути безумия, сделала кульбит вокруг странностей космического масштаба и приземлилась в точку невозврата, из которой нет выхода. Только бесконечное движение вперёд и адаптация к новым условиям. Фразу Антона «делай всё что хочешь» Арсений воспринимает буквально, но старается не выходить за рамки приличия. Как таковых запретов ему никто не ставил, он сам не может разрушить барьер гуманности, который удерживает бурный порыв любознательности. Изучить Антона удаётся довольно поверхностно: настоящим учёным Арсений не является, потому и исследование проводит на уровне медика. Оборудование скудное и никак им не помогает, потому весь процесс больше напоминает игру. Бедный Антон многое натерпелся от рук «безумного учёного», который неожиданно проснулся в душе Арсения. За несколько недель что только не побывало в теле Антона, включая самого Арсения… в приличном ключе. Сканеры и рентген, что работают на последнем издыхании, ничего стоящего не показывают. Оборудование не обнаруживает, из чего состоит Антон — его тело представляет собой ожившую куклу Кена из желе с зелёными глазами, где нет ни радужки, ни зрачков. Любой на месте Арсения несколько дней привыкал бы к присутствию физического воплощения космической твари в человеческих размерах рядом с собой, но ему достаточно обещания, что во сне ему никто бочок не откусит. И обещание сдерживают, что нельзя сказать о нём самом — за бочки не кусает, но «эксперимента ради» изюм в живот Арсений запихивает, наблюдая его медленное расщепление на мелкие частицы. — Арсений, — пугливо мягко эхом произносит Антон, смотря на помидорку черри в его руке, — можно я не буду это есть? — Что? — спрашивает с набитым салатом ртом. Антон указывает на покатившуюся в свою сторону помидорку. — Обычно, когда в мою сторону движется еда, то ты заставляешь меня это съесть. А мне не нравится. — Я тебя застафляю? — удивляется, проглатывая кусочек еды. — Можно и так сказать. Плечи Арсения виновато опускаются и он смотрит, приподняв бровь. С Антоном, который открыто выражает свои мысли, а не тряской корабля и свечением, становится легче, но вместе с тем ещё запутаннее. С виду они довольно быстро уживаются: Арсений несколько раз даже ловит себя на мысли, что воспринимает Антона как-то по-другому… отчего-то ближе, чем думалось в начале. Больше информации о нём дают не исследования, а разговоры по несколько часов, пока Арсений не сваливается без сил в сон, истощённый своим рвением узнать больше, изучая всё без перерыва на еду и отдых. Порой он засыпает на полу и в капитанском кресле, затем находя себя на мягкой постели — что не обсуждает с Антоном, принимая столь милый жест. Если подытожить всё, что рассказал Антон, то получается, что оба по сути ничего не знают о его происхождении, чему Арсений, мягко говоря, шокирован. Антон считает Арсения ключом к разгадке секрета своего существования и появления на этот свет. Но тот помочь не может, что становится ударом для Антона, который так старался выйти на контакт с ним ради этого, пусть и не самыми безопасными способами. У Арсения своя трагедия. Желание Антона защитить, общаться и быть рядом шло не из бескорыстных целей, как думал Арсений, и чему сильно разочаровался, сам не понимая, отчего так. Странно ожидать от космического существа привязанности и дружбы, но понимание, что после этого он не представляет для Антона всякого интереса, ощущается болью в груди. Арсений не готов вновь воссоединиться с одиночеством и тишиной; вновь ощутить наступающую отстранённость от внешнего мира; вновь встречать каждое пробуждение с чувством пустоты. Ему настолько не хочется возвращаться к прежнему образу жизни, что в голове возникает ужасный план солгать о возможности найти ответы на все вопросы Антона, которым требуется больше времени, но делать этого Арсений не собирается. Вместо этого он собирается с силами, приходит к Антону и около часа рассказывает про готовность отпустить его и вернуться к непростому времени, которое украшало только периодические тряски корабля от него. Антон всё выслушивает, впервые демонстрируя смущённое удивление, и ёжится на месте от проницательных и одновременно грустных слов Арсения. Дослушав, Антон робко подходит к нему и обнимает, чуть не засосав его в себя целиком. Подробно разбирать этот случай они не решаются, но что-то меняется в лучшую сторону — они сблизились. Арсению не удаётся узнать про Антона то, что ему самому не известно, а вот Антон долго дивится человеческой натуре и их планете. Ему настолько хочется узнать о людях всё, что в какой-то момент Арсению приходится выгонять его из уборной, отругав и назвав «извращенцем» за желание понаблюдать за естественным процессом избавления от отходов организма. Можно сказать, что всё проделанное является отместкой за эксперименты, которых натерпелся Антон. Больше всего ему нравится наблюдать за тем, как Арсений ест и спит. Первое нравится чуть меньше из-за постоянного желания Попова чем-то его угостить. — Хорошо, — понимающе пожимает плечами, — больше не буду тебя кормить. — А у вас на Земле это какая-то острая необходимость, откормить кого-то? — недоумевает Антон с реакции Арсения. — В каком-то смысле можно так сказать, — если бы у Антона были брови, то одна из них вопросительно выгнулась бы, — но тут стоит уточнить, что такое делают очень близкие люди. Когда мы кем-то дорожим и любим, то хотим, чтобы у этого человека всё было хорошо и чтобы он или она были сыты в том числе. Еда делает нас счастливыми, — говорит, положив в рот кусочек салата, что сварганил из консерв. Антон долго молчит, сложив руки вместе, подобно послушному ученику. Казалось, он превратился в статую — не двигается, не издаёт звуков, не смотрит даже на него. Но через секунду после этой мысли Антон тут же отмирает. — Если я верно понял, то ты сказал, что любишь меня, — от неожиданности Арсений давится едой. — Чего? — Ты сам сказал, что кормят тех, кого любят, а ты последнее время только этим и занимаешься. — Так, помедли, я неправильно выразился, — если бы на лице Антона была улыбка, то тут же исчезла бы. — Я тебя кормлю из интереса. Как учёный: смотрю на процесс, последствия и наблюдаю за твоей реакцией — всё в научных целях. Это другое и с любовью никак не связано. Арсений молчит, поджав губы, ощущая сожаление от сказанных слов. Отчего-то он уверен, будь всё по-другому — сам пока не знает, как именно — сказал бы иные слова. Может, более мягкие, хотя он ничего, по факту, грубого или жёсткого не выдал, но почему-то стыд не покидает, а длительное молчание Антона только подливает масло в огонь рефлексии. — Антон, прости, если ввёл тебя в заблуждение. Мы смогли стать друзьями и знаешь, это тоже в каком-то роде отношения, и, — договорить не успевает, перебитый резким громким эхом Антона. — Я всё понял! Ой, — замечает, как Арсений прикрыл уши, — прости. Мне ещё многое предстоит узнать о тебе и твоём виде… может, так и о себе больше узнаю. На лице Арсения расцветает мягкая улыбка — самая искренняя за последние несколько месяцев. Антон тоже улыбается — глаза его выдают.

***

Пробуждение встречает Арсения холодной постелью и одиночеством, но не тем, которое сопровождало его первое время после крушения. Сейчас он чувствует себя человеком, чей партнёр проснулся раньше и отошёл сделать завтрак, отлить, ну или покурить с утра пораньше. Арсений ловит себя на мысли, что не против покурить и сам, несмотря на приверженность к здоровому образу жизни. Тяги ко вредным привычкам не наблюдалось с шестнадцати лет; он достаточно быстро бросил из-за подготовки к великой миссии и больше не возвращался, даже в самые тяжёлые дни, предпочитая топить проблемы в пиве разных вкусов. Интересно, а как бы курил Антон? Снова мысли о нём в таком ключе. Недавно Арсению удалось выяснить, каким образом Антон смог установить с ним контакт, чему оба не слишком были рады из-за мрачных деталей. Антон рассказал про знания, которыми он никак не мог обладать, появившись в космосе. В его существе есть воспоминания о милой девушке Марии — чьей-то возлюбленной; о котике по кличке «Птица»; и семье из трёх человек, где глава пообещал себе, что когда вернётся живым на Землю, перестанет изменять жене. Услышав всё это, Арсений потерял дар речи, ведь знает всех, о ком говорит Антон. Пускай он не был так близок со своими коллегами, но поневоле о некоторых деталях их жизни был осведомлён. Арсений прекрасно помнит, как утешал свою коллегу, которая по возвращению хочет рассказать о своей любви, помнит фотографии кота, которые ему показывал второй пилот, помнит, как ему противно было смотреть на двуличие «примерного семьянина». На момент крушения они все были в левом крыле, которое отделилось первым, отчего некоторых выбросило в открытый космос — прямо в тело Антона, который случайно или от страха переварил их. Впитал в себя. «Они были мертвы к моменту начала процесса» — стыдливо говорит Антон, опустив голову вниз. Не оправдание, скорее попытка смягчить жестокую реальность. Он ждёт от Арсения всего: отвращение, страх, гнев за подобное обращение со своими товарищами, и разочарование. Но вместо этого Арсений просто кивает и отодвигает от себя поднос с завтраком — аппетит пропал. Они больше не поднимали эту тему: продолжили жить спокойно не без отрицания этого события, каким бы ужасным оно ни было. В каком-то смысле, как бы мерзко ни звучало, именно это событие и процесс помогли Антону приобрести способность понимать Арсения, благодаря которому тот не сошёл с ума в одиночестве. Вот и сейчас в желании не быть одному Арсений встаёт с мятых простыней и в одних пижамных штанах идёт искать Антона, который заделался в следопыты и начал изучать корабль и свои возможности. Благо долго искать не приходится — розовая желейка чем-то занята в буфете корабля за стойкой выдачи еды. Арсений подходит максимально тихо, но абсолютный слух Антона заметил его ещё на этапе пробуждения. — Доброе утро, — с улыбкой в глазах мягко говорит Антон: только недавно научился управлять громкостью голоса. — С добрым, — разминая шею, отвечает Арсений, — а как тут можно понять, когда наступает утро и ночь? — Понятия не имею. Будешь завтрак? — Арсений заглядывает за стойку, желая узнать, что там натворил Антон. Судя по бардаку, раскиданным консервным банкам и листьям капусты, которую зверски пырнули ножом двадцать восемь раз, можно сделать неутешительные выводы о кулинарных навыках его коллег, из которых Антон черпает информацию для развития новых умений. — Это тебе, — он протягивает Арсению тарелку: на ней листья капусты, кукуруза, кусочки консервированной селёдки, измельчённые сухарики и жидкость, по консистенции напоминающая масло. Арсений нехотя забирает тарелку и старается улыбаться максимально естественна, что выходит довольно хорошо. Ему приятна забота и внимание Антона, которая в своей чуткости дошла до того, что Арсения начали ругать за недостаток сна, о котором он сам жаловался несколько раз. Спасибо хоть гнать поджопниками в кровать не стал. — Спасибо, — Арсений старается не дышать, чтобы не ощущать запах консервированной рыбы, и, держа тарелку, отходит к столу. Антон, радостный его реакции и своему кулинарному «шедевру», следует за ним, чуть не споткнувшись о свою пуповину. Он садится рядом с Арсением и кладёт подбородок в свои ладони, положив локти на стол, и наблюдает за ним. — Ну, — скрывая своё лёгкое отвращение от запаха, берёт в руки приборы, — давай попробуем. Вкус такой, какой Арсений давно не чувствовал на своём языке — да, отвратный, но Антон здесь не виноват. Вина целиком и полностью лежит на нелюбви Арсения к рыбе в любом её виде. Или же он хочет себя в этом убедить. Как бы то ни было, через боль, ужас и смирения он жуёт и проглатывает кусок салата, едва сдерживая своё отвращение. — Тебе не нравится? — Антон слишком близко: хочет считать каждую эмоцию на чужом лице. — Нравится. — Почему ты врёшь? — Арсений в ответ театрально возмущается, но под напором требующих честность глаз сдаётся. — Я не вру. Мне нравится то, как ты постарался для меня, как ты проявил заботу, как подумал об этом и воплотил всё, — начинает мягко, сам не замечая, как цветёт нежной улыбкой. — Но мне не очень нравится рыба. Думаю, не будь её, то я бы с удовольствием поел. — Почему ты раньше об этом не говорил? Хочешь, я переделаю? — Давай лучше вместе, иначе мы потеряем еды на несколько лет вперёд. — Есть, Капитан! — выучив новое обращение и постоянно его используя, Антон следует за ним, снова спотыкается, неловко держится за него, отчего Арсений издаёт смешок и ведёт его за стойку. В их общении нет больше неловкости, скованности, стеснения и смущения, пускай и последнее порой всплывает. Обстановка не сменилась: Арсений спит в своей каюте на разрушенном корабле, который дрейфует в открытом космосе в другой галактике. Но атмосфера кардинально поменялась с появлением Антона, которого он узнал лучше. Первое, что Арсений видит после пробуждения, зачастую — лицо Антона, который скорее всего всю ночь смотрел, как тот спит; корабль перестал казаться гробом, в котором он должен был в одиночестве встретить свою смерть; чужая галактика словно уменьшилась до размеров Антона, который целиком обволакивает корабль, защищая от всего что можно. От этих мыслей Арсению хорошо и страшно одновременно. Понимание, что чувства вышли за рамки простых дружеских отношений душат последние несколько дней, не давая иногда даже смотреть на Антона. Легко было убеждать, что всё исходит из длительного одиночества, которое ушло с его появлением, что вполне логично. Но даже это не помогает угомонить чувства. Интересно, что Антон об этом подумает, когда узнает? Если узнает. — Арсений, — эхо выводит его из пелены мыслей, — а для чего нужны люди друг другу? Благодаря тем людям я начал понимать мысли вашего вида. Понял, что у всех вас различаются взгляды на те или иные вещи, поэтому интересно, что ты думаешь. Для ответа Арсению нужно время — давно он не задумывался над такими вопросами. — Тебе хочется узнать, зачем мне нужен кто-то, или в целом? — Тебе? Тебе хотелось, чтобы у тебя тоже был кто-то? — Арсений хмурит брови, но не злится. Вряд ли Антон знает что-то о правилах такта, а вопрос вызван из интереса. — В какой-то момент жизни хотелось, но я не сильно на этом зацикливался. Жизнь немного пошла не по тому пути, о котором я мечтал в детстве, также не тем, который я себе спланировал в более взрослом возрасте. О семье думал немного, — последние слова зацепили Антона. — Что-то вроде жены и детей? — Арсений кивает, непроизвольно улыбнувшись. — Можно и так сказать, — в голове мелькают воспоминания, где ещё юный он думал о маленькой семье. — Жизнь людей очень коротка, если взглянуть на это глобально, и хочется всё успеть, но что именно «всё» для всех разное. Я вот думал, что к годам тридцати пяти или сорокам брошу космическую деятельность и построю маленькую семью. Я, партнёр и может мелкий сынишка. — Звучит красиво, — тянущимся эхом отвечает Антон, аккуратно разрезая листья капусты, — а как бы ты назвал сына? — Я, если честно, не думал ещё об этом, — пожимает плечами, — думаю, что-то простенькое подобрал бы — Ваня, например. Антон кивнул, словно ему близка такая концепция, а, может, просто поддерживает желание Арсения, которому не суждено сбыться. — А ты? — Антон широко открывает глаза, когда слышит не самый конкретный вопрос от Арсения. — У тебя есть цель жизни? Существования? — Думаю, есть, — и чуть увереннее добавляет: — Да, есть, но оно больше схоже с программой или инстинктом, как у ваших животных. Ложка в руке Арсения, которой он перемешивал ингредиенты в миске, со звоном останавливается, сильно ударившись о край. Всё его внимание теперь во власти Антона и интереса. — Я не знаю, что я такое, но во мне заложены определённые инструкции к действиям, как к цели всего существования, после выполнения которых можно уйти на покой. Почти то же самое, что у тебя, но больше про оставить потомство, чтобы они повторили весь этот путь заново и так ещё раз, и ещё… Думаю, поэтому я считаю тебя удивительным. От услышанного щёки рдеют, наливаются жаром, а глаза широко раскрываются, смотря так ярко, что забывают моргать. Взгляд Антона идентичен его, но с толикой грусти. Внутри что-то ёкает, больно бьётся, как если бросить тяжёлый камень в грудную клетку. Тянет обнять, накрыть своей ладонью чужую и прижаться головой к груди Антона, не выпуская из круга рук, что он неожиданно для себя и делает. Антон такой мягкий, невесомый и тёплый. Если сжать чуть сильнее, то можно раздавить, как желейку, чего он опасается, оттого и не давит, хотя сильно хочется. — Арсений, — Антон робко отвечает на объятия, обвив его руками, зовёт совсем шёпотом, боясь спугнуть и испортить такой трепетный момент, и слышит тихое «да?», — это тоже эксперимент? — Нет, не эксперимент.

***

— Ты уверен? — спрашивает Антон, смотря на Арсения. Тот лежит рядом на полу, смотря на синие звёзды, которые тут ярче, чем во Млечном пути. Где-то также виднеются проблески розовых вспышек — невероятно красиво. Думая над вопросом Антона, который тот не перестаёт задавать последние несколько недель, Арсений не меняет свой ответ, не сомневается и не ощущает ни на секунду, что могут быть дальнейшие сожаления. — Уверен, — устало вздыхает. — Арсений, — Антон надеется, но тот непреклонен, — пути назад не будет. — Знаю. Антон прижимается к нему, обнимает словно в последний раз, что правда. Первый и последний раз. — Если бы я был человек... — мечтательно проговаривает Антон, чувствуя слабость в конечностях: сохранять форму всё сложнее и сложнее. — Ты мне таким нравишься. Не надо тебе становиться человеком. Ой, — Арсений хотел ласково провести рукой по груди Антона, но ослабевшая оболочка не выдержала даже такое лёгкое давление и деформировалась, — прости. — Всё хорошо. Арсений отходит, позволив Антону встать не без его помощи и направиться к бреши в корабле. По мере приближения к основному телу пуповина укорачивается. Арсений помнит, как однажды Антон обвёл ею все столы в буфете в поисках укатившейся помидорки. Добравшись до источника — основного тела, — Антон сливается воедино со своей частью, извинившись перед Арсением за свою слабость. — Не извиняйся, — рука прикасается к его телу, что в отличие от человекоподобной оболочки прочнее и не проваливается от лёгких касаний. Сохранять оболочку стало трудно до такого, что порой Антон сыпался на части, не в состоянии удержать себя всего. К сожалению, опция была временной и своё время они исчерпали. — Вот поэтому я уверен, — твёрдо и чуть сердито говорит Арсений, но быстро осознав эмоциональность своих слов исправляется. — Прости, я не виню тебя. Я устал и боюсь.

«Внимание! Уровень кислорода снизился до критической отметки! Внимание! Запасов кислорода хватит на семьдесят четыре часа использования!»

Врать нет смысла — Арсений не был готов. Он проигрывал этот момент каждый день, в самых разных вариациях, с разными исходами, думая, что сможет достойно встретить самый тяжёлый удар судьбы, но он ошибался. Ему страшно умирать одному таким образом. Жизнь представлялась другой на протяжении многих лет и перечеркнуть так просто все мечты, стремления и желания одним событием слишком больно. Слишком тяжело. Арсений поджимает к груди ноги, лёжа на полу рядом с Антоном. У него нет глаз, нет формы лица, конечностей и кудряшек, но это в любом виде он, пускай сейчас и не может отвечать на слова Арсения. Достаточно просто быть рядом. — А что случится, когда я окажусь поглощённый тобой? — сиплым голосом спрашивает у Антона и тут же вспоминает, что словами не ответят. — Я просто умру? Вспышка. — Антон, я и так умру, зачем медлить? Из основного тела вырастает сгусток, тянется и формирует знакомые черты лица. Антону тяжело держать форму, но ради Арсения он готов извернуться хоть в рогалик, чтобы его утешить. — Вдруг придёт помощь, — полу громким эхом грустно говорит Антон, веря в чудо больше, чем Арсений. — Не придут. Если посчитать, то на Земле прошло десять лет, — издаёт нервный смешок, — за мной никто не придёт. Арсений сворачивается на полу клубком и дрожит. Ему было бы легче без того сраного уведомления системы, которая, как он думал, давно откинула коньки. Было бы легче в один день понять, что кислорода резко стало не хватать, подумать несколько секунд о жизни или просто паниковать напоследок и навсегда закрыть глаза. Теперь же он потратил одни сутки из семидесяти четырёх часов на мысли о скорой кончине, которую не избежать, и о планах, которые не сбудутся. Не будет у него партнёра, которого он в своих фантазиях сделал похожим на Антона, сына Вани и спокойной жизни. — Арс, — Антон подползает к нему, по пояс не отрываясь от основы, — ты же знаешь, как это будет и чем закончится для нас обоих. — Знаю, но в ином случае я умру от недостатка кислорода, а ты продолжишь своё дрейфование по открытому космосу, что в целом не плохо для тебя, — сделав короткую паузу, Арсений добавляет: — Мне будет легче уйти частью тебя, чем на полу этой груды металла. Я не хочу так умирать. Антон молчит, опустив голову. Не сказать, что он не хочет того же, но страх забрать Арсения с собой в небытие, что покрывает понятие смерти, велик. — Если я это сделаю, ты умрёшь вместе со мной, — с нескрываемой печалью в эхе сообщает Антон. — Я знаю, что будет дальше, но нас здесь больше не будет. — Я согласен, — Арсений тяжело вздыхает, ощутив нехватку кислорода уже сейчас — неужели система ошиблась, и запасов меньше указанного количества? А может из-за стресса. — Прости, что я не человек, — Антон приобнимает и притягивает к себе, прикоснувшись местом, где должен был быть рот, к его лбу. — Знаешь, я даже немного рад такому, — улыбается через силу. — Будет что рассказывать другим в загробном мире. Арсений жмурится и пытается сделать глубокий вдох. Да, всё же система где-то ошиблась и запас был не на дни, а на ничтожные часы. Антон замечает, как меняется Арсений: хватается за грудь, губы дрожат, а глаза полны отчаяния. Выхода нет. Антон делает рывок и притягивает Арсения к себе, позволяя проникнуть в своё сердце… в буквальном смысле. Тело летит, как в невесомости, но одновременно с этим его обволакивает вещество, что держит крепко, не давая погружаться на дно — если оно есть. Ему по-прежнему тяжело дышать. Арсений робко открывает глаза и сталкивается с тем, к чему, как оказалось, не был готов — с Ним. Колоссальных размеров существо, чьё тело, розовое и полупрозрачное, представляет собой очертание человеческой оболочки Антона. Его Антона. Арсений находится в самом центре — в сердце. Он не понимает, как ему удаётся дышать, видеть и жить в таком состоянии, не чувствуя удушья — чудо. Вдруг перед ним возникают знакомые глаза, наполненные облегчением. Антон. Как же сильно он испугался. Арсению хочется приобнять, утешить, сказать, что с ним всё хорошо, пусть это и ложь. Не сейчас, но потом он начнёт медленно растворяться, что не самое приятное ощущение. Арсений надеется, что Антон не решит оставлять его в таком положении, и оказывается прав. Его касаются руки — настоящие, образованные из основной массы руки, что были у Антона. Они поддевают резинку треников, но дальше не идут. В зелёных глазах с множеством зрачков снова вопрос, тот самый, который Арсению снился в кошмарах — «уверен?». «Да, Антон, уверен». Секунду назад было страшно, но вид плывущих треников внутри Антона заставляет невольно улыбнуться, а затем беззвучно застонать. Руки обхватывают его талию, которая за месяцы глубокой безнадёжности и потери аппетита стала тоньше. Судя по сегодняшнему дню, Арсений узнал много нового о себе: первое — он ни к чему не был готов и всё время безбожно себе врал, второе — как оказалось, у него есть скрытый фетиш на щупальца, ведь иное объяснение его разочарования от неумения Антона создавать их он не находит. Как бы то ни было, он целиком и полностью доверяет Антону и доверил бы себя снова, будь такой шанс. Рука ведёт вверх по груди и сжимает его сосок, отчего вырывается беззвучный стон. Снова. Интересно, как бы сильно он кричал, будь возможность звукам распространяться? Невольно закрадывается мысль о том, что все эти знания могли передаться Антону от его коллег. С этим Арсений ничего поделать не может, поэтому решает убедить себя, что Антон любовник от их космического бога, создателя или любой другой подобной херни. Арсений хнычет от его рук, которые находят соски интересной игрушкой. Дёргают, сжимают, крутят и тянут. Антон чувствует, как Арсению хорошо, но вместе с тем больно, что вызывает довольно противоречивые чувства у него — прекращать или продолжать? Ответ на вопрос приходит от самого Арсений. Он убирает его руку, сжав того за запястье так сильно, что случайно ломает её. Вина долго в душе не задерживается и пропадает сразу, когда та срастается в новую, ещё крепче. Арсений смотрит завороженно, как Антон формирует из своего тела рельефы, чтобы обхватить его со всех сторон. Ощущается это приятно, как если окунуться в ванну, наполненную тёплой водой. Кожу чутка щиплет. Тело вокруг обеих сосков снова твердеет — их будто накрыли губами два человека сразу по разные стороны. Он бы застонал или закричал, но все звуки глушатся, оставляя только способность раскрывать рот в стоне. Жалко даже, что он никому не расскажет о таком опыте: переспать с космическим существом — тот ещё опыт. Немного неловко от пристального взгляда Антона. Два огромных зелёных глаза размером с многоэтажный дом на расстоянии нескольких десятков метров смотрят в его душу в ожидании самого интересного, что скрыто от Арсения. В общих деталях он понимает, что его ждёт, но одно дело представлять с чужих слов, а второе — ощущать на себе вживую. Внутри крутит от предвкушения вперемешку с волнением из-за неизвестности, однако впервые к этой неизвестности он готов. От груди Арсения, по видимому, Антон не отстанет. Тело его всё больше сгущается, сжимая соски словно грубыми пальцами. Закрыв глаза, Арсений представляет себе Антона в человеческом обличии — становится жарко от одной мысли о его потенциальных действиях над ним. Он не знает, что хуже — фантазии о сильных руках Антона в человеческой форме или реальность с космическими, которые наконец-то отпускают его грудь. Рука сползает вниз, очерчивая рельеф плоского живот и выпирающих рёбер. Арсений пытается сделать глубокий вдох, но стоит открыть рот, как вместо воздуха его лёгкие наполняет Антон — его часть. Паника нарастает, мешает думать, а глаза застилает пелена, не позволяющая видеть то меньшее, что он мог секундой ранее. — Дыши, — разносится эхом по всему телу, вызывая волну мурашек. Арсений замирает в чужих руках, боясь сделать лишнее движение. Собрав храбрость в руки — иного ему делать не остаётся, — он делает глубокий вдох и дышит. Он дышит. Не полной грудью, но удушье прошло. Тело Антона заполняет лёгкие, корнями мицелия проникает, повторяет разветвление бронх и такими же дорожками размером с волосинки выходит из его рта. Язык онемел, слюна больше не выделяется, но ему это больше не нужно. Для жизни ему больше не нужен кислород — ему нужен только Антон в каждой клетке его тела. Дав время привыкнуть в новому состоянию, Антон снова возвращает руки на его талию, крепко сжав её. Одна ладонь держится на месте, пока вторая опускается к его паху, вызвав ощущение туго затянувшегося узла внутри. Арсения обволакивает тепло со всех сторон, но от касаний к полувозбуждённому члену тело отзывается дрожью. Антон обвивается своим телом вокруг основания органа, двигаясь кольцом вверх-вниз — вот это он точно подсмотрел у его коллег, да земля им пухом. Член медленно твердеет, возбуждение разливается по телу. С момента крушения Арсений не задумывался о физическом удовольствии и сейчас получает всё с двойной силой за всё время воздержания. Антон осторожно раздвигает его ноги, уложив спиной в уплотнённую массу своего тела. Жизнь Арсения не может похвастаться обилием половых партнёров. Она может похвастаться неловкими моментами, в большинстве которых вина на его зацикленности на своей внешности во время процесса. И сейчас эта мысль проскальзывает, но за ней не приходит привычный стыд. Он обросший, неухоженный по всем установленным им же пунктам личной гигиены, что сейчас не имеет значения. В голове голос Антона — впервые без эхо, нежный, тихий, который шепчет, какой Арсений прекрасный. Перед ним не стыдно — они прошли этот этап. Уложив его, Антон двигает рукой вниз, нащупывая его анус. Арсения как током бьёт, будто только сейчас к нему пришло осознание происходящего. От секундного страха он сжимается всем своим нутром — сбежать это не поможет, но он и не старается. Касания Антона успокаивают, пьянят, рассеивая напряжение. Арсений делает очередной глубокий вдох, впуская Антона ещё больше — тело обвивает ротовую полость. Когда внутрь проникает палец сформированной руки, Арсений ожидает боль, которую не избежать. Секунда, и Антон толкается резко. Арсений морщится от непривычных ощущений; боли не ощущает. Пальцы внутри чувствуются подобно отростку, который заполнил его лёгкие. За первым идёт второй, но в отличие от первого не рассыпается на мелкие волоски. Дискомфортно, однако терпимо, оттого Арсений не показывает недовольства. Он понял, что сейчас почти является одним целым с Антоном, и все его мысли перед ним открыты. Третий палец проникает легко, что неслабо удивляет Арсения. Обычно нужно больше времени, чтобы стенки поддались и растянулись достаточно для средних размеров члена. Судя по тому, как Антон не останавливается на трёх, штука его будет под стать его размерам, что пугает. Успокаивает только мысль, что ему не навредят. Антон двигает рукой — толкается вперёд. Так осторожно, на пробу, боясь задеть слишком сильно. Арсению тепло в душе от его чуткости. С их условиями и ожидаемым печальным итогом ему совсем не обязательно соблюдать такую осторожность, но одно чувство, как Арсению больно лишний раз, когда этого можно было избежать, разъедает. Четвёртый палец проникает медленно, давая прочувствовать всю длину и сопротивление мышц. Вместе с тем Арсений ощущает, как под кожей растёт тело Антона. Его окутывает щекотка, отчего улыбка почти не сходит с лица, чередуясь с беззвучными стонами от особо глубоких толчков. На очередном по нутру волной распространяется вспышка удовольствия, от которой он выгибается, и Антону приходится держать крепче, чтобы не нарушить аккуратно выстроенную систему. — Прости, Арсений, — нежный голос звучит так сладко, аж слух требует ещё раз. Рот полон тела Антона, да и без этого ему не удалось бы что-то произнести, находясь в нём, поэтому Арсений надеется, что тот прочитает его мысли. — Я аккуратно, — про желание снова услышать его голос он тоже прочитал. К четырём пальцам не без труда присоединяется пятый, что абсолютный рекорд для Арсения. Антон ощущает на себе его трепет, проникая не только сформированными из тела пальцами, но и всем собой. Душа Арсения прекрасна — ходячая удивительная планета, если не галактика. Антон издаёт звуки, напоминающие пение стонов, с нотками удовольствия и восхищения. Арсений позволил ему заглянуть в свою душу, соединиться с ним и стать одним целым. О большем счастье Антон не мог мечтать. Арсений устало раскрывает глаза и видит перед собой слабую оболочку Антона. В глазах его не меньше утомлённости — обоих покидают жизненные силы. Он подаётся вперёд, вгоняя кисть полностью в Арсения, отчего тот выгибается и тянется к Антону за поддержкой. Объятия резкую боль унимают, снова, и рука медленно двигается. На стоны он не способен, но чувств столько, что оставаться тихим попросту не выходит и он протяжно скулит, порой переходя на мычание. Они близки к концу. Антон едва держит оболочку и двигает рукой внутри него одновременно. Под крепкими руками Арсения он в буквальном смысле распадается, как желе, а затем снова и снова мгновенно собирается обратно, пока не растворяется в теле окончательно, оставив только руки. Одна увеличилась и держит обессиленного Арсения в своей ладони. Вторая проникла в самую глубь, которую способно открыть его тело. Кисть толкается ещё, ещё, и Арсению остаётся только воображать, какие пошлые звуки сейчас слышал бы, будь у них совсем другие обстоятельства для этого. Из раза в раз Антон попадает по простате, углубляется в его тело сильнее и заполняет собой в прямом смысле. Арсений ощущает, как Антон проник ему под кожу, в черепную коробку и самую душу, обвив её своими отростками, отдав всего себя могущественного такому маленькому ему. Тела содрогаются одновременно. Арсений кончает, наблюдая, как его семя изливается в Антона, собираясь в пузырь. Вокруг сгущается тьма, окутывает тепло, такое уютное и бережное, что защитит его и навсегда избавит от чувства одиночества. Антон стремительно теряет свои размеры, уменьшается и становится единым с Арсением. Навсегда.

***

— Слушай, Дим, а может нафиг? — неуверенно спрашивает мужчина средних лет в защитном скафандре своего коллегу. Тот только закатывает глаза, хоть в душе согласен на все сто процентов. Сигнал бедствия добирался к ним больше десяти лет — вряд ли на корабле, вернее его обломках, есть выжившие. — Серый, подойди сюда, — нехотя Сергей подходит и млеет от увиденного. — Эта что за херня? Оно живое? — ругается, не скрывая отвращения. Перед их взором каюта командного медика, Арсения Попова, который, судя по сообщению, единственный выживший и виновник их прилёта в столь дальнюю галактику. Но самого Попова нет, как и его останков. Поражает же их сейчас что-то, напоминающее куколку в плену паутины, но какой-то жидкой полупрозрачной розовой. Внезапно она шевелится и трескается. Дмитрий прячется за Сергея, положив руку на пушку и молясь на быструю реакцию. Слои куколки отваливаются одна за другой, обнажают мягкую плеву, в которой виден силуэт — человеческий. Через несколько секунд и плева рвётся, выпуская на свет голого юношу. Точно юношу. Тело человека: мокрые русые волосы падают на лицо, руки, ещё не привыкшие к движениям, не держат, отчего у него не получается встать. Сергею вдруг становится жалко его и он медленно подходит, на что своё недовольство и опасение молниеносно высказывает Дмитрий, обматерив упрямого коллегу. — Привет, — начинает робко, — мы пришли с миром, — ещё один мат от Димы. Существо, напоминающее человека, поднимает на него свой взгляд, с опаской смотря на них своими до боли откуда-то знакомыми им голубыми глазами. Дмитрий крестится, Серёжа сглатывает, но появившееся перед ними существо явно боится их больше. Собрав всю смелость в кулак, Дмитрий опускает пушку, но не убирает её в кобуру. — Что же ты такое? — совсем тихо бурчит себе под нос Сергей, не ожидая ответа, который прилетает мгновенно:

«Ваня»