Рандомайзер

— Свет! Камера! Мотор! — кричит Антон, держа в руках импровизированную кинохлопушку. Красный огонёк в углу дешёвой камеры на самодельном штативе мигает прямо в душу. Арсений колеблется, внезапная паника охватывает в железные тиски, на бледной коже выступает испарина, что отдаёт блеском под падающим светом ламп. Всё до нелепости тупо и так неловко, однако Арсений держится молодцом. — Арс, ты готов? — завидев неуверенность, Антон приостанавливает съёмку. — Не выключай камеру, продолжай снимать, — возмущается без гнева — стыд перекрывает все остальные чувства. — Что снимать? Ты сидишь минут пять с вытянутой ногой и не знаешь, что делать, что мне снимать? Арсению бы снова съязвить, но он моментально прикусывает язык от тупости построенных в голове аргументов. Антон прав, чего тот хрен признает. — Ты не помогаешь! — Не помогаю? А кто камеру принёс? Кто свет настроил? Я тебе два дня тут помогаю, а вместо «спасибо» я получил только штук триста предъяв по любой хуйне! — Слушай, потомок золотых рыбок, я тебе за каждый твой чих говорил «спасибо». Не моя вина, если ты слушал не тем местом, — выпаливает Арсений ещё громче. Соседи точно пожалуются на крики, особенно старушка напротив с тремя котами, которые обладают не менее скверным характером. Толстый Рыжик под дверь нагадил — Арсений же считает, что это сама старушка и навалила. В последние дни ссоры зачастились, как у сороколетней супружеской пары, которая держит зло друг на друга со дня помолвки. Ситуация Антона и Арсения имеет ряд различий. Во-первых, они не делят одну постель, только спальню, и только потому что аренда самой близкой двушки к их универу стоит как две их почки, а с учётом курения Антона, основной урон понёс бы Арсений. Во-вторых, напряжение между ними не пахнет сексом — скорее, бранными словами, подколами и желанием задушить второго подушкой за спизженные продукты и превышенный счёт за воду. В-третьих, никакими узами они не связаны, поэтому как только закончится семестр, оба упорхнут в разные стороны. Терпят они друг друга по сугубо взаимовыгодным причинам. Для модельного портфолио Арсению нужны красивые фотографии, и всё бы ничего, но кто знал, что одним из условий будет сфотографироваться в случайно выбранном элементе одежды. И как назло из всего разнообразия ему достались чулки. В них он не видит ничего зазорного, но всё оказалось сложнее. Профессиональный моделинг и позирование для нюдсов, как выяснилось, не одно и то же. Антон же, как будущий профессиональный фотограф, должен предоставить фотографии позирующей для него модели. Моделям надо платить, он это знает, но ими также за вкусную булочку могут выступить его друзья. К сожалению, в новом городе их у него почти нет, потому приходится мириться с Поповым, которого хлебцами не корми, дай попозировать лишний раз. — Мы так ничего не добьёмся, к тому же время потеряем, — нехотя Арсений соглашается со словами Антона. — Мне просто надо перебороть свой… — он не знает, как это назвать. Страха нет — за свои годы в какую только залупу мира он не совал свой нос для красивого кадра. Жалко, что фотки с заброшек нельзя прикрепить в фортфолио, да и вряд ли кто-то принял бы его лихие «мама, ты меня не понимаешь, никто меня не понимает» годы самовыражения. Присутствует стыд, но сказать, чем именно он вызван, сложно. Перед Антоном он показывался в чём мать родила, случайно забыв закрыть дверь в ванную, но соседа это не смутило. Как позже выяснилось, несколько лет своей жизни Антон провёл в коммуналке и видел вещи и похуже. — Ладно, давай передохнём, потом продолжим, — Антон выключает камеру и убирает самодельный штатив. — Хорошо, — раздражённо кидает Арсений и запирается в ванной. — Без истерик тут, — рявкает вслед ему Антон. — Тебе какое дело? Если хочу, то буду истерить столько, сколько посчитаю нужным! — Подожди, — Антон входит внутрь и прямым текстом выгоняет его. — Ты какого хрена творишь? — Сам сказал, что будешь тут истерить хуеву тучу времени, так дай хотя бы поссать, чтобы потом не проситься и атмосферу пиздостраданий не нарушать, — Арсений поражённо хлопает ресницами — Шастун тот ещё больной засранец. — Ты больной? — Вроде простуда прошла недели две назад, — Арсений отмахивается, выходит из ванной и громко хлопает дверью. — Обосрись там! На ходу он стягивает с себя чёрные чулки, по комнате проносится треск, мат и грохот упавшего на пол тела. Осталось совсем немного, чтобы принести спички и сжечь к чёртовой матери эти сраные колготы и хуеву тучу бесполезных фотографий. Злой с голой жопой Арсений плетётся на кухню. Радовать себя едой — привычка вредная, но уж лучше так, чем убийства. Холодильник обилием продовольствия не хвастается: два студента не в состоянии позволить шведский стол, а повешенная мышь не «фу», а вполне неплохой ужин. Закусив остатками творога, Арсений думает о своём бедственном положении. Почему ему не удаётся позировать? Раньше проблем не возникало. Они были, отрицать нет смысла, но не в таком количестве, чтобы затягивать однодневное задание на целую неделю. Времени ещё полно, но спокойнее от этой мысли ничуть не становится. Спустя некоторое время Арсений понемногу жалеет о сказанных Антону словах. Ничего сверх оскорбительного в них не было, однако на душе всё равно паршиво. Шастун столько раз ему помогал и помогает, а он находит, к чему можно придраться, и бесится. Впрочем, причины беситься есть, хоть и по сравнению с испорченными отношениями они — сущий пустяк. У Арсения развилась неуверенность перед Антоном, как бы странно это ни звучало. И всё потому, что Шастун начал ему нравится. Да и не просто нравиться, а натурально — настолько натурально, что гейски — привлекать, оттого все беды. Бедный Антон и не подозревает, думает, дело в его подходе, даже методы разные перепробовал, чтобы облегчить Попову съёмки, а тот ни в какую. Решить всё можно, просто рассказав про влечение, но Арсений хрен это сделает. Не сейчас, когда у Антона явно есть тот, кто ему нравится. Он грустно вздыхает. Даже если бы Антон был свободен, с чего ему встречаться или давать шанс такому, как Арсений? Все бывшие в один голос признали, что он язва та ещё и лучше хуй в рогалик скрутить, чем его поганый характер терпеть. Поныть дольше ему не удаётся — довольная отчего-то голова Антона виднеется из дверного проёма. Арсений обожает видеть его улыбку, но сейчас она раздражает, за что в мыслях он себя ругает. Шастун проходит к холодильнику и достаёт оттуда полупустую бутылку энергетика, выпивая залпом. — Опять бурду свою пьёшь? — вслух произносит Арсений. — Тебя забыл спросить, — фыркает Антон, но пить перестаёт — по правде, он всегда тут же перестаёт, как этого просит Попов. — Я просто не понимаю, как можно такое в себя вливать? — А я не понимаю, как можно быть такой пиявкой, но я же не жалуюсь. — Ты, ты... — предъявить Арсений ничего не может. Терпение Антона поражает. Взаимные подколки не обижают и даже не задевают за больное, потому жаловаться не на что. Арсений молча отворачивается от него и продолжал дожёвывать хлебцы, пока Антон удаляется в коридор. — Ты куда? — интересуется у Шастуна, будто не должно быть всё равно. — Эм, — Антон выгибает вопрошающе бровь, — с друзьями встретиться? К чему вопрос? — Ничего, привычка, — отмахивается Арсений. Дверь захлопывается. Наступает давящая тишина, в которой легко слышны падающие капли с поржавевшего крана. На полу валяются порванные чулки: они обошлись ему в немалые для его кошелька деньги, но будь у него возможность, то снова порвал бы их. Антон не появляется дома до поздней ночи. Арсений не первый раз ловит себя на мысли, как переживает за него, когда тот поздно возвращается домой. Быть может, дело в сводках новостей, в которых их район выступил не в качестве самого благополучного, а бабочки фигурируют далеко не красивые и летающие. Он облегчённо вздыхает, когда раздаётся звяк связки ключей и входная дверь открывается под сопровождение ряда бранных слов. К возвращению Антона Арсений убрал следы своего гнева и попыток в красивые фотографии. Где-то он ловил себя на мысли, что ведёт себя, как жена, ждущая мужа с работы, но быстро отогнал от себя подобное сравнение. Ему бы утихомирить свою тревогу за Шастуновскую задницу, которая в его заботе точно не нуждается. — Ты не спишь ещё? — удивлённо спрашивает Антон. — Нет, — резко вкидывает Арсений. — Я не смог заснуть просто, не думай, что я ждал тебя тут. — Я и не думал, пока ты не сказал, — Попов сжимает губы в тонкую линию, на щеках краска то ли от неловкости, то ли от привычного раздражения, в чём Антон не стал разбираться. — Неважно. Я слишком устал и хочу спать. — Пжди-пжди, может, завтра ещё раз попробуем, ну, фотографии сделать? — впервые голос Арсения звучит настолько просяще — до жалобного ещё далеко. — у меня почти не осталось времени, а фотографии ещё проявлять, это займёт время. — Можно, но только под вечер, у меня дела есть… кое-какие, поэтому успею только к половине седьмого или может позже. Арсений кивает. Для него это поздновато, но поделать тут пока ничего нельзя. Антон скрывается в ванной, а он оседает на диван. Может, пока Шастун будет занят своими «важными делами» с «понятно кем», ему удастся достать новую пару чулок. А может несколько — они, как выяснилось, довольно тонкие и легко рвутся. Благо с утра пораньше Антон сообщает хорошие новости — вечером после семи они спокойно смогут провести съёмки не абы где, а дома у близкого друга Шастуна. Настроение с утра приподнятое, ему и так надо было сходить в торговый центр, чтобы купить новую пару чулок и прочую мелочь, вдобавок составить ему компанию согласился его лучший друг, который внезапно освободился от оков работы до поздней ночи. С Артёмом встретиться, как северное сияние увидеть — раз в несколько лет по воле божьей и адскими ценами на дорогу, ведь сплетничать голодными и без покупок для души им чуждо. Тратятся они не всегда, могут просто посмотреть на цены, прийти в ужас от экономического кризиса и жестокого мира капитализма, а затем дошагать до более бюджетных вариантов. Все эти шаги не мелочь, а ритуалы. — А может, тебе на йогу записаться? — предлагает Артём, допивая колу. Арсений выгибает бровь, смотрит вопрошающе с набитым ртом. Поесть посередине процесса поиска одежды тоже необходимость. Как ни как, помогает восполнить запас энергии. — Ты жалуешься на дёрганность, вот я и предложил йогу, — поясняет за свои слова Гаус. — Или попробуй секс. — Секс? — Тоже способ расслабиться, — Арсений кивает. — Найти бы, да не очень хочу кого-то на день, понимаешь, — Артём не понимает, но кивает в поддержку. — Как же тебе объяснить... Мне не хочется менять кого-то каждую неделю, а потом судорожно проверяться на ЗППП и думать о целомудрии. Я не заявляю, что ласкал меня только ветер, но есть тонкая грань между... — он активно жестикулирует, надеясь, что у Гауса хватит словарного запаса закончить его мысли. — Грань между девственником и, эм, — на кончике языка не те слова крутятся, — представителем низких слоёв общества? — Допустим, — кивает Арсений довольно, — но не только в этом дело. — Антон? — с вопросом в голосе выдаёт Артём, и Попов кивает, громко жалуясь: — Вот именно, этот Шастун... — его тут же перебивают. — Нет, балда, — шипит Гаус, — Антон позади тебя, только не смотри, блять, сказал же, не смотри. В природе писано одно негласное правило, которое Артём всегда применяет верх тормашками — сперва говори не смотреть и не оборачиваться назад, а после озвучь причину. Одной секунды вполне достаточно, чтобы разглядеть знакомый профиль — копну светлых кучеряшек, широкую улыбку, ровный нос, но это не единственное, что он замечает. Рядом маячит радостный парень, который чуть ли не в припрыжку следует за Антоном — Лёнька. Как предполагает Арсений, Леонид Как-там-его-не-важно вот уже три месяца состоит в отношениях с Антоном. Он не говорил, как видел незваного гостя в их квартире, и на прогулке в прошлый четверг, и на сводке по случаю открытия успешного дело одним из общих друзей, ведь звучать будет так, будто Арсений какой-то маньяк, выслеживающий жертву. Он не маньяк какой-то, только сталкер на пол ставки. Арсений временами чувствует себя ужасным человеком. Такое с ним впервые, отчего хуже в десять раз. Разрушать чужое счастье он не хочет, поэтому втихаря ищет варианты, куда можно съехать в ближайшие два месяца. В худшем случае он застрянет с Шастуном и его парнем на весь семестр и будет страдать, чего терпеть не намерен — ещё бы тут из-за парня грустить днями напролёт. Они скрываются из виду, и Артём намекает Арсу, что можно выдохнуть и расслабить очко. Сказано со смехом, но его друг натянутое настроение не разделяет и роняет понуро голову в ямку рук. Порой поддержать Арсения сложнее, чем приучить наглую уличную кошку к лотку. — Артём, скажи честно, — обычно после таких слов Артём понимает, что пиздеть придётся много, — я ужасный человек, если… — Если? Да, порой настолько, что я задаюсь вопросом насчёт твоих моральных качеств и принципов, — Арсений от честности своего друга давится воздухом. — Ты чей друг? — возмущению нет предела. — Твой… ещё, но каждый раз, когда ты так начинаешь разговор, я понимаю, что придётся играть роль «адвоката дьявола», — Арсений безмолвно открывает рот, подобно рыбке в аквариуме — и почему, чёрт возьми, Гаус всегда прав? — Ты даже не дослушал, — Артём многозначительно приподнимает брови. Он прав. Прокрутив в голове слова, до Арсений дошёл весь их абсурд, а вместе с ним и понимание, до чего может довести… любовь? Скорее уж одержимость, если на то пошло. Арсений вздыхает: чем больше он думает, тем хуже себе делает. Артём прав — задумываться о возможной роли любовника ужасно, с какой стороны ни посмотри. Даже хорошо, что его вовремя остановили. Иначе не отделался бы одним осуждающим взглядом. Он дуется как ребёнок, отчего бесится ещё больше и раздражает окружающих в десять раз сильнее. У Артёма некий врождённый щит к его резким выпадам, однако Арсений уверен: с таким характером и он скоро падёт. Сделав глубокий вдох, он извиняется перед другом. — Арс, не надо извиняться передо мной, — просит Артём и чтобы Попов не успел додумать что-то, быстро добавляет: — Через неделю это повторится, прибереги на потом. — Эй! — Бэ! — Так а делать мы что будем? — вопрошает Арсений. — Явно не думать, как порчу наложить, даже не думай. Мы вроде хотели тебе чулки подобрать, если те тебе ещё нужны. — Нужны. — Тогда позволь мне доесть, и пойдём, — Арсений кивает и принимается ждать, пока Артём прикончит свой невкусный салат. С ним так всегда: решает поэкспериментировать с новыми гастрономическими ощущениями и выбирает самое вычурное блюдо из меню, после жалеет, но доедает. Всё, что оплачено, будет проглочено — особенно, когда на это было спущено больше положенного. Гаус всегда и не без повода жалуется на цены такой базовой потребности как еда и каждый раз недоумевает, за что платит, если мало того, что вкуса нет, так ещё и не насытиться. — Вот поэтому и говорю всегда — надо выбирать знакомые блюда, но нет, — тянет Арсений, шагая по правую сторону от Артёма. — Ага, а потом как ты сидеть на одном «Цезаре» и жаловаться по кругу на одно и то же, — фыркает Артём. — Может, зайдём сюда? Перед ними режущим глаза розовым неоном светится вывеска магазина женского белья, на которой крупными буквами написано «Бусинка». Картонная женщина у двери с потёртым лицом и поношенными настоящими чулками, надетыми на картонные ноги, приглашает войти внутрь. Было бы заманчиво, если бы всё не создавало ощущение пребывания в подпольном клубе, где торгуют людьми. Встречает их импозантная высокая женщина с копной кудрявых рыжих волос. На вид ей около сорока пяти, а может просто плохо высыпается. Один глаз наполовину прикрыт, отчего чётко видны яркие голубые тени, которые совсем не сочетаются с цветом волос и коротким малиновым платьем, в котором рискованно для психики окружающих нагибаться. Она подходит к ним вальяжной походкой пьяной тётушки на деревенской свадьбе. — Чем могу помочь двух прелестным мальчикам? — обращение смущает Артёма, но в отличие от Арсения лицо он держит невозмутимое и шикает на друга, чтобы тот сделал физиономию попроще. — Мы зашли просто посмотреть, — поясняет Артём. — Лапочка, у меня никто не смотрит просто, я тебя уверяю, — выдыхает она. — Себе ищешь? Или для друга? — взгляд переходит на Арсения, затем снова на него. — Или не совсем друга? — Для девушки, — с натянутой улыбкой отвечает за него Арсений, на что дама не сдерживает смех. — Что смешного? — Вы себя со стороны видели? Какие девушки? Готова биться об заклад, титьку вы последний раз видели в детстве и то, на полсекунды перед тем, как отказаться, — бросает, вытягивая гласные звуки в некоторых словах. Арсений и Артём в шоке переглядываются, не зная, что сказать. Вся сучность Попова куда-то чудесным образом испарилась, будто парализовало: в голове ни одного стоящего подкола, едкой фразы или достойного ответа, лишь тянущийся звук потерянного сигнала. Дама самодовольно ухмыляется, понимая, что словами попала в точку — а как иначе? — Мы уходим, — цедит раздражённо Арсений, — спасибо за «помощь». — Всегда пожалуйста, зайка, — цокает дама и берёт в руки комплект чулок, — вот твой размер. — Я не, — слова обрываются в момент, когда в руки падает упаковка чулок, которую он чуть не роняет. Он снова хочет возразить, но взгляд падает на упаковку чулок в руках, и что-то рассеивает его гнев. На фотографии под целофаном изображены стройные длинные ноги — как и во всех них — в чёрных чулках с аккуратным кружевным обрамлением и белыми ленточными бантиками впереди. К нему идёт пояс на тонких, таких же кружевных лямках, вроде ничего необычного, но отчего-то в нём просыпается интерес. На секунду он представляет себя в них. Богатым воображением Попов всегда отличался, потому во всех красках предстал перед собой же в мыслях. Красивый, привлекательный, симпатичный, да и чего скромничать, откровенно сексуальный. — Арс, ты чего? Пошли давай, — дёргает его за руку Артём, подводя к выходу, а тот стоит как вкопанный. — Подожди, я думаю. — Над чем тут думать? — он бросает взгляд на чулки в руках друга и вскидывает брови. — Согласись, мне подойдут, — Арсений рассматривает их, глаза горят, словно ему только пришло постыдное подтверждение того, что именно в этом Антон поймёт — Арсений тот самый. Скептицизм Артёма дышит в ухо, где-то Попов понимает правоту своего друга, но когда он сотрудничал с рациональностью? Оглянув повнимательнее чулки, затем продавщицу, он решает — была ни была. — Я беру их, — дама довольно цокает и пальцем подзывает их к кассе, как послушных щенков, но по дороге останавливается у стойки с кружевными простенькими пеньюарами. Она хмурится, сканирует Артёма взглядом, будто рентген, и берёт коробку с простеньким халатом цвета нежной бирюзы. Подумав ещё немного, дама протягивает упаковку с нарядом Гаусу. — О, нет, мне не надо, — отнекивается Артём. — Даю со скидкой за покупку чулок, такую фигуру скрывать грех, мальчик мой, — щёки горят от неловкости, Арсений подбрасывает дров в огонь, напоминая о новом возлюбленном своего друга, который будет рад увидеть его в таком. — Я тебе сейчас эти чулки в одно место... — Артём не договаривает, поджимает губы и стыдливо соглашается с Арсением и этой до изумления проницательной дамой. Выходят они из магазина с двумя пакетами в руках и опустошёнными на несколько сотен рублей кошельками — этой ночью они будут либо сиять, либо плакать от собственной слабости в моменте. Если так подумать, то Тёме терять нечего — у него есть парень, который всегда будет готов поддержать и помочь, а вот Арсений — волк одиночка. Да ещё и норовит выслужить звание «позорный», если переступит тонкую грань изнывания по недоступному объекту обожания и открытого желания отбить чужого парня. И всё же он признаёт, что является не самым лучшим человеком — отнюдь не пример для подражания. Совесть время от времени голосит нравоучения, заставляя лицо Арсения перекашиваться от удивления, негодования и неприязни к самому себе. В какой-то момент он вовсе вслух зашипел своим мыслям заткнуться, чем создал впечатление пациента местной психиатрической клиники у окружающих. Дома под спокойный джаз, за тарелкой любимого салата и бокалом вина — цена оптимальная, куплено неделю назад за премию с работы — он обдумал своё поведение. Занялся саморефлексией на языке современной психологии, видео о которой ему часто кидает Артём, будто и без этого не было ясно, что ему нужна помощь. Безответная любовь творит с людьми страшное, и Арсений всего-то пал жертвой, невинной, беззащитной и обманутой жертвой. Будь сейчас рядом Гаус, то дал бы ему отрезвляющую пощёчину, но его тут нет, потому можно чуть-чуть пострадать и пожалеть себя милого. Антон ведь не плохой даже, думает вслух Арсений. Помогает, терпит, порой поддерживает, когда дела у него идут плохо, хотя не обязан даже из большой жалости. Не удивительно, что Попов так запал, как фанат на своего кумира без шанса стать кем-то больше, чем просто зрителем. Как и любой сумасшедший зритель, ему неприятно знать и тем более видеть своего кумира с кем-то другим — так и тянет сказать колкость в сторону «сладкой» парочки. Но Арсений не настолько потерял голову, чтобы портить чужие отношения из-за своих фантазий. Не хочется расстраивать Антона, он такой хороший… На телефон приходит уведомление. Арсений нехотя отрывается от ужина и проверяет, что ему пришло и от кого. Это Антон. «Прости, внезапно появились планы, буду поздно, давай перенесём съёмку». Одно предложение вывело его из себя так, что ранее тёплые мысли улетучились вмиг. Вот же тварь такая. У него тут сроки горят, нужно сдать фотографии, а у него вдруг появились какие-то планы. Бокал опустошается одним глотком, остатки салата, которые жалко выбрасывать, летят в дальнюю полку холодильника, джаз же нихрена не успокаивает. За что мир так с ним? В детстве вроде много не вредничал, в школе учился хорошо, всегда слушался родителей, даже бабулям в транспорте место уступает — чем не хороший человек, достойный всего лучшего? И всё же надо засунуть чувства куда подальше, зарыть глубоко под два метра земли, сжечь и развеять прах в живописном месте, застрелить… Так, нет, это слишком. Одним словом, отказаться от эмоций и чувств так, чтобы притворство стало реальностью. Болезненной, но правдивой реальностью. Наутро Арсений находит Антона на полу. Тот спит в позе эмбриона на раскладном матрасе, одеяло едва прикрывает его выглядывающую из ночных штанов копилку. И как только угораздило в такого втюриться? Даже такой он милый, несмотря на лужу слюны на подушке. — А ну подъём! — шипит Арсений, пнув Шастуна под бок. — Что за... За что? — мычит протяжно спросонья. — За всё хорошее, кусок недочеловека, — Арсений снова перегибает палку, но пока рано тормозить. — Все даты мне запорол. Я, значит, вчера готовился, купил дорогой комплект, а ты просто взял и в последний момент всё отменил. Антон тяжело встаёт и разминает затёкшую руку под ворчание Арсения. Со стороны они напоминают супружескую пару во время ссоры: для полноты картины не хватает тапок и пёстрого халата на Арсении и майки-алкоголички на Антоне. — Да встаю я, — вместо тёплых лучей солнца в глаза бросается угрюмая гримаса Попова — день только начался, а Шастун уже в чём-то виноват. — Живее! Вчера и так день потеряли с твоими «внезапными планами». — Что ты заладил с утра, — фыркает Антон и удаляется в ванную, прежде чем Арсений успевает что-то сказать. Он направляет свою ярость на уборку комнаты. Складывает матрас, одеяло, кладёт подушки дивана на место и готовит завтрак, чтобы ещё и на это Шастун не удумал время тратить своё-его. Кулинарные навыки Арсения заканчиваются там, где начинается что-то сложнее простых тостов с яичницей, но он не видел и не слышал жалоб на свою стряпню, а потому уверен, что это есть можно. Антон подходит спустя десять минут. В растянутой серой футболке с влажными пятнами воды, домашних штанах до пола и макаронной фабрикой на голове он выглядит таким уютным, что Арсению невольно хочется прилечь к нему на плечо и заснуть. Тварь такая, блин. — Что кушать будем? — безмятежно спрашивает Антон, вытирая мокрые волосы маленьким полотенцем. — Что дам, то и будешь жрать, — рявкает Арсений, но послушно отходит в сторону, чтобы показать яичницу с подгоревшими краями. — О, вкуснятина, — тянет Антон, облизывает губы и мычит довольно. Арсений и раньше готовил для Антона — жест доброй воли. Но редко когда приготовленное им блюдо съедобное, а если вкусное, то скорее всего в воздухе витает пиздёж в упаковке из-под замороженного ужина. Правда, он не припоминает, чтобы Шастун жаловался на это или подмечал и специально намекал. Когда Шастун доедает завтрак и благодарит, Арсений решает напомнить о фотосессии и горящих сроках, на что тот с улыбкой кивает, чем бесит. Как же нынче легко вывести Попова из себя. Не человек, а ожившее минное поле. — Не истери, голова болит, — Антон в прошлой жизни был дрессировщиком кобр, иначе Арсений не может объяснить такое количество терпения и отсутствие чувства страха. — Не истери? Я для тебя кто? Истеричка какая-то? — Да. Шастун официально ахуел. В венах у него вместо крови течёт наглость, но почему-то Арсений от этого в восторге. Если кто-то и может совладать с адским характером Попова, то только Антон. Надо кончать со всем этим. — Я приоденусь, и мы сегодня наконец-то добьём эту съёмку, — сообщает ему Арсений, удаляясь с пакетом одежды для образа в ванную. Права голоса Антону не давали: он со вздохом убирает тарелки в раковину и идёт за фотоаппаратом. Из разных комнат раздаются звуки возьни — пыхтение от попытки аккуратно надеть чулки на ноги и ленивый прерывистый мотив под нос. Оба оказываются готовы одновременно. С каждым днём градус неловкости увеличивается: раньше Арсений мог в одних шортах при нём расхаживать, а сейчас стыдится чулок с футболкой — под ними даже трусы есть! Рассматривая свои ноги в новом комплекте, бантики кажутся лишними. Приятным сюрпризом оказывается способность бантиков завязываться так, как его душе угодно. Да жалко красивые узлы не его конёк, руками же он может только… — Как мило, — свистит Антон, — где покупал? — Не твоё дело, — грубо фырчит Арсений. — А если я хочу себе такие купить? — Себе? — Да, — Антон приподнимает штанину с левой ноги, покрытой светлыми волосками, — думаешь, мне подошли бы? — Вот как закончим с моими фотками, отдам тебе примерить, подрочишь или какие у тебя там фетиши на чужие чулки, — Антон усмехается, чем вызывает румянец на щеках Арсения. Смех этот какой-то… искренний? Такой спокойный, не столь из-за юмора, которого нет-то почти, сколь просто из уважения? Симпатии? Нет. У Арсения точно галлюцинации, иначе не объяснить. Так, надо подумать о чём-то неприятном… но и настолько падать тоже нельзя. — Решил, в какой позе будешь? Снова элегантная кошка, упавшая с девятого этажа? — Это не так называется. — Пусть будет обдолбанная русалка со сколиозом, мне откуда знать? — Чт-чт-чего? — широко раскрывает глаза Арсений. — Хотя зачем я спрашиваю. — Я видел, как ты улыбнулся, смешно же! — У тебя отвратительное чувство юмора, — выдаёт Арсений, скривив мину. — Не правда, — отмахивается Шастун и настраивает камеру. — Ложись давай, сиди или какая там у тебя поза будет. — Их будет несколько! — воодушевлённо проговаривает Арсений. В задании не было сказано ничего об определённой позе, поэтому Попов отдаёт себя всего импровизации. Для первого кадра он приобнимает свои ноги руками, но быстро вспоминает, что порезался об край железной раковины, когда убирался на кухне, и теперь там красуется красная, покрывшаяся корочкой длинная рана, которая портит всю картину. Лёжа тоже совсем не то. Если чутка присесть, видны гармошки живота, что лично Арсению режет глаза. Антон только глаза закатывает. Ему всё равно не понять, потому Попов и не видит надобности объяснять. Вечер затягивается до ночи, ничего из снятого Арсению не нравится, он и сам не может понять, когда стал таким вредным, заносчивым и всем недовольным. В глубине души ему стыдно за своё поведение и за «Бяку-буку», что сидит у руля его разума. Но больше злит Антон, который всё терпит спокойствием удава (удавить пока хочется только его). Отчего-то Арсению хочется, чтобы тот закричал, осадил его и выругался так, чтобы усмирить бешеную сучливость, но Шастун держится скалой. — Чтоб тебе пусто было, — шипит под нос шёпотом Арсений. — Это ты мне? — возмущается Антон в кои-то веки, но на праведный гнев это не тянет. — А кому ещё? Позирую как могу, замёрз нахуй в этих тряпках, а ты никак сфотографировать не можешь. — Красивых моделей фотографировать легко, а ты... — Антон отводит глаза в сторону, позволяя Арсению самому додумать неприятное продолжение мыслей. — С тобой невозможно работать, невозможно. — Ты и не работаешь со мной, — наконец-то он злится, — у нас сотрудничество. Иначе я бы брал с тебя деньги, как и ты с меня, но, как видишь, мы терпим друг друга ради халявной выгоды. — Я бы не назвал это халявой. — Ты прав, — соглашается Антон, — ты мне должен заплатить за лечение нервов, которые теперь не вернуть. — Раз тебе со мной так плохо, то хули терпишь? Найди себе какую-то модель или парня своего позови, чтобы мои заскоки терпеть не пришлось, — слова Арсения вводят его в ступор, и непонятно, какая именно часть его смутила. Лицо Антона меняется, поза из расслабленной становится готовой к нападению, отчего Попов тушуется, впервые почувствовав подобие... страха? Шастун всё же два метра ростом, худой, но слабым назвать язык не повернётся. Про парня было лишнее, и Арсений хочет извиниться, как Антон выдаёт: — Какой к чёрту парень? Ты что, блять, несёшь? — Тот, который тебе на шею каждую прогулку вешается, — грубовато, но на сей раз Арсений следит за языком, — блондинчик этот, Лёня. — Лучше тебе заткнуться, — отрезает неожиданно Антон. Арсений действительно затыкается, давится воздухом от напора Шастуна, о котором он ранее не подозревал, и, видать, ещё собственным стояком, ибо какого хуя у него встал? Антон кричит на него и, по-видимому, хочет придушить, а у него на него только эти самые руки, делающие крайне постыдные вещи. Арсению бы заткнуться, но в этот мир его зачали ахуевшим. — Что? Я не прав? — его взгляд цепляется за Антона, вернее за его пах, на котором внезапно возник бугорок. — Ты совсем двинутый или притворяешься? — сейчас бы отступить, пока сжатый кулак не устроил свидание с его лицом, но в голову ударяет отменная порция мочи, и Арсений выпаливает: — Это у тебя стояк? Верность покинула нашего терпеливого рыцаря, а? Арсений тычет пальцем в его грудь, в глазах гнев, смешанный с отчаянием. Впервые он ощутил такую любовь на грани безумия и так быстро отказываться от этого не намерен. Антон кипит: если бы пар можно было разглядеть, то из ушей его в противоположные стороны выходили бы две струи. — Точно ёбнулся и дурак, раз думаешь, что между мной и им что-то есть, — цокает разочаровано Антон. — И нахуя следить за нами везде, если не умеешь делать выводы? — Да кто за вашими тощими задницами следит? — фыркает Арсений. — Твоя упругая задница, например, как тогда в торговом центре, — от изумления он теряет дар речи на несколько секунд, а также пытается переварить слова про отношения, точнее, их отсутствии. Со словами про задницу он согласен — не зря всё же по утрам приседает. — Ты всё знал с самого начала? Какого… блять, я нифига не понимаю, чего ты добиваешься? — Арсений и не заметил, как взобрался на диван ногами, чтобы быть выше Антона: так у его бессвязных слов больше влияния — он на это надеется. — А чего я добиваюсь? — Ты... — Арсений не злится, он расстроен и разбит, — ты знаешь, что нравишься мне и игнорируешь, ты, ты специально ведь появлялся с ним передо мной, специально так делал, да? Отвечай! Антон довольно улыбается, без ухмылки. Для него это победа в бою, который начал Арсений и позорно проиграл. Не осталось даже капли яда, которым можно стереть эту маленькую радость с красивого лица. Шастун только вертит головой, чем злит ещё больше. — Арсений, ты дурак, идиот и тупица, — Арсений ощущает лёгкий зуд в руке, которая так и норовит оставить на щетинистой щеке след от пощёчины, но взгляд Антона парализовал, — будь ты умнее, давно бы всё понял. Не успевает Арсений что-то возразить, как Антон притягивает его к себе за щёки для поцелуя. Он едва не падает с дивана, Шастун держит крепко, не позволяя сорваться. Все мыслительные процессы он откладывает на потом, отдавая всего себя давно желанному мгновению, что кажется приятным сном. Целуется Антон не так, как себе представлял Арсений. Казалось, он будет нежен и учтив, ведь с Лёни чуть ли пылинки не сдувал — по крайней мере, так он думал, — но встретили его страстный напор и грубость, которая Попову нравится больше. Руки Арсения обвивают шею Антона, пока чужие располагаются на его спине и бедре. Ему даже в голову не приходит мысль оттолкнуть или шлёпнуть за такую дерзость. По правде, Арсений настолько сбит с толку, что надеется на руководство Антона — сегодня он согласен быть ведомым. И всё же им приходится разорвать поцелуй, когда кислорода начинает не хватать. Взгляды сталкиваются, и потерянным к своему удивлению выглядит только Арсений, Антон же ухмыляется довольно, словно кот, наевшись сметаны. — И чего ты лыбишься? — рявкает ему Арс — умеет же он романтику испортить. — Думаю о том, какая ты квалифицированная сука, Арсений. Это чертовски заводит, моя воля, тут бы тебя трахнул. Честность Антона обезоруживает, чем ещё больше ведёт Арсения в ад под названием «ебись всё конём», а гипотетический бойфренд идёт на три буквы. — То есть, ты, тварь, мог всё это время выебать мою жопу вместо мозгов, но до сих пор не сделал этого? Ты чего ждёшь? — всё также зло, заикаясь чутка, лепечет Арсений, намотав на кулак ворот домашней футболки Антона. — Не поверишь — приглашения, — говорит Антон и валит Арсения спиной на диван, попутно снимая с него бельё. — Блять, какой же невыносимый, — кряхтит в предвкушении, но по-прежнему сердито. — Сколько же ты пиздишь. — Если не нравиться — можешь заткнуть. Сказано было в надежде получить очередной грубый поцелуй, но вместо этого Антон вероломно затыкает ему рот его же снятыми трусами — благо, только утром поменял на чистые. Отчего-то грубость только заводит Арсения. — Вот сейчас я отыграюсь за все нервы, что я потерял с твоим мерзким характером, — по бедру прилетает звонкий шлепок, от которого Арсений взвизгивает. — Если не нравится, то можешь в любой момент выплюнуть кляп изо рта. Условия чутка успокаивают. Ясное дело Антон не собирается никого насиловать, но лучше знать наверняка. Внутри разливается тепло от факта, что Шастун с ним нежен даже после срыва и желания отыграться за всё. — Какой послушный, — он ненадолго отходит, но возвращается быстро, не дав Арсению времени поудобнее устроиться, — тихий ты такой хороший, всегда бы так. Раздаётся щелчок крышки от знакомой бутылки смазки на верхней полке шкафа в ванной. Арсений сейчас понимает, какой был дурак — тюбик он заметил давно, а не меняющееся количество продукта внутри почему-то не смущало, хотя, по его мнению, у Антона был парень. Откуда, блин, ему было знать? И вообще, это не так важно сейчас, когда Антон задирает к его подбородку оверсайз футболку и наливает немного холодной смазки на вставший член и анус Арсения. По коже пробегает волна мурашек, он фырчит в ткань во рту. — Всегда мечтал это сделать, — Антон размазывает смазку по колечку мышц и своим пальцам, осторожно толкаясь одним внутрь. — Мфтварофно, — мычит Попой, дёргаясь от прикосновений. — Расслабься, иначе минус шикарная задница, Арсений Сергеевич, — одна ладонь сжимает ягодицу так сильно, что, кажется, та сейчас примет форму хватки на несколько дней, а пальцы же погружаются всё глубже и глубже. Арсения натурально ведёт от поведения Антона. Обычно спокойный, уравновешенный и чуткий сосед вмиг стал горячим и страстным любовником. Он никогда не задумывался о длинных пальцах в себе, а стоило! Жизнь его к таким ощущениям не готовила. — Каждый раз, когда ты жаловался на всё что только можно, я только и представлял, как трахаю твой поганый рот, чтобы больше не слышать поток говна, — Антон ещё раз ударяет по бедру. От резкого шлепка Арсений пищит в тряпку. Воображение, несмотря на его убогие художественные навыки, рисует яркие картины слов Шастуна. Попов поражается с себя — прежде не позволявший даже косо на себя посмотреть, сейчас он готов вытерпеть любое унизительное наказание от Антона, только бы тот дал ему кончить. Пальцы заменяются на что-то массивное, благо в презервативе. Не сжаться от страха Арсений не может, хоть и понимает, что может этим себе навредить. Антон меняет позу: укладывает его на бок и закидывает его ногу себе на плечо. Для дополнительного удобства добавляет ещё смазки и толкается медленно. От боли никуда не деться, и Арсений всё чувствует. Размеры Антона такие, какими он себе представлял, но это отнюдь не так хорошо, как казалось в фантазиях. Возбуждение даже от такого пиздеца мешает здраво мыслить — будто есть что-то здравое в их ситуации. — Ты уже, чем я думал, — выдаёт Антон, совершая короткие толчки. — Вафуел? — Арсений было хотел начать очередную ссору, но член проникает глубже, выбывая из лёгких воздух. — Прости, милый, не расслышал. Что говоришь? Ладонь Антона проходится по груди, сжимает между пальцев сосок, заставляя Арсения выгибаться от ощущений. Чёртов садист тянет его бедные соски, крутит ими по и против часовой стрелки, будто кнопками — как бы те не оторвались, чтоб его. В противовес грубым рукам, губы его нежно покрывают поцелуями коленку Арсения, что для него самого выступает отдельным сортом извращения. Он не осуждает тех, кто находит в этом свой фетиш, он осуждает только Антона, который поочерёдно окунает его то в море ласки, то в яму грубого обращения. Глаза же предательски закатываются, только подтверждая, что всё более чем устраивает и хочется ещё. Убедившись, что Арсений успел привыкнуть к грубым толчкам и движения более не приносят дискомфорт, Антон сменяет позу. Теперь обе ножки в чулках удобно расположились на плечах Шастуна, пока его член достигает простаты Попова. Как в порно, только не порно, чёрт, долго так Арсений не выдержит. Словно прочитав его мысли, Антон решает добавить ещё немного капель сексуального напряжение, будто до этого было мало, и начал облизывать икры и колени Арсения своим шершавым языком. Интересно, какие бы были ощущения без ткани между голой кожей и поверхностью языка? Он невольно представляет это, смущается и отворачивает взгляд в сторону. — Нет уж, милый, смотреть ты будешь только на меня, — Антон больно хватает его ладонью за челюсть и заставляет смотреть, как язык проходится от икр до стопы и обратно. Пальцы лезут под край чулка на правой ноге. По телу бегут мурашки. Узкий диван едва вмещает их обоих, надо было разложить, но откуда им было знать, чем закончится их очередная перепалка? Арсений паралельно с контролем равновесия борется с распирающим его нутро членом Антона. Шлепки заполняют комнату, собственный член сочится смазкой и изнывает от желанной разрядки, от толчков голова кругом, нижнюю челюсть свело от кляпа, который пропитался его слюной — ещё минута и он умрёт самой сладкой смертью. Ладонь Антона обхватывает его член и надрачивает в такт толчков. Арсений выгибается до хруста в спине и кончает себе на живот с протяжным стоном — если бы не импровизированный кляп, то до соседей донёсся бы жалкий вскрик. Шастун догоняет его спустя минуту, кончив в презерватив внутри него. Задница горит от боли, вход тоже саднит, а этот довольно улыбается и целует Арсения в шею, словно совсем другой человек минуту назад вытрахивал из Попова душу. Антон вынимает трусы из его рта, ожидая поток матов, но следует только ругань, не направленная прямо на него. Когда же боль и слабость чутка отходят на второй план, пульт управления вновь занимает знакомый едкий характер Арсения. — Клянусь, я тебя также выебу, — шипит сквозь зубы, — говна кусок, у меня жопа болит от твоего елдака. — Ещё скажи, что не понравилось, — щёки Арсения краснеют — ещё одна маленькая победа Антона. — В том-то и беда, моя жопа столько не выдержит! — Пха-ха-ха. — Не смешно! — Антон затыкает его поцелуем, от которого Арсений млеет, каким бы букой ни был. — И ещё, — прервав поцелуй, говорит ласково Шастун, — у тебя самые сексуальные складки на животе. — Так, а ну прекращай, — ему приятно аж до бабочек в животе, но ещё чуть-чуть и точно расклеится. — Ты самая красивая модель, которую я когда-либо встречал. Моя воля, только тебя бы и фоткал. — Заткнись! — Но готовишь ты просто ужасно, буду честен, мф-ф, — не выдержав, Арсений затыкает его рот теми самыми трусами и целует кончик ровного носа. — Какой же ты дурак… Люблю тебя.

***

Арс

Тём, ты там как? Может завтра выйдем куда-то?

Мне надо столько рассказать

23:47

Тёмочка Не выйдет 23:47

Арс

?

23:47

Тёмочка Я ходить не могу 23:48

Арс

Нам срочно надо вернуться в тот магазин!

23:48

Тёмочка Ну его нахуй … Давай послезавтра только 23:48