Omertà. Кодекс крови

Семь лет спустя. Лондон изменился. Он всегда менялся — этот город впитывал в себя войны, пожары, эпидемии и королевские свадьбы с одинаковым невозмутимым достоинством, — но то, что произошло с ним за последние семь лет, не было похоже ни на одну из прежних трансформаций. Лондон стал городом двух реальностей, наслоившихся друг на друга, как двойная экспозиция на старой фотоплёнке. Днём он оставался тем Лондоном, который знали туристы и офисные клерки: Биг-Бен отбивал часы, красные даблдекеры ползли по Пикадилли, а в Гайд-парке бегуны наматывали километры по ухоженным дорожкам. Но с наступлением сумерек, когда последние лучи солнца гасли в свинцовой Темзе, город сбрасывал кожу, как змея, и являл своё истинное лицо — лицо, покрытое шрамами от боевых заклятий, пропахшее кровью и дорогим коньяком, лицо, которое принадлежало не королеве и не парламенту, а тем, кто правил тенями. Мафия. Это слово не произносили вслух в приличных магловских кругах — разве что шёпотом, с оглядкой через плечо, как говорят о смертельной болезни, поразившей любимого родственника. Но оно висело в воздухе, как запах гари после пожара, просачивалось сквозь стены банков и аукционных домов, пульсировало в неоновых огнях Сохо и отражалось в тёмных окнах Уайтхолла. За последние семь лет магическая Британия пережила переворот, который не описали в «Ежедневном пророке» и не обсудили на заседаниях Визенгамота — по той простой причине, что ни «Пророка», ни Визенгамота больше не существовало в том виде, в каком они были раньше. Старая власть пала не под ударами Тёмных Лордов и не в результате революции — она просто рассыпалась, как карточный домик, когда стало ясно, что настоящая сила не в министерских креслах, а в семейных гербах, деньгах и готовности пролить кровь. Кланы — древние магические семьи, веками копившие богатства и артефакты, — вышли из тени, в которой прятались столетиями, и заняли места, принадлежавшие им по праву рождения. Теперь Совет Донов решал, кому жить, а кому умереть, какую территорию отдать под разработку, а какую — сжечь дотла вместе с обитателями. Клан Малфоев, некогда едва не уничтоженный после падения Волдеморта, восстал из пепла с яростью феникса и стал тем, чем всегда должен был быть: вершиной пирамиды, Капой ди тутти капи, владыками всего, на что падала их тень. От Парижа до Неаполя, от Лондона до Стамбула — везде, где звучала магическая речь, знали имя Малфой и боялись его. А теперь, когда старый Люциус отошёл в мир иной при обстоятельствах, которые никто не осмеливался обсуждать вслух, бразды правления взял в руки его сын — двадцатипятилетний Драко, холодный, как лезвие ножа, и столь же опасный. Но всё это — мир мафиозных войн, кровавых переделов и клановых интриг — существовало параллельно тому миру, в котором жила она. Гермиона Джин Грейнджер просыпалась не под грохот боевых заклятий и не под шёпот телохранителей, докладывающих о ночных происшествиях. Она просыпалась под мягкий перезвон будильника на айфоне последней модели, в пентхаусе с видом на Канэри-Уорф, где стеклянные башни финансового района отражали серое лондонское небо, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были шум воды в душе и урчание кофемашины на кухне. Ей было двадцать четыре года, и она была самой знаменитой моделью Европы. Те, кто знал её в Хогвартсе — а таких оставалось немного, и с каждым годом становилось всё меньше, — не узнали бы ту Гермиону Грейнджер в женщине, которая теперь смотрела на них с обложек Vogue, Harper's Bazaar и Playboy. Та Гермиона была угловатым подростком с вечно растрёпанными волосами, слишком большими передними зубами и стопкой книг, прижатой к груди, как щитом. Эта Гермиона была существом иного порядка. Она двигалась так, словно воздух вокруг неё был плотнее, чем для обычных людей, и каждое её движение — поворот головы, взмах ресниц, шаг по подиуму — имело вес и значение. Она носила свою красоту не как броню, а как оружие. И она знала, как им пользоваться. В то утро, с которого начинается наша история, Гермиона стояла перед огромным, от пола до потолка, зеркалом в своей гардеробной — отдельной комнате размером с приличную студию, где на вешалках висели творения Гуччи, Версаче, Шанель и Александра МакКуина, а обувные полки ломились от шпилек Лабутена и Джимми Чу. Она только что вышла из душа, и капли воды ещё блестели на её коже, как крошечные бриллианты. Полотенце, небрежно обёрнутое вокруг тела, едва прикрывало бёдра, оставляя открытыми длинные, стройные ноги, которые были её визитной карточкой на подиумах Милана и Парижа. Гермиона смотрела на своё отражение с тем же выражением лица, с каким генерал осматривает поле боя перед решающей битвой: холодно, оценивающе, без капли тщеславия. Она видела то, что видели все остальные: высокую, точёную грудь третьего размера, которая не нуждалась в корректирующем белье и оставалась предметом зависти половины моделей её агентства; тонкую талию, переходящую в соблазнительный изгиб бёдер; плоский живот с едва заметными линиями пресса — результат ежедневных тренировок в спортзале. Её волосы, когда-то бывшие источником бесконечных насмешек в Хогвартсе, теперь струились по плечам каскадом каштановых локонов, которые стилисты называли «божественными» и умоляли никогда не выпрямлять. Пухлые губы, чётко очерченные скулы, большие карие глаза с золотистыми искорками — всё это складывалось в образ, который фотографы обожали, а журналы скупали за любые деньги. Но за этим фасадом скрывалось то, чего не видел никто. Пустота. Холодная, расчётливая, всепоглощающая пустота, которая поселилась в её груди семь лет назад, в тот дождливый октябрьский день, когда она стояла на коленях перед свежими могилами и обещала мёртвым то, чего не могла обещать живым. Гермиона отвернулась от зеркала и направилась на кухню, где кофемашина уже закончила приготовление эспрессо. Она пила кофе чёрным, без сахара — привычка, приобретённая за годы ранних съёмок и поздних показов, когда каждая калория была на счету, а сил требовалось столько, что обычный человек упал бы без сознания. До начала сегодняшней фотосессии оставалось два часа, и она планировала использовать это время с максимальной пользой: проверить почту, ответить агенту и, возможно, проглядеть последние светские хроники в поисках знакомых фамилий. Светские хроники были её слабостью — не потому, что ей было интересно, кто с кем спит и кто какую яхту купил, а потому, что в этих колонках иногда мелькали имена людей, которые могли знать то, что ей было нужно. Правду. Всего лишь правду о том, кто убил её родителей. Семь лет поисков. Семь лет она пыталась найти хоть какую-то зацепку, хоть одну ниточку, ведущую к убийцам. Она нанимала частных детективов — и магловских, и магических. Она поднимала полицейские архивы, протоколы осмотра места происшествия, отчёты коронеров. Она даже обращалась к Гарри — нет, не к Гарри Поттеру, её старому другу, а к Гарри Поттеру, главе спецотдела по борьбе с магической мафией, тому самому подразделению, которое теоретически должно было защищать простых граждан от того, во что превратился их мир. Гарри помог, чем мог, — он всегда помогал, он был хорошим другом даже теперь, когда они виделись от силы пару раз в год, — но и он ничего не нашёл. Дело было чистым. Слишком чистым. Так чистым, что это само по себе было уликой. Автомобильная авария. Водитель не справился с управлением на мокрой дороге. Свидетелей нет. Следов вмешательства не обнаружено. Дело закрыто. Гермиона знала, что это ложь. Она знала это каждой клеткой своего тела, каждой извилиной своего мозга. Её отец, Дэн Грейнджер, водил машину тридцать лет и ни разу не попадал даже в мелкую аварию. Он был осторожным, почти педантичным водителем, всегда соблюдавшим скоростной режим и проверявшим тормоза перед каждой дальней поездкой. Чтобы он «не справился с управлением» на дороге, по которой ездил сотни раз? Чтобы он врезался в стену с такой силой, что рулевая колонка пробила ему грудную клетку? Это не было невозможно — в мире случались вещи и постраннее, — но это было неправильно. Это не укладывалось в картину мира, которую Гермиона знала. И самое главное: интуиция, которая никогда её не подводила, кричала об убийстве. О том, что её родителей убрали. О том, что они стали свидетелями чего-то, чего не должны были видеть. Но что именно они видели? Кто именно их убил? И почему все следы были так тщательно уничтожены, словно над этим работал профессионал, знающий не только как замести следы, но и как сделать так, чтобы их никогда не нашли? Гермиона месяцами ломала голову над этими вопросами, перебирала версии, строила догадки — и каждый раз упиралась в глухую стену. У неё не было ничего. Ни одной зацепки. Ни одного подозреваемого. Только уверенность — слепая, интуитивная, но абсолютная — что убийца всё ещё где-то там, ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом, и что он принадлежит к сливкам магического общества. К элите. К тем, у кого достаточно денег и власти, чтобы заставить замолчать полицию, детективов и даже прессу. Именно поэтому она и стала моделью. Не потому, что мечтала о славе, и не потому, что нуждалась в деньгах. Модельный бизнес был её пропуском в мир богатых и влиятельных — в тот самый мир, где вращались люди, способные заказать убийство и остаться безнаказанными. На показах мод, вечеринках «от кутюр» и закрытых аукционах она встречалась с банкирами, нефтяными магнатами, наследниками древних состояний — и с представителями магических кланов, которые тоже любили красивые вещи и красивых женщин. Она слушала, наблюдала, запоминала. Задавала вопросы — осторожно, вкрадчиво, под видом светской беседы. И она ждала. Ждала, когда кто-нибудь проговорится. Когда кто-нибудь, опьянённый шампанским и её близостью, скажет лишнее. Пока что этого не произошло. Но Гермиона была терпелива. Она умела ждать. Звонок в дверь отвлёк её от размышлений. Она бросила взгляд на часы: курьер из агентства должен был доставить пакет документов для сегодняшней съёмки. Запахнув шёлковый халат, Гермиона прошла в прихожую и открыла дверь. Но вместо курьера на пороге стоял букет. Огромный, умопомрачительный, почти неприличный в своей роскоши букет из трёх дюжин тёмно-красных, почти чёрных роз, перевитых серебряными лентами и усыпанных капельками влаги, словно их только что срезали в оранжерее. Цветы были настолько совершенны, что казались искусственными — но аромат, густой, пряный, обволакивающий, не оставлял сомнений в их подлинности. У Гермионы перехватило дыхание — не от восхищения, а от тревоги, которая каждый раз охватывала её при виде этих букетов. Она знала, кто их посылает. Точнее, не знала — и именно это было хуже всего. Букеты приходили регулярно, раз в одну-две недели, на протяжении последних двух лет. Иногда это были розы — как сегодня. Иногда — орхидеи, лилии, пионы, составленные в композиции, которые стоили больше, чем иные люди зарабатывали за месяц. Иногда к цветам прилагались подарки: коробочки от «Тиффани» с изящными украшениями, шёлковые платки от «Эрме», духи, существовавшие в единственном экземпляре. Ни разу — ни единого раза — к букету не прилагалось записки с именем отправителя. Только карточка из плотной белой бумаги с двумя словами, написанными каллиграфическим почерком: «Для Mia Amante». Mia Amante — «Моя любовница». Её сценический псевдоним, под которым она фигурировала во всех модных журналах. Гермиона сама его выбрала, когда начинала карьеру, — тогда он казался ей ироничным и загадочным. Теперь, получая букеты от неизвестного поклонника, она чувствовала себя так, словно кто-то наблюдает за ней из тени, следит за каждым её шагом, знает о ней то, чего она не рассказывала никому. И с каждым новым букетом это чувство становилось всё сильнее. Она пыталась выяснить, кто стоит за этими подарками. Расспрашивала курьеров, обращалась в цветочные магазины, даже наняла специалиста по безопасности — бывшего агента МИ-5, который теперь зарабатывал на жизнь частным сыском. Всё бесполезно. Заказы оформлялись через подставные фирмы, оплачивались с анонимных счетов, доставлялись курьерскими службами, которые не задавали лишних вопросов. Таинственный поклонник был осторожен, как профессиональный шпион, и щедр, как восточный султан. И это пугало Гермиону больше всего. Не сами подарки, не даже тот факт, что кто-то тратил на неё целые состояния, оставаясь в тени. Её пугало то, что все её бывшие мужчины — те немногие, с кем у неё за последние годы случались романы, — исчезали. Растворялись в воздухе, словно их никогда не существовало. Первым был Адриан — начинающий актёр, с которым она встречалась около трёх месяцев, когда ей было двадцать. Симпатичный, амбициозный, но безнадёжно скучный. Гермиона рассталась с ним без сожалений, легкомысленно бросив «давай останемся друзьями» — ту самую фразу, которую говорят, когда не хотят говорить ничего. Через две недели после их расставания Адриан не явился на прослушивание в театр. Потом — на встречу с агентом. Потом его телефон перестал отвечать. Квартира, которую он снимал в Ист-Энде, оказалась пуста — вещи на месте, ключи на столе, холодильник забит продуктами, словно хозяин вышел на минуту и не вернулся. Полиция завела дело о пропаже, но вскоре закрыла его за отсутствием улик. Адриан просто исчез. Вторым был Марко — итальянский продюсер, с которым она познакомилась на неделе моды в Париже. Красивый, остроумный, щедрый до неприличия. С ним было весело, легко, и на какое-то время Гермионе показалось, что она снова может чувствовать что-то помимо холодной, сжимающей сердце тоски. Их роман продлился почти полгода. А потом они поссорились — глупо, из-за какой-то ерунды, и Гермиона, вспылив, выставила его за дверь. Через неделю Марко должен был вернуться в Рим, но не вернулся. Он просто не сел в самолёт. Его следы затерялись где-то между парижским отелем и аэропортом Шарль-де-Голль, и больше его никто не видел. Третий — и последний на сегодняшний день — был Джеймс, фотограф из Нью-Йорка, талантливый, эксцентричный, с дурной привычкой злоупотреблять виски и не высыпаться. Их связь была короткой и бурной, как лесной пожар. Когда всё закончилось, Гермиона облегчённо выдохнула — и ровно через месяц узнала, что Джеймс пропал. Ушёл из студии после съёмок — и растворился в манхэттенской ночи. Никаких следов, никаких зацепок, никаких тел. Совпадение? Гермиона не верила в совпадения. Она верила в факты, в логику и в то, что если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка — значит, это, скорее всего, утка. И все три исчезновения, вместе взятые, выглядели как череда преднамеренных убийств. Кто-то убирал её бывших мужчин. Кто-то следил за ней, ревновал, не желал делить ни с кем. И этот «кто-то» был достаточно могущественен, чтобы заставить людей исчезать, не оставляя следов. Достаточно богат, чтобы посылать букеты, стоящие целое состояние. Достаточно безумен, чтобы считать её своей собственностью, даже ни разу не показавшись ей на глаза. Гермиона внесла букет в квартиру и положила его на кухонный стол, стараясь не вдыхать тяжёлый аромат роз. Он напоминал ей о похоронах — о том дне, когда она стояла под дождём и смотрела, как гробы опускаются в мокрую землю. Она постояла над цветами несколько секунд, чувствуя, как знакомая ледяная волна поднимается откуда-то изнутри, — та самая волна, которая накрывала её каждый раз, когда она думала о родителях слишком долго. А потом она взяла букет и выбросила его в мусорное ведро. Розы полетели вниз, шурша лепестками, и серебряные ленты змеями скользнули следом. Гермиона захлопнула крышку и вымыла руки — долго, тщательно, словно смывая с кожи невидимую грязь. Час спустя она уже сидела в гримёрной студии «Vogue», расположенной в переоборудованном складе в Шордиче. Фотосессия была для декабрьского номера — рождественская коллекция белья от «Агент Провокатер», одного из самых дорогих брендов нижнего белья в мире. Гермиона была их лицом уже третий сезон подряд, и каждый контракт был щедрее предыдущего. Сегодняшняя съёмка предполагала несколько сетов: чёрное кружево, алый атлас, белоснежный шёлк, отделанный страусиными перьями. На столах перед зеркалами громоздились батареи кистей, спонжей, палеток с тенями и тональными кремами, а в воздухе висела смесь запахов лака для волос, духов и разогретого студийного света. — Дорогая, ты сегодня какая-то бледная, — заметила Мариса, её бессменный визажист, женщина лет пятидесяти с копной рыжих волос и неистощимым запасом сплетен. — Опять твой тайный поклонник цветочки прислал? Гермиона бросила на неё быстрый взгляд в зеркале. Мариса была одной из немногих, кому она рассказывала о странных букетах — да и то в общих чертах, без подробностей об исчезновениях бывших. — Прислал, — коротко ответила она. — Розы. Очень красивые. — Но ты их выбросила, — констатировала Мариса, ловко орудуя кистью над скулами Гермионы. — Знаешь, детка, большинство девушек мечтали бы о таком поклоннике. Богатый, щедрый, таинственный. Романтика! — Романтика — это когда мужчина подходит и говорит: «Привет, я тот, кто присылал тебе цветы». А когда он два года остаётся в тени — это сталкер, — отрезала Гермиона. Мариса хмыкнула, но спорить не стала. Она знала свою клиентку достаточно хорошо, чтобы понимать: спорить с Гермионой Грейнджер, когда та была в таком настроении, значило нарываться на ссору. А ссориться с главной звездой агентства не хотелось никому. Съёмка началась в десять и продлилась до позднего вечера. Гермиона позировала на фоне рождественских декораций: бархатные драпировки, гирлянды из искусственного снега, антикварная мебель красного дерева. Она меняла позы, выражения лица, ракурсы — то невинная соблазнительница с широко распахнутыми глазами, то роковая женщина с тяжёлым взглядом из-под полуопущенных век. Фотограф, знаменитый Патрик Демаршелье, работал с ней уже не в первый раз и каждый раз повторял, что Гермиона — лучшая модель, с которой ему доводилось сотрудничать. — Она не просто красивая, — говорил он журналистам. — Она умеет играть. Она может быть кем угодно: ангелом, дьяволом, невинной девушкой, опытной соблазнительницей. Она как чистый холст, на котором можно нарисовать что угодно. Гермиона знала, что это правда. Она действительно умела играть. Каждый выход на подиум, каждая фотосессия были для неё маленьким спектаклем, где она примеряла на себя роли, которые в реальной жизни были ей недоступны. Модель Гермиона Грейнджер — или Mia Amante, как её называли в индустрии, — была уверенной в себе, сексуальной, неприступной. Она флиртовала с камерами, улыбалась на обложках, смотрела на мир с выражением лёгкого превосходства. Настоящая Гермиона — та, что оставалась одна в своём пентхаусе, выбрасывала в мусор букеты и часами смотрела в потолок, пытаясь заснуть, — была сломлена. Разбита на тысячу осколков, которые она склеила воедино одной лишь силой воли и жаждой мести. В перерыве между сетами, пока ассистенты меняли декорации, а Мариса поправляла макияж, Гермиона взяла телефон и проверила пропущенные сообщения. Три от агента (подтверждение завтрашней встречи с представителями «Ив Сен-Лоран»), одно от менеджера фитнес-клуба (напоминание о персональной тренировке) и одно от Джинни Поттер. «Как ты? Давно не виделись. Может, поужинаем на неделе? Рон спрашивает о тебе». Гермиона поморщилась. Рон. Вечная проблема. Он никак не мог забыть те несколько месяцев в Хогвартсе, когда между ними что-то было — или им казалось, что было. Для Гермионы это было подростковое увлечение, не более чем искра, вспыхнувшая и погасшая под грузом обстоятельств. Для Рона же — судя по тому, как он продолжал о ней спрашивать даже семь лет спустя, — это было чем-то большим. И это раздражало. Не то чтобы Рон был плохим человеком. Он был хорошим. Добрым, верным, надёжным — одним из тех мужчин, которые носят на руках, дарят цветы на день рождения и мечтают о домике в пригороде с тремя детьми и лабрадором. Но Гермиона не хотела ни домика, ни лабрадора, ни Рона. Она не хотела ничего, что могло бы отвлечь её от главной цели. И уж тем более она не хотела, чтобы Рон стал очередным «исчезнувшим» в списке её таинственного поклонника. Она быстро набрала ответ Джинни: «Занята всю неделю. Может, позже». Коротко, сухо, без подробностей. Такой она стала за последние годы — холодной, отстранённой, вечно занятой. Друзья детства отошли на второй план, потом на третий, а потом и вовсе превратились в строчки в телефонной книге, с которыми она обменивалась дежурными поздравлениями на Рождество и дни рождения. Она знала, что Гарри и Джинни обижаются на неё за это. Знала, что Рон, возможно, страдает. Но она ничего не могла с собой поделать. Каждая минута, проведённая в компании старых друзей, была для неё мучительным напоминанием о той жизни, которая у неё была — и которую у неё отняли. Вечером, когда съёмка закончилась и она вернулась в свой пентхаус, усталая и опустошённая, как всегда после долгих часов позирования, Гермиона первым делом проверила почтовый ящик в холле. Среди счетов, рекламных буклетов и приглашений на модные показы лежал ещё один конверт из плотной, кремовой бумаги — такой же, как те, что прилагались к букетам. Внутри, как обычно, была только карточка: «Для Mia Amante. Ты была великолепна сегодня». У Гермионы похолодели руки. Он видел её сегодня. Он был на съёмке — или, по крайней мере, видел фотографии, которые ещё даже не были отправлены в редакцию. Одно из двух: либо таинственный поклонник имел доступ к материалам съёмки — что означало, что у него есть связи в журнале, — либо он следил за ней лично, находясь где-то поблизости, возможно, прямо в студии, среди ассистентов, осветителей и стилистов. Она медленно осела на диван, не выпуская карточку из рук. Мысли скакали, сталкивались, разбегались. Значит, он был там. Сидел где-то в тени, смотрел, как она позирует в кружевном белье, как меняет позы, как улыбается в камеру — и всё это время знал, что вечером она получит его послание. Она поёжилась, представив себе человека, способного на такое. Человека, для которого не существовало преград. Человека, который два года оставался невидимкой, но при этом контролировал каждую деталь её жизни. Кто ты? — мысленно спросила она, глядя на карточку. — Зачем ты это делаешь? Чего ты ждёшь? Ответа не было. Только тишина квартиры, шум дождя за панорамными окнами и липкое, холодное чувство где-то под ложечкой, которое она привыкла игнорировать, но которое никогда не проходило до конца. Она не знала его имени. Не знала его лица. Но одно она понимала с пугающей ясностью: этот человек не был обычным поклонником. Он был кем-то из мафиозного мира. Кем-то, кто привык получать желаемое. И все эти годы он не приближался к ней открыто не из робости. Он ждал. Ждал чего-то, что было известно ему одному. Она швырнула карточку на журнальный столик и поднялась с дивана. Довольно. Она не позволит какому-то безымянному сталкеру выбить её из колеи. У неё есть цели поважнее, чем гадать, кто из криминальных воротил Европы положил на неё глаз. Завтра её ждал новый день — встреча с агентом, тренировка в спортзале и примерка для будущего показа. Обычная жизнь успешной модели, жизнь, которую она выстроила себе сама, кирпичик за кирпичиком, и которую никто не посмеет у неё отнять. Так она думала в тот вечер, засыпая под шум лондонского дождя за окном. Она не знала, что «путь», о котором она говорила, уже закончился. Что все эти семь лет были лишь прелюдией, ожиданием перед бурей. Что человек, приславший карточку, уже подписал приказ — тот самый приказ, который изменит всё. Драко Малфой ждал достаточно долго. И его терпение подошло к концу. Где-то во Франции, в роскошном особняке под Парижем, в кабинете, отделанном тёмным дубом и украшенном фамильными гербами, которые насчитывали семь столетий, сидел мужчина, чьё имя заставляло дрожать министров и банкиров. Он держал в руках бокал с огненным виски и смотрел на фотографию женщины, которая была смыслом его жизни. — Mia Amante, — произнёс он, и в его голосе, низком, бархатном, прозвучала смесь нежности и угрозы. — Моя Mia Amante. Скоро ты узнаешь, кому принадлежишь на самом деле. Он поднёс бокал к губам и сделал глоток. Пламя камина отражалось в его серых, холодных, как зимнее небо, глазах. Город засыпал. Просыпалась мафия.