Нежное молчание

      Чёрная машина остановилась у знакомого бело-серого домика, где только на первом этаже горел приглушённый свет. В затуманенной голове вертелись только позитивные мысли. Его ждут. О нём позаботятся. Нежно прижмут к себе, погладят по голове и будут спрашивать скучные, но такие важные вопросы: «Как вы себя чувствуете?», «Как прошёл рабочий день?», «Обедали ли вы?». На молочном лице сама собой появлялась глупая улыбка, а в груди теплело. Пьюр здесь уже как член семьи, о которой так мечтал. Обычный дом для других, но для него уютный; рядом бегающие дети, за ними хвостом поспевала собака, а на фоне стоят доктор с удовлетворённой улыбкой и, положив голову на его плечо, гордый мужчина, который рядом с ним — самая заботливая мамочка. Всё так хорошо.       На волнах позитива блондин вылез из машины и пошёл к своей цели. Но... Это ужасное «но»... Стоя возле крыльца, померкшими глазами смотрел в дверь, которая тянула к себе. Но внутренний голос орал о холодной реальности. Ванилла сам себе всё это придумал. Никаких его детей нет, это чужие люди. Этот домик — не его гробовая плита в виде особняка. Человек за дверью его только терпел и выражал свою доброту лишь ради того, чтобы тот не усугублял семейное положение. А доктор просто навязался со своей добротой, даже раскрыл свои раны. Но для чего? Ради того чтобы удержать? Привязать к себе такого же раненого человека? А может, для того чтобы ему самому стало легче? Словно это была молитва перед иконой. А собака зачем? Для чего он её взял? Чтобы почувствовать себя хотя бы кем-то любимым после развода? На губах появилась опечаленная улыбка. Пьюр только обрёк ещё одно существо на вечную боль. И к чему это всё пришло? Правильно к тому, что Тео оказался в загородном доме на плечах его друга.       Он взрослый мужчина, а так беспечно относится к жизням. Возможно, его мозг и хранит много мудрости тяжёлой жизни, но свою жизнь он не может наладить. После его развода и вовсе стали ужасными людьми, которые осуждают его действия. Да, Ваннилу по нраву пришёл этот горделивый одинокий отец. Разве тяжело хотя бы фальшиво за него порадоваться? Что за друзья такие?       Кулаки невольно сжались, тяжёлый выдох, разворот на пятках, поднятая нога, уходящая прочь. Скрип двери, спину осветил тусклый свет, недолгое молчание. — А не поздновато наш докторишка решил нас навестить? — холодный, строгий голос пронзал уличную тишину. — Как погляжу, вы уже собрались идти прочь, задаваться тем же вопросом?       Милк смотрел, принуждая прожечь в нём дырку. После звонка он сорвал свою злость на уборке, а детей отправил играть с собакой на втором этаже и следить, чтобы она ничего не испортила. Вечер приближался, и они всем семейством успели даже погулять с Теодором, а хозяина всё нет. Хотя синеволосый знал, где тот шляется. Осуждал ли его актёр? Конечно! Пьюр оставил ответственность на их семью и слинял, не сдержал обещание прийти, как обычно, вечером, да ещё и ни одной смс. Ну что за ребячество? — И долго вы будете стоять молча? — руки сложились на груди, а поза и лицо становились всё раздражительнее. — Скажите хоть что-то в своё оправдание, доктор. — Я... — холодный голос вызывал у него дрожь внутри. Пьюр именно этого и боялся: холодной встречи, осуждения вместо тёплых улыбок и нежных рук. — Мне очень стыдно за свою глупость и беспечность. — Корпус тела непослушно поворачивался под натиском недовольства и ярости. — Мои друзья пригласили меня провести с ними время после небольшого инцидента... — Большие пальцы поглаживали руки друг друга в замке из пальцев, согревая небольшой участок. — Я... Я не выдержал их негативной обстановки и приехал к вам... В то место, где я бы хотел быть сейчас... — В голосе было сожаление и тепло. Он правда этого хотел, но ядовитые змеи сомнения и вины пожирали его разум, отчего и произошла такая ситуация.       «В то место, где я бы хотел быть» — эта фраза врезалась в голову синеволосого, заедая там словно пластинка с проклятой музыкой. Глаза отвернулись в сторону, тонкие губы поджались. Каков же негодяй, разбрасывается такими приятными словами, да ещё в своём скверном состоянии! Это так льстит его гордыне и эго. Милк, познав другую сторону этого доброго докторишки, был особенно сильно ранен его милотой в самое сердечко. Нахал, не иначе. Губы расплылись в улыбке, голубые воды в глазах отдавали приятным бризом, а тихое «хихи» вызвало у блондина удивление и непонимание. — Вы хитрый взрослый ребёнок. Вы знали об этом? А ещё льстец. — Глаза с наслаждением и добротой уже смотрели на всё ещё смущённую гору. Руки сами собой разошлись в стороны, приглашая в тёплые объятия большого ребёнка. Пьюр не выдержал и ринулся туда, чуть не сбив одного папушку. Руки на двух спинах сомкнулись в прочный замок. В тонкий нос Милка пробивался неочевидный запах алкоголя, что подтверждало верность информации от подружек. Два тела неспеша качались из стороны в сторону, как лепестки на кронах деревьев в осеннюю пору, успокаивая друг друга и создавая свою уютную атмосферу. — Если вам хочется знать, то... М... — слова давались тяжело; синеволосый редко давал себе свободу эмоций, но такая обстановка давала понять, что здесь нечего бояться, а все слова останутся только между ними. — Мы скучали по вам. Особенно Теодор и Кэнди.       Конечно, папане хотелось сказать и о своей скуке по этому умному докторишке, который ворвался в их жизнь и смотрелся как нужная деталь в их чувствах, наконец-то сдвинувшая с мёртвой точки жизнь в старом доме. Шедоу приходил сюда только из-за детей — после смерти любимых родителей и ухода жены; если бы не Сапфир и не Кэнди, он жил бы на работе в прямом и переносном смысле. И этот дом разрушался только больше и сильнее, разрушая любимый фундамент прошлой жизни. То же самое произошло с его театром... Он сделал на той земле то, что считал тогда нужным, но никогда не забывал о боли ошибок. На глазах невольно снова выступили слёзы, отчего лицо спряталось в широком плюше, намокая одежду. Какой же он стал сентиментальный с этим чудиком: раньше его надо было бы заставить прослезиться. — Вы ужасный доктор. Даёте моим мыслям и эмоциям показаться. — Тихое всхлипывание иногда пронзало их тёплую ауру. — Думаю, вы врёте, мой друг. — Тихий смешок выдал улыбку, которую не видел его собеседник. — Я тут нужен только ради того, чтобы вы выражали свои эмоции, а не скрывали их, как делали всю жизнь. — Объятия стали только сильнее. — А как же вы? — Голова поднялась, глаза встретились с деревянным потолком; Милку хотелось видеть эмоции этого добряка, который намеренно их скрывал под вуалью улыбки, такой доброй и нежной, что хотелось всегда находиться под её светом. Но вот другие люди были идиотами и не говорили с этим солнцем, отчего оно показывало редкие, но чёрные пятна. — В вас так много страшной тишины, и тогда иногда вы так искренни. Я тоже хочу быть вашим доктором и помочь вам. Разве мы не можем помочь друг другу?       Широкое тело разомкнуло объятия и возвысилось над аристократичным изящным телосложением. На белое лицо капали чёрные смолистые капли печали, ощущавшиеся словно раскалённая лава или воск, который застывал от мгновенного дуновения. Голубые глаза смотрели с небывалой заботой. Глаза собеседника выглядели как идеальный оазис с прозрачной водичкой и тёплым дуновением. Большие руки взяли миниатюрное личико, приближая к себе. Глаза напротив видели ужасную тоску и холодность отчаяния — там находилась пустыня с жарким пекущим солнцем и закипающей водой, которая беспощадно уничтожит всё, что находится рядом. Сердцу отчаянного одиночки казалось таким холодным внутри, что сейчас в гетерохромных глазах он видел спасение своего мира на грани распада. Лицо невольно приблизилось к чужому, сокращая их дальность жадных намерений. Они за столько времени понемногу растапливали свои сердца, что сейчас это казалось ядерной бомбой для большого айсберга. Ядовитой, но быстродействующей, ведущей к таинству. Они как атомы плюса и минуса заряжали друг друга для более смелых действий своих душ. И сейчас эта атмосфера, эта ситуация казалась естественной для холодных тел.       Милк неспешно приподнялся в первый раз с жаром и желанием. В браках он никогда не чувствовал настолько сильных эмоций — больше это было чувство уважения и доброты, но никак не огонь желания. Его белое золото с согласием пошло навстречу и лишь иногда заметно отдалялось из-за неуверенности, отчего тонкие руки легли уже на противоположное лицо, прижимая к себе ближе. Губы соприкоснулись. Они, как девственники перед первым разом, стояли неподвижно, даже не шевелясь, даже как будто не дышали. Это было так странно: сейчас надо двигаться и погружаться в страсть, но всё говорило об обратном. Для них это уже казалось подвигом, некой надеждой, которую страшно спугнуть. Тела невольно дрожали от избытка эмоций, но никто из них не сдвинулся. Аккуратно целуя чужие губы на пробу, не делая постыдных действий. Не углубляя поцелуя, невинно соприкасаясь с нежной плотью. Ничего лишнего. Только нежность и искренние эмоции. В головах — пустота. — Гав.       Не очень громкий, но звонкий звук ошарашил мужчин. Взгляд упал на собаку, сидящую рядом. Тео переступал с лапы на лапу, показывая заинтересованность и жажду внимания. Пьюр и Милк посмотрели друг на друга без опьяняющего эффекта, и глаза ещё больше округлились. Отпрянув друг от друга, покачиваясь в разные стороны, закрывая лица руками от обжигающего жара на лице и губах. Что это сейчас было? Каждый задавал себе этот вопрос, умирая и задыхаясь от стыда, но в груди полыхало наслаждение и удовлетворение.