Порочная игра

Солнце острова Внешние Отмели не светит, оно бьёт. Ослепительные, безжалостные удары, отражающиеся от белизны корпуса парома и пронзительной лазури залива. Они секут мне сетчатку, заставляя щуриться, но я не отвожу взгляд. Пусть жжёт. Это первое крещение огнём моего нового рая, моего золотого заточения. Воздух здесь не просто густой от влаги, он плотный, как сироп, и пьёшь его не лёгкими, а всей кожей. Он пахнет расплавленным серебром океана, дорогой древесиной яхт и сладковатой, удушающей нотой тропических цветов, смешанных с парфюмерным шлейфом, который висит над этим местом, как смог. Это запах роскоши, выверенной до последней детали, и под ним — тонкий, едва уловимый душок водорослей с дальнего берега, с той части острова, куда не возят туристов. Я делаю шаг. Тонкая кожаная подошва моих сандалий вдавливается в шершавую, прогретую до хруста древесину причала. Под ногой что-то потрескивает: песок, ракушки, крошечные осколки чьей-то прошлой жизни. Это не звук, а ощущение. Твёрдость новой земли под подошвой. Мой отец, Клаус, назвал это «стратегическим расширением». Моя мать, Кэролайн — «началом новой, захватывающей главы». Для меня же это первая страница нового учебника по выживанию в аквариуме с акулами. Хаос вокруг — это тщательно отрежиссированный балет безупречной эффективности. Мои родители уже в центре маленького, подобострастного смерча. Отец, высокий и неумолимый, как айсберг, в своём белоснежном льняном костюме, вежливым, стальным тоном что-то объясняет человеку в униформе. Она, моя мать, её волны светло-золотых волос идеальны даже после часов в пути, улыбается риелтору. Их голоса, ровные и убедительные — шелест банкнот, перекладываемых из одного сейфа в другой. А вокруг них суетятся помощники, безмолвные и проворные, как муравьи, перетаскивая гору чемоданов. Весь мой старый мир — платья от кутюр, книги в кожаном переплёте, коллекция ароматов, припрятанные фотографии, теперь аккуратно, с любовью упакованы и выставлены напоказ. Я смотрю на эту гору и вижу не вещи, а гробницу моей прошлой жизни. Красиво отделанный, блестящий саркофаг для той Карлы, которая ещё верила, что может выбирать. И я стою, одинокая, прямая скала в этом бурлящем потоке всеобщего восторга. Моё лицо — это гладкий, отполированный фарфор, за которым пустота или пекло, но никто никогда этого не узнает. Внутри меня тихо шипит мысль, отточенная и язвительная: «Ну, вот и новая клетка. Интересно, насколько прочны решётки из папиных долларов и маминых улыбок? И как быстро я найду лом, чтобы их развести?» Взгляд приходит неожиданно. Я привыкла чувствовать на себе взгляды — это часть моего существования, как дыхание. Восхищённые, жаждущие, завистливые мужские и женские взоры, которые ползают по коже, как мухи. Но этот — другой. Тяжёлое, наглое, собственническое прикосновение, которое прошибает тонкий шёлк моего платья, будто его и нет. Оно ползёт от затылка вниз, по позвоночнику, с леденящей медлительностью исследуя каждую выпуклость лопаток, изгиб талии, линию бёдер. В нём нет вопроса. В нём — утверждение. Право. Инстинкт хищника, учуявшего самую яркую, самую строптивую птицу в новом вольере. Внутри всё мгновенно сжимается — не от страха, а от чистейшего, холодного азарта. Сжимается в тугой, раскалённый шар. Вызов. Я не меняю выражения лица. Мои губы, подкрашенные нейтральным блеском, не дрогнут. Веки не опускаются. Вместо этого я совершаю движение, которое само по себе — ответный выстрел. Я медленно поворачиваю голову. Так медленно, будто движение даётся мне с огромным усилием, будто я отрываюсь от созерцания чего-то бесконечно более важного. И вижу его. Он прислонился к поручням яхты, которая выглядит не плавсредством, а оружием — низкой, широкой, агрессивной, с именем «Нептун» на борту, написанным готическим шрифтом. В его позе неприкрытая, животная расслабленность царя здешних вод. Одна рука держит бутылку импортного пива, другая засунута в карман шорт. Он не просто смотрит, он потребляет меня глазами. Мой аналитический ум, выточенный в салонах Мадрида и на совещаниях отца, работает на сверхзвуковой скорости. Волосы: русые, с медовыми прядями от солнца, небрежно растрёпанные, но эта небрежность стоит дороже стрижки в самом пафосном салоне Барселоны. Лицо: симметрия, достойная греческой статуи. Высокие скулы, прямой нос, сильная челюсть. Загар не пляжный, а природный, как будто он родился под этим солнцем, отчего голубизна его глаз вспыхивает пронзительной, почти неестественной лазурью. Тело: не просто накачанное. Оно вылеплено. Широкие плечи, узкие бёдра, рельеф пресса, угадывающийся даже под свободной рубашкой из тончайшего хлопка, расстёгнутой на пару пуговиц. В нём чувствуется не просто сила, а мощь, привыкшая к превосходству. Детали: массивные золотые часы на левом запястье и дорогие солнечные очки, сдвинутые на макушку. И главное — глаза. Они скользят по мне, по длине моих ног, от щиколоток до бёдер, с такой откровенной, лишённой всякой романтики оценкой, что воздух между нами кажется нагретым. Это взгляд коллекционера на редкий, безупречный экспонат, который он уже мысленно поставил на свою полку. И вот здесь, в эту долю секунды, когда его взгляд на секунду встречается с моим, а солнце бьёт ему прямо в лицо, выхватывая каждую чёртову деталь — симметрию скул, линию челюсти, вырезанную будто скальпелем, эту голубизну глаз, от которой у других девушек, наверное, подкашиваются колени — я чувствую это. Удар под дых. Чисто физический, подлый, предательский спазм где-то в груди. Это животная, первобытная реакция тела на совершенство. На самый красивый экземпляр мужской породы, который я видела в своей жизни. Я ненавижу эту реакцию, ненавижу себя за неё. Потому что мой мозг, закалённый годами светских боёв, уже вынес вердикт: красивая обёртка, опасное содержимое, держаться подальше. Но моё тело живёт своей жизнью, ему плевать на вердикты. Оно просто сжалось, на долю секунды, признавая: «Да, это эталон красоты. Это тот случай, когда природа не просто постаралась, а выписала чек, который не может покрыть ни один страховой полис». И сразу же вслед за этим спазмом приходит злость. Холодная, лютая злость на саму себя: «Соберись, Карла. Мало ли вокруг красивых придурков? Ты видела их сотни. Этот — просто очередной, но с одним отличием: он опасен». Я заставляю своё лицо оставаться фарфором. Ни один мускул не дрожит, но внутри я уже веду счёт: первый раунд — ничья. Он ударил своей внешностью, я заблокировала разумом. У меня на лице не вспыхивает румянец. Наоборот, в глазах загорается огонёк — холодный, ядовито-зелёный, смертоносный интерес. Хорошо. Играем. Я устраиваю ему ответный осмотр. Мой взгляд, такой же медленный, наглый и оценивающий, скользит от его широких плеч вниз, задерживается на упругих мышцах предплечья, на горле, где плавно двигается кадык, на губах, тронутых дерзкой, самоуверенной ухмылкой. Я изучаю его не как потенциального ухажёра, а как препятствие. Как самый высокий забор на новой территории, который нужно либо обойти, либо сломать. Интересный экземпляр? Бесспорно. Опасный? Вероятно. Но пока — всего лишь ещё один парень, который думает, что мир вращается вокруг его бицепсов. Он замечает мой ответный вызов. Усмешка на его губах становится шире, ленивее, самодовольнее. Он отрывает взгляд от меня, делает большой, театральный глоток из бутылки. Мышцы его горла работают, и в этом простом, грубоватом жесте — вся его первобытная, раздражающе мужская сущность. Он демонстрирует силу, расслабленность, полный контроль. И ждёт, что я засмущаюсь, отвлекусь, улыбнусь глупой улыбкой. Я, не меняя бесстрастного, почти скучающего выражения лица, как о чём-то совершенно незначительном, отвожу взгляд. Спокойно, плавно, я поворачиваюсь к родителям, демонстративно подставляя ему спину. Каждый мускул моего тела, каждая линия позы, от напряжённых икр до откинутых плеч, кричит одно: «Ты меня не заинтересовал и на пять секунд». Я не вижу его лица, но чувствую, как воздух сзади меня натягивается, густеет, превращается в туго натянутую струну. И вот она лопается. Его голос режет влажную атмосферу, как лезвие по шёлку. Очень низкий, бархатный, но с характерной хрипотцой, будто от сигарет и криков на вечеринках. Он нацелен прямо в меня, в пространство между моими лопатками. — Эй, новенькая. Слова грубые, без поклона, без приглашения. Приказ к вниманию. Я сознательно делаю паузу, заставляю этот голос повиснуть в воздухе, раствориться в крике чаек. Заставляю его понять, что решение обернуться ли, удостоить ли ответом — принимаю только я. Наконец, с преувеличенным, томным безразличием, я бросаю через плечо, даже не поворачивая головы до конца: — Ты это мне? За моей спиной раздаётся короткий, хриплый смешок. Удовлетворённый. Ему нравится, что я не спасовала. — А тут есть ещё кто-то, на кого стоит смотреть? — он делает театральную паузу, давая мне прочувствовать всю грубость, всю наглость этого «комплимента». — Хочу знать, как зовут ту, чьи чемоданы занимают половину моего причала. «Моего причала». Вот оно. Чувство собственности, проступающее в первом же предложении. Я полностью поворачиваюсь к нему. Мои руки сами собой скрещиваются на груди, жест одновременно защитный и вызывающий, подчёркивающий линию груди и создающий барьер. — Карла. Карла Карингтон. И здесь происходит сдвиг. Небольшой, мгновенный, но я ловлю его. Вспышка в его голубых глазах. Не удивление от имени — он его, кажется, уже знал. А удивление от моего тона. От полного отсутствия подобострастия, заискивания, игривого взгляда. И затем дьявольская, победная усмешка озаряет его лицо. Он знает что-то важное. И это знание доставляет ему почти физическое удовольствие. — А я Рэйф Кэмерон, принц этих вод, — он делает широкий, небрежный жест рукой с бутылкой, будто представляя весь залив, все яхты, весь этот проклятый рай. — Добро пожаловать в мои владения. Имя обрушивается на меня с весом гири. Кэмерон. Сын Уорда. Тот самый сложный парень, с которым нужно быть на дружеской ноте. Лучше — больше. Пешка в папиной игре по объединению империй. И он, конечно, понял, кто я, едва мои чемоданы коснулись причала. Эта его усмешка — торжество охотника, который не вышел на охоту, а обнаружил, что дичь сама прискакала и встала под его прицел. Пока мой ум, холодный и быстрый, переваривает это и строит новые оборонительные периметры, Рэйф действует. Внезапно, с пугающей кошачьей ловкостью, он отталкивается от поручней «Нептуна» и мягко спрыгивает на причал. Несколько мощных, размашистых шагов, и он уже передо мной. Слишком близко. Он грубо нарушает все мыслимые и немыслимые границы. Его тень накрывает меня, перекрывая слепящее солнце. Его запах обволакивает — не просто одеколон, а сложная, дорогая смесь сандала, морской соли, пота, и под ней — едва уловимый, но въедливый запах табака и чего-то горького, возможно, виски. Смесь, от которой у меня на секунду перехватывает дыхание и слегка плывёт земля под ногами. — Так это ты моя будущая невеста? — шепчет он. Его шёпот обжигает кожу, грубый и интимный, как прикосновение голой руки там, где её быть не должно. Внутри меня всё взрывается. Не сердце — сердце замирает, сжимаясь в ледяной ком. Взрывается воля, моя гордость, моё «я» — всё, что я выстроила за восемнадцать лет, как щит против этого мира. Невеста? Как лот на аукционе? Как приложение к договору о слиянии компаний? Вещь, которую передадут из рук Клауса в руки Уорда, а потом в эти наглые, цепкие пальцы? Мурашки, не холодные, а обжигающие, бегут по спине под тонким шёлком платья. Я не отступаю, не делаю ни шага назад. Вместо этого я поднимаю подбородок ещё выше, заставляя его смотреть на меня снизу вверх, хотя физически он выше. Мой взгляд — это целая ледяная скала, которую я бросаю ему в лицо. — Мечтать не вредно, Кэмерон, — мой голос звучит на удивление ровно, почти мелодично, хотя внутри бушует пламя, способное спалить весь этот причал. — Если ты думаешь, что моё появление здесь — это кастинг на роль твоей подружки на сезон, то ты не просто ошибаешься. Ты смешон. Меня не покупают и не продают. Даже моему отцу это до конца не удалось. Его усмешка не гаснет. Она становится другой, уже не победной, а заинтересованной. Глаза сужаются, изучают меня с новым, животным любопытством. Мой ответ, моя дерзость, этот холодный огонь в моих зелёных глазах — всё это ему в новинку. Это вызов, которого он, возможно, давно не получал. Его взгляд на долю секунды цепляется за крошечное золотое кольцо в моей левой ноздре — деталь, которая говорит больше любых слов. — О, я вижу, тебя предупредили обо мне, — он делает ещё один шаг, совсем уж наглый. Теперь я чувствую тепло его тела, исходящее от обнажённой кожи на груди. — И что же тебе сказали? Что я псих? Бабник? Токсичный ублюдок, который разобьёт тебе сердце на осколки? — он произносит это с таким сладострастием, будто перечисляет свои титулы. — Сказали, что ты — возможность, — парирую я, и в моих глазах вспыхивают не просто искры сарказма, а целые зарницы презрения. — Но я сама решаю, какие возможности мне использовать, а какие выбросить за борт. Прямо сейчас, — я окидываю его медленным, унизительным взглядом с ног до головы. — Я склоняюсь ко второму варианту. Он громко, откровенно и вызывающе смеётся. Это звук чистой, ничем не сдерживаемой власти. И тут его рука — большая, с длинными пальцами и крупными суставами, рука, которая явно умеет и сжимать кулак, и держать руль на бешеной скорости, непроизвольно тянется вперёд, к моей пряди ухоженных волос, которую ветер играючи закинул мне на плечо. Это движение столь же естественное и собственническое для него, как погладить свою собаку, и столь же оскорбительное для меня. Я не жду, пока его пальцы коснутся меня. Я резко, почти молниеносно, отстраняюсь всем телом. — Руки прочь! — шиплю я. Шиплю по-настоящему, как кошка, у которой за спиной котята. В моём голосе столько концентрированного яда, презрения и предупреждения, что, кажется, солёный воздух вокруг нас треснет. — Я не из тех, кого можно трогать без разрешения. И вот оно. В его голубых глазах мелькает то, чего я ещё не видела за весь этот короткий обмен ударами: искреннее, неподдельное, дикое изумление. И за ним — нескрываемое, жадное восхищение. Похоже, никто и никогда не отказывал Рэйфу Кэмерону. Никто не отшатывался от его прикосновения, как от удара током. Никто не смотрел на него так, будто он что-то, что прилипло к подошве. Он замирает. Его рука медленно опускается. Усмешка не сходит с его лица, но теперь в ней появилась новая нота: уважение? Азарт? — Хорошо, Карла, — говорит он, отступая на целый шаг, но его взгляд по-прежнему держит меня в плену: плотный, липкий и невесомый, как паутина. — Играем по твоим правилам. Пока. — он делает ещё один глоток пива, его глаза не отрываются от моих. — Но запомни одну вещь... — он снова понижает голос до того интимного, обжигающего шёпота, который предназначен только для моего уха, шёпота, от которого по спине пробегает предательская дрожь. — На этом острове всё, что я хочу, рано или поздно становится моим. Всегда. И я уже решил, что хочу тебя. — Что здесь происходит? — голос Клауса Карингтона разрезал пространство не вопросом, а лезвием холодного анализа. Он уже рядом, его высокая, подтянутая фигура в белом костюме кажется вдвойне монументальной на фоне морской синевы. Он не просто прервал наше молчание, он ворвался в него, как в свой собственный кабинет. Его тёмно-голубые глаза, цвета грозовой тучи над морем, метнулись от моего напряжённого лица к расслабленной, вызывающей позе Рэйфа. Я увидела, как моя мать, Кэролайн, идёт чуть позади. Её шаги бесшумные, но решительные на шершавых досках. Её взгляд, обычно такой мягкий для меня, сейчас словно лазерный луч. Она изучает каждый сантиметр осанки Рэйфа, каждый жест, будто пытаясь прочитать по ним грядущие бури. Она видит не парня, а угрозу для своего ребёнка и потенциальный актив для бизнеса мужа. Эти два образа в её голове ведут тихую войну. — Стоит оставить тебя на секунду, как кто-то уже пытается тебя очаровать. — добавил отец, и его слова повисли в воздухе не упрёком, а скорее констатацией факта. Его оценивающий взгляд скользнул по Рэйфу с головы до ног, и я увидела, как в его голове щёлкают шестерёнки: «Кэмерон. Наследник. Возраст: подходящий. Внешность: соответствует статусу. Поведение: требует калибровки». Для Клауса люди давно превратились в ходячие балансовые отчёты. Но Рэйф, этот хамелеон в человеческой шкуре, казалось, ни капли не смутился. Напротив, он развернулся к моим родителям с такой непринуждённой, врождённой уверенностью, будто эта встреча была не просто запланирована, а отрепетирована им с утра перед зеркалом. Он не напрягся, не выпрямил спину, как это сделал бы любой на его месте под взглядом Клауса. Он лишь слегка отклонил голову, приняв позу человека, который привык быть центром вселенной и не видит причин менять привычки. — Мистер и миссис Карингтон, полагаю, — его голос звучит теперь иначе: хрипотца и бархат сменились отточенной, почти металлической учтивостью. Но в уголках его губ, в чуть прищуренных глазах, играет всё та же дерзкая, самоуверенная искорка. Он протянул руку отцу не как младший к старшему, а как равный к равному. — Простите за вторжение. Я не хотел задерживать вашу дочь. Меня зовут Рэйф Кэмерон. Я увидела микроскопическую, мгновенную реакцию в глазах отца. Не удивление — он уже узнал. Скорее, признание. Зрачки чуть расширились, брови на долю секунды поползли вверх. А затем в его взгляде вспыхнули два чётких огонька: деловой интерес и холодное уважение к происхождению. Его собственная ладонь, широкая и сильная от работы на виноградниках в молодости, встретила руку Рэйфа в крепком, измеряющем силу пожатии. — Какой приятный и своевременный сюрприз, — сказал папа, и его голос приобрёл новые, тёплые и профессиональные тона. Я заметила, как его осанка мгновенно изменилась: спина выпрямилась ещё больше, плечи расправились так, что белоснежная ткань костюма натянулась. Включился «режим переговоров». Он больше не смотрит на Рэйфа как на назойливого ухажёра. Он видит в нём звено, связывающее его с Уордом. — Мы как раз надеялись поскорее познакомиться. А твой отец случайно не здесь? Рэйф слегка наклонил голову в почтительном жесте, который, однако, не скрывает его внутренней расслабленности. Солнечный свет, пробиваясь сквозь мачты, золотистой полосой скользнул по его высоким загорелым скулам, подчеркнув резкую линию челюсти. — Он в офисе. Мы думали, вы прибудете позже. А я, — он сделал лёгкий, небрежный жест бутылкой в сторону «Нептуна». — Просто убивал время на яхте. Чистая случайность. Ложь. Сладкая, наглая, прекрасно упакованная ложь. Он точно знал время прибытия парома. Он пришёл сюда как на осмотр, и мы оба это понимаем. Это знание стало ещё одной невидимой нитью, связавшей нас в этом абсурдном танце. Мама, до сих пор наблюдавшая молча, наконец сделала шаг вперёд. Её движение плавное, женственное, но в нём чувствуется стальная пружина. Она протянула руку, и Рэйф с театральной галантностью взял её кончики пальцев, склонив голову. — Ну конечно же, Рэйф! — её голос зазвучал, как самый дорогой мёд, тёплый и обволакивающий. Но я, знавшая каждую её интонацию, уловила под слоями сладости лёгкую, предостерегающую ноту. Искусство притворства было её вторым языком. — Мы столько слышали о тебе от Уорда и Роуз. Все только и говорят, какой ты... яркий. Нам очень хотелось познакомиться лично. Рэйф улыбнулся в ответ — идеальная, отрепетированная улыбка наследника: безупречные зубы, правильный угол. Но глаза, эти ледяные лагуны, остаются наблюдающими, оценивающими. — Взаимно, миссис Карингтон. Ваша репутация, как и ваши вина, предвосхищает вас. Отец тем временем, не теряя ни секунды, уже достал свой телефон — неброский, матовый прямоугольник, в котором вращаются судьбы виноградников и людей. — Надо же, какое удачное стечение обстоятельств. — произнёс он, и его пальцы уже летают по экрану. — Я как раз собирался позвонить твоему отцу, чтобы согласовать детали обеда. Может, присоединишься к нам? Будем рады. Я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в один тугой, протестующий узел. Мускулы спины напряглись, пальцы непроизвольно впились в собственные локти. «Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Не сейчас, не сегодня. Не его!» — закричало что-то внутри, примитивное и яростное. Я не готова делить с ним воздух за одним столом, чувствовать на себе его тяжёлый взгляд, пока отец будет произносить тосты о блестящем будущем. Рэйф, словно уловив эту внутреннюю бурю по едва заметному изменению в моей позе, бросил на меня быстрый взгляд. Насмешливый, торжествующий, но с едва уловимой искрой понимания. Он видит мой дискомфорт и наслаждается им, как истинный хищник. — С удовольствием, сэр, — ответил он, и его голос прозвучал почти смиренно, но я-то знаю, какая буря самодовольства бушует за этим тоном. — Для меня честь. Отлично! Просто великолепно! Теперь мне придётся терпеть его за ужином, слушать эту сладкую ложь, наблюдать, как наши отцы меряются... чем они там меряются. И всё это вместо того, чтобы наконец остаться одной, осмыслить эту клетку, найти в ней щель. Родители уже радостно, с оживлением истинных мастеров светской игры, обсуждают что-то о «прекрасных совпадениях» и о том, как «замечательно, что молодёжь сразу находит общий язык». Их голоса сливаются в фоновый гул делового оптимизма. А я лишь снова, с усилием, скрестила руки на груди, словно пытаясь заковать себя в собственные объятия, и отвернулась к воде. И тут он снова оказался рядом. Просто возник, как тень. Рэйф приблизился так, что я снова почувствовала его тепло и тот сложный, дразнящий запах. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Шёпот настолько тихий, что больше походит на мысль, вложенную прямо в голову: — Не волнуйся, детка. Я обещаю — будет весело. Голос низкий, обволакивающий, и в нём звучит не просто насмешка, а обещание. Обещание игры, битвы и того, что скучно не будет никогда. Я резко повернулась, чтобы всадить в него ответную отравленную стрелу, чтобы сжечь его этим ледяным взглядом. Но он уже отступил к моему отцу, ловко встраиваясь в беседу, оставляя меня со словами, застрявшими в горле. Он оглянулся через плечо, и на его губах читается целая фраза, сказанная одними лишь уголками рта и блеском глаз: «Догоняй. Если сможешь». О, он ещё пожалеет. Он пожалеет об этой игре, об этой самоуверенности, об этом моменте. Я заставлю его. Вдруг знакомое, лёгкое прикосновение. Рука матери мягко, но неотвратимо накрыла моё плечо. Её тонкие, сильные пальцы, всегда такие нежные со мной, сейчас слегка, почти болезненно сжали мою кожу сквозь тонкую ткань. Я почувствовала знакомый, успокаивающий аромат её духов — ваниль и фиалку, запах моего детства, запах безопасности, которой больше не существует. Она смотрит не на меня. Её взгляд прикован к двум отдаляющимся фигурам — к широкой спине Клауса и к свободной, размашистой походке Рэйфа. Они уже отошли на несколько шагов, увлечённые разговором о портовых сборах или мощности двигателей яхт — неважно. Важно то, как они выглядят: два хищника, нашедшие общий язык на языке цифр и власти. Губы матери сжались в тонкую, бледную линию, а в её голубовато-зелёных глазах, обычно таких ясных, читается тревога. Не паническая, а холодная, расчётливая тревога стратега, видящего на поле боя непредвиденную и опасную переменную. — Карла, — начала она тихо, так тихо, что её слова растворились в шёпоте волн, не долетев ни до кого, кроме меня. Её голос лишён привычной теплоты, в нём звучит сталь. — Этот парень... он, конечно, красивый и обаятельный. Слишком обаятельный. Умеет подать себя, когда нужно. Она сделала паузу, и её пальцы снова слегка сжали моё плечо, будто пытаясь вложить в меня свою тревогу через прикосновение. — Но не позволяй этому фасаду себя обмануть. Он привык, что мир вращается вокруг него, что девушки — это приложение к его статусу, развлечение. У Уорда... — она подбирает слова, которые донесли бы суть. — ...с ним нелегко. Рэйф — его отражение в молодости, только, пожалуй, ещё более вспыльчивый, нестабильный и проблемный. Я видела таких. В них горит огонь, который может и согреть, и спалить дотла. Я снова перевела взгляд на Рэйфа. Он в этот момент что-то оживлённо рассказывает моему отцу, жестикулируя свободной рукой. Его лицо озаряет улыбка, которая со стороны кажется искренней и открытой. Он выглядит как идеальный продукт элитных школ и правильных генов — молодой лев, ещё не выпустивший когти. Но мама никогда не ошибается в людях. Она читает их, как отец читает финансовые отчёты, видя не только цифры, но и то, что скрыто между строк. — Знаю, мам, — ответила я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я чувствую. Внутри закипает не тревога, а странная, тёмная радость. Азарт. Гораздо проще иметь дело с открытым, проблемным хищником, чем с подлым, улыбчивым скорпионом. — Таких парней я щёлкаю как орешки. Они думают, что они охотники, а на самом деле — просто мишени с большим эго. Я знаю, с кем имею дело. Мать вздохнула. Глубокий, усталый вздох, в котором смешались любовь, беспокойство и горькое понимание, что её девочка выросла и выбрала свой путь — путь по лезвию ножа. Но в уголках её губ дрогнула едва заметная, гордая улыбка. Она знает мой характер, знает сталь, которую отец вложил в мою душу, и хитрость, которую отточила она сама. Знает, что я не из тех, кого можно запугать грубой силой или сломать манипуляциями. Я — Карингтон. И это значит, что я либо выиграю, либо уничтожу всё вокруг, но не согнусь. Её рука ещё на мгновение задержалась на моём плече. Затем она отпустила меня, её пальцы скользнули по моей коже, и она, выпрямившись, с тем же безупречным изяществом пошла догонять мужчин, чтобы вступить в их беседу и стать тем щитом, которым она была всегда. А я осталась стоять на месте. Одинокая скала, о которую вот-вот разобьётся первый штормовой вал. Ветер треплет мои волосы, солнце жжёт кожу. Я наблюдаю, как Рэйф, смеясь чему-то, сказанному отцом, оборачивается. Его взгляд находит меня через всё расстояние, через шум и суету. Он не улыбается. Его лицо становится серьёзным, изучающим. А потом он медленно, нарочито, поднимает руку и делает лёгкий, приглашающий жест пальцами. И в этот момент страх испаряется. Остаётся лишь чистая, кристальная ясность. Ледяная вода в жилах и огонь в сердце. Он ещё не знает. Не знает, что я не та, кого можно догнать. Я та, кто ведёт охоту. И его маленький триумф на причале — это всего лишь первый шаг в ловушку, которую он сам для себя расставляет. Я медленно, с достоинством, которое несут в крови все Карингтоны, делаю первый шаг навстречу. Не чтобы догнать, а чтобы начать игру. Игру, в которой ставка — моя свобода, а его сердце — всего лишь разменная монета.