сладкий пепел

на девятый день я разбил тарелку. не специально. ну, то есть специально, но не чтобы сделать больно, а чтобы услышать звук. чтобы что-то треснуло, блять, потому что внутри было слишком тихо. джереми мыл посуду. я сидел за столом и смотрел, как вода стекает по его пальцам, и это было так... нормально. так по-бытовому, что меня тошнило. — жан. — чё тебе надо. он выключил воду, повернулся. не вытирая руки, прислонился к столешнице. — что случилось? — нихуя не случилось. в том и проблема. я встал. прошёлся по кухне. сел обратно. встал снова. джереми молчал, просто смотрел, и этот взгляд — спокойный, выжидающий — бесил больше, чем если бы он орал. — почему ты не злишься? — выпалил я наконец. — я тут живу уже больше недели. я не плачу за еду ни. я сплю в твоей постели, блять, потому что у тебя только одна кровать, и ты каждую ночь уходишь на диван, хотя я тебе говорил, что мне похуй. — мне не похуй, — тихо сказал джереми. — а мне насрать! — я ударил ладонью по столу. тарелка подскочила. я ударил ещё раз — и она полетела на пол. звон. громкий, хороший, правильный. я смотрел на осколки и тяжело дышал. где-то на периферии ждал крика. или удара. или хотя бы «ты что, твою мать, это была моя любимая тарелка». джереми молчал. потом медленно подошёл, присел на корточки и начал собирать осколки. — не трогай, — сказал я глухо. — ты порежешься. — тогда помоги. я замер. эта хуйня — «помоги» — сбила весь мой порох. я ожидал чего угодно, кроме этого. кроме того, что он просто... продолжит быть рядом. даже с осколками. я опустился на колени напротив. мы собирали осколки молча. джереми порезал палец — маленькая красная капля на белой керамике — и даже не охнул. — блять, — сказал я и схватил его за руку. — идиот. ты идиот, джереми. я прижал его палец к своей футболке, зажал, чтобы остановить кровь. джереми смотрел на наши руки. — ты меня держишь, — сказал он удивлённо. — отъебись. — не отъебусь, — он переплёл пальцы с моими, и я вздрогнул, но не отдёрнул руку. — ты впервые до меня дотронулся. сам. — я тебя сейчас дотронусь табуреткой по голове, если не заткнёшься. джереми улыбнулся. так — краешком губ, не разворачивая свою дурацкую солнечность на полную. — табуретка в коридоре, — сказал он. — сходи принеси. я фыркнул. почти засмеялся, но сдержался. слишком много всего за один день. — позже, когда осколки были в ведре, а палец джереми заклеен пластырем (я сам клеил, дрожащими руками, и это было пыткой), мы сидели на диване. далеко друг от друга, но в одной комнате. — ты спрашивал, почему я не злюсь, — сказал джереми в потолок. — не надо, — я отвёл взгляд. — я злюсь, жан. я злюсь на тех, кто сделал это с тобой. на каждую хуйню, которая заставила тебя думать, что за разбитую тарелку бьют. я злюсь, что ты ждал удара. и я злюсь, что не могу выкопать всех этих мудаков и не заставить их посмотреть, что они натворили. я молчал. ком в горле стал размером с кулак. — но я не злюсь на тебя, — продолжил джереми. — никогда. даже если ты разобьёшь всю посуду в моём доме. даже если сожжёшь кухню. даже если будешь орать на меня каждый день. потому что ты не делаешь это со зла. ты делаешь это от боли. — откуда ты, блять, знаешь, что у меня внутри? — я вскочил, заходил по комнате. — откуда ты знаешь, может я просто мудак? может я получаю удовольствие, когда тебя мучаю? когда ты спишь на этом грёбаном диване, а я занимаю твою кровать, и ты встаёшь с больной спиной, и я смотрю и кайфую. — получаешь? — спросил джереми спокойно. — что? — кайфуешь? когда я мучаюсь? прям на оргазм пробивает? — да! — рявкнул я, понимая, что пизжу, и что он знает, что я пизжу, и что я выгляжу как конченый придурок. джереми встал. подошёл ко мне. медленно. — жан, — сказал он тихо. — можно я тебя обниму? — нет, блять. — а если очень надо? — тебе надо? — я смотрел на него и чувствовал, как всё внутри разрывается на хер. на мелкие кусочки, как та тарелка. — и мне очень надо, — сказал джереми. и его голос дрогнул. впервые. за все девять дней. — потому что я устал. потому что я смотрю на тебя и не знаю, как ещё показать, что ты не один. что ты не должен справляться один. что я здесь, блять, и я никуда не уйду, даже если ты меня убьёшь. особенно если убьёшь. я стоял и смотрел в сторону. в стену. в угол. куда угодно, только не на него. — одна минута, — сказал я сквозь зубы. — одна минута, и отъебись. джереми шагнул. обнял. аккуратно, как будто я из стекла — из того самого, которое только что разбил. положил подбородок на мою макушку, притянул ближе. я не обнял в ответ. просто стоял, вжавшись лбом ему в грудь, и слышал, как бьётся его сердце. слишком быстро для человека, который притворяется спокойным. — мудак, — прошептал я в его футболку. — ты просто мудак. — твой мудак, — ответил он в мои волосы. я простоял минуту. потом ещё одну. потом перестал считать. и только когда мои пальцы сами собой вцепились в его поясницу — я понял, что проиграл. проиграл нахуй. — ночью мы не разошлись по разным углам. я лёг на кровать — на его кровать — и джереми лёг рядом. не обнимая. просто на расстоянии ладони. — спокойной ночи, жан. — иди в жопу. — уже в пути. я закрыл глаза и чувствовал тепло его тела через десять сантиметров пустоты. впервые за долгое время мне не снились кошмары. снился рыжий кот. он сидел на подоконнике, смотрел на меня и говорил человеческим голосом: «вы оба ёбанутые, поцелуйтесь уже». кот был прав. но утром я не стал ему об этом рассказывать. просто взял и заварил кофе на двоих. в первый раз.