Paddock Pass: Территория WAGs

— Verdammt, Габи. Если ты сейчас же не прекратишь трястись, клянусь, я сам надену этот шлем, сяду в гребаный болид и поеду вместо тебя. Голос Нико прозвучал негромко, но в нем лязгнула та самая тяжелая, стальная уверенность, которая безжалостно разрезала панический звон в ушах Габриэля. В крошечной персональной каморке, спрятанной в самой глубине боксов Sauber в Мельбурне, на пределе мощности гудели вентиляторы, гоняя по кругу сухой, перегретый воздух, но Габи всё равно катастрофически не хватало кислорода. Его первый Гран-при. Дебют, ради которого он положил всю свою юность. За хлипкой пластиковой перегородкой механики надрывно выкрикивали друг другу расчетные данные по давлению в шинах, низкочастотный рев прогреваемых двигателей заставлял вибрировать бетонный пол прямо под подошвами гоночных ботинок, а пальцы Габи, застрявшие в тугих петлях огнеупорного комбинезона, отказывались подчиняться. Мелкая моторика рухнула — он банально не мог свести края жесткой ткани, чтобы потянуть молнию вверх. Он вскинул голову, тяжело дыша. Нико стоял в дверном проеме, уже успев провернуть защелку замка, отсекая их от внешнего безумия. На нем была простая, но безупречно скроенная темная рубашка, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, обнажая крепкие, перечеркнутые венами предплечья. Нико не стал тратить время на пустые мотивационные речи в духе «ты долго к этому шел, просто соберись». Он был реалистом и слишком хорошо знал физиологию стресса: сейчас слова разобьются о стену кортизола. Нико шагнул вперед, преодолевая разделяющие их два метра за долю секунды. Его широкие, неожиданно сухие и горячие ладони жестко легли на напряженные плечи Габи. Одно резкое, но математически выверенное движение — и Бортолето оказался плотно вжат лопатками в прохладную пластиковую панель стены. Пластик едва слышно скрипнул под его весом. Это не было актом агрессии. Это был спасительный экзоскелет. Внезапно появившаяся неподвижная точка опоры в мире, который последние сорок минут вращался с пугающей скоростью центрифуги. — Дыши, — отчеканил Нико, оказавшись так близко, что Габи ощутил терпкий запах его лосьона после бритья — сандаловое дерево, можжевельник и что-то горьковато-цитрусовое, резко контрастирующее с вездесущим запахом жженой резины паддока. Габи судорожно, со свистом втянул воздух сквозь плотно стиснутые челюсти, грудная клетка дернулась под слоем Nomex. Нико медленно поднял руки, и подушечки его больших пальцев с ощутимым нажимом прошлись по губам гонщика, вдавливая их в зубы, принуждая его разомкнуть этот мышечный спазм. — Выдыхай. До конца. Габи послушался, выпуская из легких спертый воздух. И ровно в эту же секунду, не давая ему сделать новый судорожный вдох, Нико подался вперед, намертво накрывая его губы своими. Это был долгий, тяжелый, отрезвляющий контакт. В нем не было места мягкой уступчивости — только властное, почти гравитационное требование вернуться в физическую оболочку. Нико намеренно прикусил его нижнюю губу, заставляя Габи издать тихий, сдавленный звук, и этот крошечный импульс острой боли сработал как дефибриллятор, пробивая пелену нарастающей паники. Оглушительный шум австралийских трибун, методично выжигавший нервы последние два часа, вдруг отодвинулся на задний план, превратившись в невнятное бормотание. Нико отстранился буквально на миллиметр, не разрывая личного пространства, так что его влажные губы всё еще задевали губы Габи при каждом произнесенном слове. — Итак. Мы договорились? — его дыхание обжигало подбородок Габи. — Или мне прямо сейчас идти к инженерам и требовать, чтобы они перенастроили болид под меня? Габи фыркнул. Звук вышел надломленным, больше похожим на кашель, но следом из горла вырвался настоящий, живой смех, сбрасывающий напряжение с диафрагмы. Грудная клетка наконец-то начала двигаться в нормальном, ровном ритме, разгоняя застоявшуюся кровь. — Você é louco... Они тебя даже на метр к кокпиту не пустят, — выдохнул Габи, чувствуя, как дрожь в коленях начинает отступать. — У тебя нет суперлицензии, Николас. Ты не пройдешь комиссию. — Я ее куплю. Я же пугающе богатый айтишник, ты забыл? — Нико наконец растянул губы в улыбке, и холод в его серых глазах сменился привычным, обволакивающим теплом. Он опустил руки, перехватил неподдающийся бегунок на комбинезоне Габи и уверенно потянул молнию вверх, до самого конца, с сухим щелчком защелкивая фиксатор у воротника. — Иди туда, mein Junge. Просто делай то, что ты умеешь лучше всего. Я буду смотреть на тебя из боксов. Бортолето коротко кивнул. Липкая, парализующая слабость в бедрах окончательно испарилась, сменившись знакомым, жгучим предстартовым адреналином, требующим действий. Николас Хюлькенберг только что в очередной раз собрал его распадающуюся психику по кускам, зафиксировав всё на живую нитку своей уверенности.

***

Эйфория от успешного финиша в дебюте оказалась пугающе короткой. Она с оглушительным, тошнотворным хрустом разлетелась вдребезги о желтые пластиковые барьеры в Монако. Даже сейчас, спустя пару часов после аварии, Габи чудился въевшийся под кожу запах перегретого карбона и раскаленных тормозов. Стены просторной ванной комнаты в их номере отеля казались отлитыми из монолитного льда. Габи сидел прямо на кафеле, забившись в самый дальний угол между стеклянной душевой кабиной и мраморной раковиной, плотно подтянув колени к подбородку. Гладкая, влажная плитка безжалостно холодила босые ступни. Первый сегмент квалификации. Банальная, глупая ошибка на торможении при входе в поворот, предательски заблокированное правое переднее колесо — и его болид в долю секунды превратился во вмятую в отбойник груду высокотехнологичного мусора. Он подвел всю команду. Подвел механиков, которые не спали двое суток, перебирая гидравлику. Желчь подступала к горлу от осознания собственной ничтожности — мальчишка, самозванец, которому по ошибке выдали билет в лигу, где ему не место. Дверь приоткрылась без стука, впуская в гулкую тишину ванной мягкий свет из гостиной. Габи даже не пошевелился, чтобы поднять голову, лишь крепче, до боли в пальцах, обхватил свои лодыжки. Влажные после торопливого, почти ошпаривающего душа кудри прилипли ко лбу и вискам, а по щекам, смешиваясь с остатками воды, всё еще ползли обжигающие, злые слезы бессилия, оставляя на коже зудящие соленые дорожки. Нико шагнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. На нем был дорогой, безупречно посаженный по фигуре темно-синий костюм — меньше получаса назад у него завершился видеоколл с советом директоров технологической корпорации в Сингапуре, который он проводил прямо из их номера. Но ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он молча опустился прямо на мокрый кафельный пол напротив Габи, полностью игнорируя то, как натекшая с волос парня лужа мгновенно впитывается в ткань его брюк. — Me deixa em paz, — прохрипел Габи, пряча лицо в коленях. Голос сорвался на позорный сип. — Пожалуйста, Нико. Просто уйди. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда я такой… лузер. Por favor. Нико пропустил его слова мимо ушей, словно их и не было. Он протянул руки и уверенно, с силой обхватил лицо Габи своими ладонями. Гонщик попытался вырваться, отвернуться, сжаться в еще более мелкий комок, чтобы спрятать красные, распухшие глаза, но хватка Нико была непреклонной. Теплой, успокаивающей, но пугающе непреклонной. — Прекрати заниматься саморазрушением, — ровно, без малейшей ноты жалости произнес Николас. Его взгляд скользнул ниже, фиксируясь на дрожащих руках Габи. Костяшки на правой кисти были сбиты в кровь — очевидно, сорвав защитные перчатки, он в слепой ярости ударил голым кулаком по жесткому карбону гало, выбираясь из разбитой машины, или сорвал злость на бетонной стене боксов. Нико медленно, не разрывая зрительного контакта с глазами Габи, поднес его пострадавшую руку к своим губам. Он прижался губами к разбитой костяшке указательного пальца. Затем перешел к среднему. Его рот касался мелких ссадин с бережной, почти сакральной осторожностью, словно он методично, миллиметр за миллиметром, вытягивал из-под кожи Габи всю горечь и унижение этого провального дня. От этой пугающей нежности Габи судорожно выдохнул, его плечи снова затряслись, сдаваясь новому, уже очищающему приступу рыданий. — Это просто металл, Габриэль, — голос Нико вибрировал на самых низких частотах, и эта вибрация резонировала где-то под ребрами самого гонщика, вытесняя страх. — Кусок металла, запеченное углеволокно и пластик. Механики заменят подвеску и соберут эту машину заново к утру. Это их работа. Они делают это каждый гребаный уик-энд. Нико сместился еще ближе, одним слитным движением притягивая обмякшего Габи к себе на грудь. Бортолето уткнулся мокрым носом прямо в жесткий лацкан его пиджака, жадно вдыхая запах дорогой итальянской шерсти и всё того же успокаивающего древесного парфюма. — Я просто не справляюсь с этим давлением, — прошептал Габи в чужое плечо, пачкая ткань слезами. — Справляешься. Ты живой пилот, а не робот, — Нико начал мерно, едва заметно раскачивать его из стороны в сторону, словно убаюкивая ребенка. Его большая, тяжелая рука надежно легла на затылок Габи, зарываясь пальцами во влажные кудри и массируя кожу. — Ты — мой чемпион. И это не зависит от того, с какого ряда ты будешь стартовать завтра. Твое сердце бьется, твои руки целы, ты вышел из кокпита сам. Вот что действительно важно. Остальное — приходит с опытом и годами, mein Liebling. Габи продолжал тихо плакать, цепляясь за лацканы пиджака, пока из его мышц не выветрились последние капли адреналина и токсичного страха. А Нико продолжал неподвижно сидеть на холодном мокром полу роскошного отеля в Монако, в безнадежно испорченном костюме, охраняя его священное право быть уязвимым там, где этого не зафиксирует ни одна камера мира. Когда дрожь в плечах Габи окончательно стихла, уступая место тяжелой, тягучей усталости, Нико мягко приподнял его лицо за подбородок. Большим пальцем он бережно стер остатки влаги с его скул, а затем медленно, невесомо поцеловал Габи в лоб, прямо у линии роста волос. Его губы спустились ниже, оставляя теплые, успокаивающие касания на одном виске, затем на другом, собирая соль с мокрых щек, пока не нашли губы парня. Поцелуй был мягким, глубоким и бесконечно нежным — без капли напора, только обещание того, что всё будет хорошо. Левая рука Нико в это время безостановочно гладила Габи по спине, прочерчивая ровные, широкие линии вдоль позвоночника, собирая его разбитый мир заново, деталь за деталью, прямо на холодном мраморе ванной.

***

Британское лето, вопреки всем прогнозам, решило сделать щедрое исключение, обрушив на Сильверстоун ясный, ослепительно солнечный день. До обязательного парада пилотов оставалось чуть больше сорока минут. В закрытой зеленой зоне паддока, прямо на коротко подстриженном, пахнущем свежей землей газоне, устроилась молодежь пелотона. Габи, Олли Берман и Кими Антонелли лениво болтали ногами, вытянув их перед собой, щурясь от яркого света. Метрах в пятнадцати от них, в тени огромного тента, стоял Нико. В идеально сидящем черном поло, которое беззастенчиво подчеркивало ширину плеч и рельеф груди, в темных матовых очках-авиаторах, он что-то увлеченно и быстро обсуждал с главным гоночным инженером Sauber. В одной руке Нико балансировал зажатым смартфоном, в другой — увесистой папкой с распечатками телеметрии, а прямо у его дорогих кроссовок стопкой лежали три картонные коробки с горячей пиццей, которую он лично привез из лучшей итальянской забегаловки в округе. Олли Берман шумно, с неприкрытой завистью вздохнул, стягивая с головы кепку и вытирая выступивший на лбу пот. — Чувак, я клянусь своей карьерой, я не понимаю, как он умудряется это делать. Габи лениво повернул голову, с трудом выныривая из навязчивых мыслей о предстоящей гонке. — Кого ты имеешь в виду? — Твоего Халка, кого же еще, — Олли мотнул подбородком в сторону Нико. — Вчера поздно вечером я видел, как он тащил тебе эти чертовы коробки с едой, одновременно разговаривал по громкой связи на немецком о падении каких-то облачных серверов, и при всем этом умудрялся выглядеть так, будто он сошел с обложки журнала для IT-богов. Если бы я попытался сделать хотя бы половину из этого одновременно, я бы сто процентов уронил Маргариту прямо себе на ботинки. Кими тихо, хрипло рассмеялся и ощутимо пихнул Габи острым локтем прямо под ребра. — Слушай, по паддоку ходят жуткие слухи, что он реально заставляет тебя ложиться спать ровно в десять вечера в гоночные уик-энды. Это правда? Давай, расскажи секрет, Габи. Он всегда такой… пугающе правильный, собранный и контролирующий каждый твой вдох? Или за закрытыми дверями этот Терминатор превращается во что-то другое? Габи почувствовал, как к скулам стремительно приливает предательская краска. В памяти ярким, непрошеным слайдом вспыхнула вчерашняя ночь в номере. То, как Нико, наконец закончив сводить свои бесконечные корпоративные отчеты, тихо пришел в темноту комнаты. Как его хваленый «жесткий контроль» выражался в том, что он своими руками бережно стянул с измотанного Габи пропитанную потом футболку, уложил его лицом вниз на матрас и долгие полчаса разминал забитые до состояния камня мышцы спины и шеи своими горячими, сильными ладонями. Разминал до тех пор, пока гонщик не провалился в глубокий сон, откровенно пуская слюни на шелковую наволочку. Габи поспешно опустил глаза на свои кроссовки, пряча загадочную, почти неприличную в своей сытости улыбку, и нервно сорвал травинку с газона. — Deus… скажем так, он просто досконально знает, как именно заряжаются мои батарейки. Он всегда знает, что мне нужно в конкретную секунду, — Габи постарался придать голосу максимально небрежный тон, но внутренне он буквально раздувался от собственнической гордости. — И да, Кими, насчет слухов. Если я послушно ложусь в десять, то утром, когда я слишком разбит после жестких перегрузок или аварий, чтобы даже оторвать голову от подушки… он готовит лучший омлет с сыром в мире и приносит его прямо мне в постель. Олли и Кими, переглянувшись, синхронно издали протяжный страдальческий стон. — Я официально ненавижу тебя, Бортолето, — мрачно пробормотал Берман, падая спиной на скошенную траву и закрывая лицо кепкой. — Мой тренер сегодня в семь утра заставил меня давиться овсянкой на воде и орал на весь моторхоум, что я снова набрал вес. — Подскажи, в каком магазине выдают таких Нико? — поддержал друга Антонелли, скрещивая руки на груди. — Я готов встать в очередь и переплатить втрое. Габи бросил еще один быстрый взгляд на высокого мужчину в черном поло. Именно в этот момент Нико, словно почувствовав направленное на него внимание, обернулся. Поверх темных стекол авиаторов он безошибочно поймал взгляд Габи. Нико чуть склонил голову набок и одними губами, так, чтобы прочитать мог только Бортолето, беззвучно произнес: «Mein Champion», послав ему мимолетную, интимную улыбку. У Габи внутри всё мгновенно скрутилось в тугой, горячий узел. Пусть Олли и Кими думают что хотят. Габи точно знал: он самый везучий сукин сын во всем этом многомиллионном мире.

***

Сингапур не просто страдал от жары — он буквально плавился, стекая неоновыми огнями по фасадам небоскребов. Ночь не принесла ни малейшего облегчения: влажность на улице намертво застыла на отметке девяносто процентов, превращая воздух в густой, липкий бульон, которым было тяжело дышать. В просторном номере люкс отеля Marina Bay Sands на полную мощность, с ровным гудением работал промышленный кондиционер, создавая внутри спасительный, вымороженный оазис прохлады. Было два часа ночи. Габи не мог уснуть. Конфигурация трассы Марина-Бэй, с ее бесконечной чередой поворотов и пугающими слепыми зонами у бетонных стен, всё еще пульсировала под закрытыми веками, как заевшая видеозапись. Он измученно ворочался на огромной кровати, безнадежно запутываясь ногами в прохладных простынях, пока не осознал, что его телу просто необходим чужой контакт и живое тепло, чтобы сбросить этот остаточный адреналин. Он рывком сел на постели. На другом конце огромного номера, освещенный лишь резким синеватым свечением экрана, сидел Нико. Он расположился на широком кожаном диване, вальяжно откинувшись на спинку и расставив длинные ноги. Перед ним стоял низкий стеклянный журнальный столик, на котором гудел мощный рабочий ноутбук. Нико был одет только в тонкие серые спортивные штаны, демонстрируя голый торс с рельефными, напряженными от долгой неподвижности мышцами. На его переносицу съехали специальные очки для защиты от синего света, а по монитору непрерывным, гипнотическим водопадом бежали строчки сложного кода. У него горел жесткий дедлайн по развертыванию архитектуры для новой нейросети. Габи бесшумно, словно тень, сполз с высокого матраса и по мягкому ворсу ковра подошел к дивану. Не произнося ни единого слова, он опустился на пол прямо между раздвинутых коленей Нико. Гонщик тяжело выдохнул и, найдя самую удобную точку, доверчиво положил голову на его теплое бедро, подставляя затылок. Нико не отвел взгляда от светящегося прямоугольника. Но его левая рука, ведомая собственной памятью, плавно соскользнула вниз. Длинные, сильные пальцы привычно зарылись в кудри Габи, массируя кожу головы. Подушечки пальцев Нико с выверенным нажимом проходились по напряженным точкам у основания черепа. Габи прикрыл глаза, чувствуя, как от этого тягучего, ритмичного давления позвоночник расслабляется, превращаясь в податливую нить. Нико продолжал работать правой рукой, но ритм его печати стал медленнее, тяжелее. — Ты не спишь, — голос Нико был низким, в нем слышалась вибрация, резонирующая прямо в затылок Габи. — Слишком много шума в голове, — прошептал Бортолето. Ему было мало этого касания. Чувство голода, не физического, а телесного, росло где-то под ребрами. Габи поднялся. Его колено уперлось в мягкую подушку дивана, а затем он перекинул ногу через бедра Хюлькенберга. Садясь к нему на колени, Габи ощутил под собой твердость его плоти, скрытую слоем ткани. Возбуждение Нико было очевидным — прямое, горячее давление, которое мгновенно отозвалось тянущей сладостью в паху Габи. Спина Габи полностью перекрыла Нико обзор на монитор. Его руки, всё еще висевшие над клавиатурой, медленно опустились на талию Габи. Очки для защиты от синего света съехали на кончик носа. — Габи, черт возьми… У меня падает синхронизация серверов. Весь этот проект превратится в цифровой мусор через три часа, если я не найду этот баг. Габи подался вперед, сокращая дистанцию до нуля. Кожа Нико была прохладной из-за направленного потока воздуха от кондиционера, но глубоко под ней отчетливо пульсировал густой жар. Гонщик прижался приоткрытыми губами к шее Нико, прямо под линией челюсти, безошибочно находя ту самую чувствительную точку за ухом, о которой знал только он. Провел по ней горячим кончиком языка, чувствуя, как дернулся кадык Хюлькенберга при тяжелом сглатывании. — Твои серверы не умеют стонать, Николас, — прошептал он, прикусывая мочку уха. — Зато у меня это отлично получается, Meu amor. Крышка ноутбука захлопнулась с резким щелчком, отсекая единственный источник света. Нико схватил его под бедра. Рывок был резким, Габи почувствовал, как его оторвали от дивана, рефлекторно обхватил его шею руками, победно и лукаво улыбаясь своей маленькой диверсии. Сделав два шага, Нико с глухим стуком впечатал его спиной в гладкую стену номера. Иллюзия контроля мгновенно растворилась. Это была неконтролируемая реакция мужчины, чье терпение иссякло. Нико прижал его к стене предплечьями, и на несколько долгих секунд просто остановился, тяжело дыша. Он изучал лицо Габи в полумраке. Он знал каждую линию этих скул, каждую родинку на шее, но сейчас его взгляд сканировал парня заново. Нико наблюдал, как колотится жилка на шее гонщика, как приоткрыты его влажные губы, как подрагивают ресницы. Эта зависимость друг от друга пугала своей силой. Их любовь не оставляла им выбора — она требовала немедленного слияния. Нико провел большим пальцем по нижней губе Габи, надавливая, заставляя разомкнуть зубы, а затем жадно накрыл его рот своим. Язык Хюлькенберга проник внутрь, властно исследуя слизистую, сплетаясь с языком Габи, выкачивая из легких кислород. Руки Нико под шортами Габи сжались на ягодицах, приподнимая его выше, заставляя еще плотнее вжаться эрегированным членом в его живот. Нико отстранился на долю секунды: — Ты сам этого хотел, Габриэль. Габи судорожно выдохнул, снова вовлекая в поцелуй, зарываясь дрожащими пальцами в волосы Нико, притягивая его лицо еще ближе, стирая любые границы. Нико с трудом оторвался от его губ, его дыхание сбилось. В два широких шага он преодолел расстояние до кровати и повалил Габи на матрас, тяжело нависая сверху. Избавление от одежды заняло секунды. Звук спускаемых по ногам шорт, шорох отбрасываемой ткани. Когда они остались обнаженными, холодный воздух номера столкнулся с жаром их тел. Эрекция Нико была очевидной — член налился кровью, став тяжелым, плотным, с выступающими под тонкой кожей венами. Он пульсировал в такт гулкому сердцебиению. Нико раздвинул колени Габи, устраиваясь между его бедер. Он дотянулся до тумбочки, нащупав флакон со смазкой. Густая, прохладная жидкость легла на его пальцы. Нико наклонился, оставляя мокрый, открытый поцелуй на впадинке пупка Габи, и одновременно коснулся пальцами его промежности. Габи инстинктивно сжался. Нико не торопился. Он ввел подушечку среднего пальца, щедро смазывая складки, позволяя температуре лубриканта сравняться с температурой тела. — Entspann dich, mein Jungе, — голос Нико вибрировал, опускаясь на октаву. — Atmе. Выдохни для меня. Он добавил второй палец, медленно погружаясь внутрь. Мышцы Габи оказали естественное сопротивление, но под методичным, плавным давлением начали поддаваться, растягиваясь. Внутренние стенки были обжигающе горячими. Нико развел пальцы внутри, подготавливая ткани к своему объему, и слегка изогнул кисть, нащупывая плотный бугорок простаты. При первом же целенаправленном нажатии Габи резко выгнулся в пояснице, его лопатки оторвались от простыни, а изо рта вырвался сорванный, скулящий звук. Тело гонщика было перенастроено; нервные окончания, обнаженные после гонки, реагировали на стимуляцию в разы острее. Из уретры Габи выделилась прозрачная капля прекума, блеснув в тусклом свете. Убедившись, что ткани достаточно податливы, Нико извлек пальцы и натянул презерватив. Он перенес свой вес на предплечья, нависая над Габи так, что их грудные клетки соприкоснулись. — Sieh mich an, — хрипло приказал Нико, перехватывая блуждающий взгляд парня. — Mein Schatz… смотри на меня. Габи с трудом сфокусировал затуманенный взгляд на лице мужчины. Нико приставил широкую головку к влажному входу и подался вперед. Проникновение было медленным. Габи задохнулся, когда тупая, распирающая тяжесть начала заполнять его. — Deus… — вырвалось у Габи вместе с судорожным выдохом, когда внутренние мышцы обхватили толстый ствол. Нико стиснул зубы, борясь с собственным рефлексом ускориться. Внутренние мышцы Габи сжимали его пульсирующим кольцом, тепло чужого тела ощущалось даже сквозь тонкий латекс. Когда Нико погрузился до самого основания, его таз плотно прижался к ягодицам Габи. Несколько секунд они просто лежали, восстанавливая дыхание, давая телу гонщика адаптироваться к инородному объему. Габи обхватил спину Нико руками, чувствуя, как под кожей перекатываются мощные широчайшие мышцы. Затем Нико начал двигаться. Сначала он выходил почти полностью, медленно скользя по чувствительной слизистой, и возвращался обратно. Звук влажного трения плоти стал самым громким в комнате. С каждым толчком Нико задевал простату. Габи застонал в голос, запрокидывая голову назад. Его бедра непроизвольно дергались навстречу, требуя большей глубины, большего давления. Темп начал нарастать. Гравитация играла на стороне Нико — он вколачивался в Габи сверху вниз, используя свой вес. Кожа покрылась испариной, грудные клетки влажно скользили друг о друга. Шлепки таза о бедра слились в единый, быстрый ритм. Химия процесса брала свое. Габи потерял связь с пространством. Существовал только этот тяжелый, безжалостный ритм, вспарывающий его изнутри. Его пальцы ног судорожно сжались, сминая простыню. Нико завел руку под поясницу Габи, приподнимая его таз, меняя угол проникновения. Теперь каждый толчок приходился точно в центр нервного узла. — Mais… Николас, porrа… глубже… — голос Габи сорвался на бессвязный шепот. Нико чувствовал, как внутри Габи всё сжимается в тугой, раскаленный узел. Сопротивление тканей стало почти непреодолимым, каждый толчок требовал усилия, словно он продирался сквозь живой, пульсирующий шелк. Он прижал ладони Габи к подушке по обе стороны от его головы, переплетая их пальцы, и навалился всем весом, лишая малейшей возможности отстраниться. Страсть и пот сделали их кожу скользкой; грудь Нико при каждом движении терлась о соски Габи, заставляя того выгибаться дугой и ловить ртом воздух. Темп стал изнуряющим. Нико больше не заботился о плавности — он двигался мощно, вколачивая себя в Габи до самого основания, чувствуя, как его тазовые кости с глухим стуком сталкиваются с ягодицами парня. В паху Габи разливался нестерпимый, лихорадочный жар. Каждое попадание в простату отзывалось вспышкой где-то за глазными яблоками, заставляя зрачки расширяться до краев радужки. Его член, зажатый между их животами, был влажным и напряженным до предела, головка терлась о жесткие волосы на лобке Нико, и это двойное стимулирование выжигало последние остатки сознания. Габи захлебывался собственными стонами, его голос окончательно сорвался на хриплый шепот. Он чувствовал, как мышцы пресса сводит мелкой дрожью, а внизу живота начинает зарождаться та самая пульсация, которую невозможно остановить. — Николас… я сейчас… — Габи зажмурился, его голова металась по подушке, а по лицу стекали капли пота, смешиваясь со слезами, выступившими от остроты ощущений. Нико не ответил, лишь сжал его челюсть одной рукой, заставляя открыть глаза и смотреть прямо на него. Он хотел видеть этот момент капитуляции. Хюлькенберг сам был на грани; кровь в его жилах превратилась в жидкий свинец, сердце ударялось о ребра с тяжелым, металлическим ритмом. Он сделал еще несколько резких, коротких выпадов, почти полностью выходя и возвращаясь обратно с такой силой, что кровать жалобно скрипнула под их общим весом. В этот момент внутри Габи что-то окончательно надломилось. Оргазм обрушился на него не вспышкой, а затяжным, изнурительным спазмом. Мышцы его ануса начали непроизвольно, судорожно сокращаться, обхватывая член Нико с такой силой, что у того потемнело в глазах. — Gott, Габи… — выдохнул Нико на немецком, его контроль трещал по швам. Габи вскрикнул, его тело задеревенело, пальцы ног свело судорогой, а по животу Нико брызнули первые горячие капли эякулята. Он изливался долго, толчками, чувствуя, как каждая клетка его организма разряжается после гоночного стресса. Вид Габи, потерявшего контроль, стал для Нико финальным триггером. Он зарычал, вжимаясь в Габи в последний раз, и замер, когда его собственное тело содрогнулось в мощной разрядке. Семенная жидкость толчками ударила в стенки презерватива. Нико дрожал, крепко прижимая Габи к себе, пока последние отголоски оргазма волнами расходились по их телам. Тяжесть Нико теперь ощущалась иначе — не как подавляющая сила, а как надежный, гравитационный якорь. Его влажная грудь тяжело вздымалась, терлась о грудь Габи, оставляя на коже липкие следы пота. В тишине номера, нарушаемой лишь монотонным гудением кондиционера, их прерывистое дыхание постепенно синхронизировалось. Сердце Хюлькенберга колотилось о ребра гонщика с такой силой, словно пыталось проломить грудную клетку. Габи лежал с закрытыми глазами, его руки слабо покоились на широкой спине Нико. Напряжение, которое копилось в нем весь уик-энд, испарилось, оставив после себя лишь приятную, ватную пустоту и тяжесть в мышцах. Нико медленно приподнялся на локтях, перенося вес, и плавно потянул таз назад, выходя из него с влажным, характерным звуком. Нико аккуратно снял презерватив, завязал его и отбросил в сторону. Он дотянулся до пачки бумажных салфеток на прикроватной тумбочке. Габи приоткрыл глаза, наблюдая за его движениями сквозь пелену накатившей усталости. Мужчина заботливо, без лишней суеты вытер испарину со лба Габи, а затем убрал вязкие следы семени с их животов. Прикосновение сухой бумаги к раздраженной после оргазма коже вызывало легкую дрожь, заставляя гонщика тихо выдохнуть. Холод Сингапурского люкса наконец-то начал пробирать до костей. Нико лег рядом, стягивая край толстого гостиничного одеяла и накрывая им обоих по самые плечи. Он притянул Габи к себе, укладывая его голову на свое плечо, так, чтобы парень оказался в коконе из чужого тепла и тяжелой ткани. Пальцы Нико вновь машинально зарылись в спутанные, влажные кудри на затылке гонщика, мягко поглаживая кожу. — Синхронизация восстановлена, — голос Нико звучал глухо и хрипло, вибрируя прямо под ухом Габи. Он поцеловал парня в макушку. — Schlaf gut, mein Herz. Гонщик слабо улыбнулся, утыкаясь носом в основание шеи мужчины. Слепые повороты и бетонные стены Марина-Бэй окончательно стерлись из памяти, уступив место тяжелой, тягучей дремоте. Нервная система, получив колоссальную разрядку, стремительно отключала сознание. — Твой код идеален, — пробормотал Габи, чувствуя, как отяжелели веки и онемели конечности. — Оставь серверы в покое до утра. Нико лишь крепче прижал его к себе, поцеловав в горячий висок. Он перевел взгляд на ноутбука на столике, но даже не подумал встать. В эту ночь больше не было ни перегрузок, ни дедлайнов. Была только осязаемая реальность, в которой они оба были друг у друга. Габи уснул через несколько минут, его дыхание выровнялось, а Нико продолжал слушать этот спокойный ритм, пока сам не провалился в глубокий сон.

***

Если серое Монако стало для него эмоциональным дном, то сумасшедшая Бразилия обернулась абсолютной вершиной мира. Легендарный Интерлагос тонул в тропическом дожде и первобытном безумии толпы. Трибуны ревели с такой оглушающей силой, что звуковые волны пробивали даже углепластик шлема, закладывая уши. В этот день Габи, подгоняемый энергией трибун, выжал из своей машины всё, что в принципе не предусматривали законы физики на мокрой трассе. Его домашняя гонка. Итог — невероятное, фантастическое второе место! Подиум в дебютном сезоне на родной земле перед сотнями тысяч соотечественников! Он прошел через обязательную процедуру награждения как в тяжелом, счастливом трансе. Гремели гимны, блестели слезы на небритых лицах механиков, кубок обжигал ладони своей приятной тяжестью, а литры холодного сладкого шампанского заливали глаза, затекая за шиворот и пропитывая белье. Он сбежал от назойливой прессы при первой же удачной возможности. Бесцеремонно растолкав суетливых PR-менеджеров, он бросился бежать по узким, залитым дождем улочкам паддока. Тяжелые гоночные ботинки скользили по мокрому асфальту, огнеупорный комбинезон промок насквозь, липкая ткань тяжело облепила тело, но Габи совершенно не чувствовал земной гравитации. Он буквально летел. Он ворвался в свою личную комнату отдыха в моторхоуме, даже не утруждая себя нажатием на ручку — просто с размаху впечатавшись плечом в пластиковую дверь, распахивая ее настежь. Нико стоял прямо посреди комнаты. Он только что досмотрел трансляцию церемонии по небольшому настенному телевизору и как раз оборачивался на грохот открываемой двери. Габи, не сбавляя скорости, с разбега буквально протаранил Нико, мощным прыжком повисая на нем. Нико глухо крякнул от неожиданности удара, сильно пошатнулся назад, но чудом устоял на ногах, рефлекторно подхватывая своего сумасшедшего гонщика под мокрые бедра, в то время как Габи намертво обвил его талию ногами, стискивая как тисками. — Мы сделали это! Нико, черт возьми, мы сделали это! — Габи срывал голос, крича прямо ему в лицо, не в силах сдержать распирающие грудь эмоции. Он схватил Нико за лицо ладонями, липкими от сладкого алкоголя и пота, и начал хаотично покрывать его лоб, щеки и нос беспорядочными, горячими поцелуями. — Eu te amo... eu te amo tanto. В порыве искрящегося, детского восторга Габи больно прикусил нижнюю губу Нико, тут же извиняясь и слизывая выступившую каплю солоноватой влаги. Грязный огнеупорный костюм гонщика, насквозь пропитанный бразильским дождем, бензином и дорогим шампанским, безжалостно терся о грудь Нико, навсегда пачкая его идеально чистую, дорогую белую рубашку, оставляя на ней безобразные желтоватые разводы. Но Нико лишь рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову назад, легко кружа Габи по тесному пространству комнаты. — Боже правый, Габриэль, — с трудом выдохнул Нико, когда они наконец остановились, оба тяжело дыша от переизбытка кислорода. Он провел большим пальцем по мокрой от дождя и слез щеке парня, стирая липкие капли. — Ты пахнешь так, словно всю ночь провалялся на полу в самом дешевом баре Сан-Паулу. Габи счастливо зажмурился, его глаза сияли так невыносимо ярко, что их света хватило бы, чтобы осветить весь вечерний город. Он наклонился, с силой упираясь своим лбом в лоб Нико. — Просто заткнись и поцелуй меня, Николас. Por favor. Я сделал это. Я стоял на этом чертовом подиуме. И Нико не нужно было просить дважды. Едкий, химический вкус спонсорского шампанского смешался на их губах с соленым вкусом слез радости. — Ich bin so stolz auf dich, — прорычал Нико ему в губы, прежде чем углубить поцелуй, властно сминая рот Габи. Это был их личный, общий триумф. Победа, которую они выковали вместе, шаг за шагом проходя через унизительные панические атаки, разбитые в хлам машины и изматывающие бессонные ночи. Нико крепко держал в своих руках не просто перспективного гонщика Формулы-1. Он держал свой собственный, пульсирующий теплом центр вселенной.

***

Высокогорные швейцарские Альпы встретили их звенящей морозной тишиной и безжалостным, ослепительным солнцем. Свет отражался от миллионов ледяных кристаллов нетронутого, хрустящего снега с такой агрессивной яркостью, что резал глаза даже сквозь самую плотную тонировку широких горнолыжных масок. После душных моторхоумов и запаха жженой резины этот разреженный, ледяной воздух обжигал носоглотку при каждом глубоком вдохе. Габи до рези в суставах напряженно стоял на самой вершине небольшого, пологого учебного склона. На нем была объемная ярко-красная горнолыжная куртка, из-за плотной, жесткой мембранной ткани которой он казался сам себе вдвое шире и совершенно неповоротливым. Его ноги, намертво зажатые в тяжелые пластиковые ботинки, болезненно сдавливающие икры, то и дело предательски разъезжались на утреннем жестком насте. Длинные, непривычные лыжи постоянно перекрещивались, лишая равновесия и грозя в любую секунду повалить его лицом в снег. Он изо всех сил опирался на алюминиевые палки, чувствуя себя испуганным, нелепым пингвином, которого по чьей-то злой шутке выкинули на середину огромной льдины. — Você é louco! Нико, ты безумец! — в настоящей панике выкрикнул Габи, с расширенными зрачками глядя на пологий спуск, который из-за полного отсутствия опыта казался ему смертельно опасной, отвесной скалой. Острый морозный воздух царапал легкие при каждом сбивчивом вдохе, превращая слова в густые облачка пара. — Как мы вообще здесь оказались?! Ты что, реально сидел и смотрел то дурацкое интервью в Монце, где я журналисту ляпнул чисто ради красного словца, что всю жизнь мечтал научиться кататься на лыжах, но бразильцы и снег — это вещи несовместимые?! Нико, одетый в элегантный, матово-черный лыжный костюм, идеально подчеркивающий ширину его плеч, плавно, почти бесшумно подъехал к нему сзади. На коварном, скользком снегу он держался с той же хищной, расслабленной уверенностью, с какой Габи сидел в тесном углепластиковом кокпите своего болида. Он не стал ничего отвечать вслух, не стал насмехаться над паникой партнера. Только мягко, согревающе улыбнулся, пряча хитрый, полный обожания прищур за широкой зеркальной линзой своей маски. Разумеется, он смотрел. Он методично и внимательно отсматривал все его пресс-конференции, глупые интервью и ролики для соцсетей, запоминая каждую вскользь брошенную мечту. Нико скользнул вплотную, уверенно прижимаясь со спины. Его широкие лыжи встали точно по бокам от неспокойных лыж Габи, создавая своеобразный надежный барьер, живой каркас безопасности, не дающий парню разъехаться ногами в стороны. Он медленно опустил свои большие руки в плотных теплых перчатках поверх дрожащих рук Габи, судорожно сжимающих рукоятки палок. Его широкая, горячая грудь плотно прижалась к спине парня через все слои высокотехнологичной ткани, делясь своим непоколебимым спокойствием. — Расслабь колени, Габи, не блокируй суставы, — голос Нико, прозвучавший у самого уха из-за сдвинутого защитного воротника, был глубоким, низким и гипнотически спокойным. Эта звуковая вибрация прокатилась вдоль позвоночника Габи, заземляя лучше любых слов. — Ты сейчас напряжен так, словно проглотил лом. Просто выдохни. Чуть согни ноги, чтобы пружинить. И подай корпус немного вперед, обопрись на меня. — Meu Deus, я точно убьюсь на первом же гребаном метре, — обреченно простонал Бортолето, зажмурившись под своей маской, но послушно согнул неподатливые колени. В ту же секунду он почувствовал, как крепкие, сильные бедра Нико подхватывают это движение, надежно поддерживая его сзади, не давая завалиться на спину. Эта тактильная близость работала надежнее любых пятиточечных ремней безопасности. — Не убьешься. Я держу тебя. Просто доверяй мне так же, как доверяешь своей машине, — ровно произнес Нико, и его дыхание согрело заледеневшую щеку Габи. — Я ни за что не дам тебе покалечиться. Готов? Поехали. Нико мягко, используя лишь собственный вес и безупречный баланс, подтолкнул их обоих вперед. Они начали скользить вниз по склону. Сначала очень медленно, с громким, ритмичным скрипучим звуком разрезая острыми кантами жесткий утренний наст. Габи рефлекторно затаил дыхание, его пульс тяжело заухал в висках от выброса адреналина, но железная, непоколебимая хватка Нико на его талии не давала запаниковать окончательно. Уклон плавно увеличился, скорость возросла. Ледяной горный ветер хлестко ударил в лицо, забираясь под воротник. И вдруг сковывающий страх выветрился из легких, полностью уступая место дикому, звенящему восторгу. Это ощущение полета было совершенно не похоже на чудовищные боковые перегрузки в Формуле-1. Здесь не пахло жженым топливом, не ревел мотор — был только долгий протяжный свист ветра в ушах и надежное тепло чужого тела прямо за спиной. — Я лечу-у-у! Céus, я реально лечу! — во всё горло, перекрикивая свист ветра, завопил Габи на весь заснеженный склон, широко, по-детски искренне улыбаясь навстречу плотному потоку морозного воздуха. Но на очередном плавном вираже он, опьяненный этим новым чувством свободы, слишком резко дернул левым плечом, нарушая с трудом найденный баланс. Центр тяжести предательски сместился, лыжи перекрестились, издав мерзкий пластиковый скрежет, и Габи неумолимо полетел в сторону. Нико, пытаясь удержать его за плотную ткань куртки и выровнять траекторию, сам не устоял на ногах из-за резкого, непредсказуемого рывка. Они вдвоем, в огромном облаке поднятой колючей снежной пыли, смешавшись в хаотичную кучу рук, ног и скользкой экипировки, кубарем покатились в мягкий, пушистый нетронутый сугроб на самой обочине трассы. Снег забивался за шиворот, обжигая разгоряченную шею. Они тяжело остановились, глубоко зарывшись в рыхлом снегу. Отстрелившие крепления лыж сработали штатно, спасая лодыжки, а алюминиевые палки разлетелись в разные стороны, криво торча из сугробов. На пару долгих секунд над склоном повисла мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь их сбитым, хриплым дыханием. А потом Габи разразился невероятно громким, заразительным и совершенно искренним смехом, от которого затряслись плечи. Он лежал на спине, провалившись в мягкий снег, раскинув руки в стороны, словно делал снежного ангела. Нико нависал прямо над ним, опираясь на руки, весь с ног до головы нелепо облепленный белыми хлопьями. — Отличный полет, первый номер, если хотел помиловаться, можно было это сделать и в более удобном месте, — усмехнулся Нико, тяжело сглатывая холодный воздух и глядя на смеющегося парня сверху вниз. Габи потянулся вверх. Его руки в толстых перчатках неуклюже, но решительно сдвинули вверх широкую зеркальную маску с лица Нико, открывая его улыбающиеся глаза, а затем он так же быстро стянул маску и плотный флисовый снуд со своего лица, обнажая разгоряченную кожу. С силой потянув мужчину за воротник заснеженной куртки, он притянул его к себе. Они целовались прямо там, проваливаясь глубже в сугроб. Их губы, посиневшие и обветренные от мороза, быстро согревались от жадного, влажного трения друг об друга. Острые кристаллы снега таяли на их раскрасневшихся, горящих щеках, превращаясь в теплые капли воды, стекающие за воротник. В этом долгом, глубоком поцелуе смешались остаточный адреналин от падения, обжигающий холод швейцарской зимы и то невероятное, пульсирующее тепло их тел, которое не способна остудить ни одна метель. Вечером ритм их жизни замедлился до тягучей, ленивой патоки. Они сидели в просторной гостиной арендованного деревянного шале, переодевшись во всё мягкое и домашнее. На низком столике стыли две кружки с горячим пряным чаем. В каменном камине уютно, с приятным треском лопались смолистые поленья, распространяя по теплой комнате густой, умиротворяющий запах хвои, корицы и легкого дыма. За огромными панорамными окнами глухо выла бушевавшая метель, швыряя снежную крупу в стекло и полностью скрывая горные пики в непроглядной ночной темноте. Эта буря снаружи лишь подчеркивала их полнейшую безопасность внутри. Габи сидел прямо на пушистом ковре с длинным ворсом, расслабленно прислонившись уставшей спиной к основанию кожаного дивана. На нем был безразмерный, уютный светлый свитер крупной вязки, мягко сползающий с одного острого плеча. Его ноги, немилосердно гудящие и ноющие после трех часов бесконечных падений и кувырканий в снегу, устало покоились на коленях Нико. Мужчина методично, с привычной, въевшейся в подкорку бережной заботой растирал его озябшие ступни прямо через толстые шерстяные носки. Сильные пальцы Нико с выверенным нажимом проходились по своду стопы, разгоняя застоявшуюся кровь и возвращая сведенным мышцам приятную, покалывающую чувствительность. Бортолето молча, с полуприкрытыми от удовольствия глазами, смотрел на точеный профиль Нико, который был мягко подсвечен дрожащим оранжевым светом пламени из камина. Он наблюдал за тем, как сосредоточенно и серьезно хмурятся светлые брови мужчины, когда тот находит очередную напряженную точку на стопе и аккуратно разминает ее большими пальцами. Внутри грудной клетки Габи медленно, как тот самый горячий чай, разливалось глубокое, непоколебимое осознание правильности происходящего. Этот прошедший год был по-настоящему безумным. Он с оглушительным грохотом падал на самое дно турнирной таблицы, выслушивал критику и с кровью пробивался на подиумы. Но самое главное, самое важное достижение всей его жизни не пылилось в стеклянном шкафу с гоночными кубками. Оно сидело прямо сейчас перед ним, согревая его замерзшие ноги своими надежными руками. С этим рассудительным, сильным мужчиной он был готов войти в любой, даже самый тяжелый и непредсказуемый новый сезон. С ним он был готов отправиться хоть на край света, хоть за пределы любой существующей гоночной трассы. Габи лениво потянулся вперед, кладя свою теплую ладонь поверх руки Нико, мягко останавливая массаж, и переплетая их пальцы. Потому что пока Николас Хюлькенберг держал его в своих руках, Габи точно знал одну простую, железобетонную истину: даже если он оступится на самом крутом вираже, эти руки больше никогда не дадут ему упасть.