Путь к свободе

      В замке Аберлин Рождество никогда не приходило внезапно, оно подкрадывалось медленно, как старая сказка, которую знаешь наизусть, но всё равно ждёшь с замиранием сердца, даже если это самая холодная и жуткая семья, даже если летом замок был окутан зловещим туманом, а в повседневной рутине – излишний шум, даже детский, пресекался. Каменные стены впитывали зимний холод, но внутри было тепло: от сотен свечей, от треска каминов и от тихого предвкушения праздника, которое витало в каждом коридоре. Удивительно, правда? Но хотя бы раз в год... Должно случаться чудо и располагающаяся к нему атмосфера?       Украшения начинались ещё у главных ворот. Над аркой висел венок из еловых ветвей, переплетённых серебряной нитью, а магические огни мягко мерцали, будто звёзды, пойманные сачком и ловко размещенные в бутылке. Внутри замка слуги суетились с самого утра: натягивали гирлянды, развешивали флаги с гербом Пэксли, расставляли канделябры. Большой зал преображался медленно, но неумолимо, пока в самом его центре не появилась высокая ель — почти касающаяся сводов потолка. Её украшали хрупкие стеклянные шары, кристаллы «льда» и тонкие цепочки света, которые переливались при каждом движении воздуха или лёгком сквозняке, витающиго по замку.       Эймон Пэксли наблюдал за этим с верхней галереи. В свои не самые большие годы –он уже держался так, как от него ожидали: спина прямая, руки аккуратно сложены, взгляд спокойный и внимательный. Старцы часто говорили, что в нём, на радость, рано проснулась серьёзность, будто он родился не ребёнком, а будущим Герцогом. Эймон слушал, кивал, учился – и почти никогда не спорил. Но сегодня, в этот особенный вечер, даже его сдержанность слегка трескалась по краям, как нежные и тонкие стеночки Фарфора Кадия — Эймон!       Знакомый голос прозвучал резко и чуть сердито. Госсен выскочил из-за колонны, на ходу поправляя тёплый плащ. Ему было шесть, и он выглядел младше своего возраста: худой, с вечно нахмуренными бровями и взглядом, в котором всегда прятался вызов. Госсен не любил тишину библиотек, длинные речи старцев и особенно — когда Эймона уводили учиться, оставляя его одного. пускай Госсен и не самый младший ребенок, не так давно появился младший брат, но... Что с него взять? А средние, в их семье, не очень жаловали темноволосого сорванца. — Ты опять стоишь, как статуя, — буркнул он, подойдя ближе. — Рождество вообще-то. Эймон повернулся и, убедившись, что их никто не слышит, позволил себе улыбку. Тихую, предназначенную только для брата. — Я смотрю, чтобы всё было готово, — ответил он. — Ты же знаешь, старцы будут недовольны, если что-то пойдёт не так. — Они всегда недовольны, — фыркнул Госсен. — Особенно тобой. Всё «учи», «запоминай», «будь достойным». Как будто ты не живой, какой-нибудь безвольный демон из Бездны!       Внизу слуга осторожно нёс поднос с бокалами, стараясь не задеть подарки у елки, когда необходимо было её обойти, подходя из раза в раз к огромному столу куда уместилась бы не только половина замка Пэксли, но и все в округе. Да только простолюдинов род Пэксли не жаловал. Считали себя выше и важнее других. Госсен проследил за ним взглядом и вдруг прищурился. — Смотри, — прошептал он, и в его голосе мелькнуло озорство.       Он незаметно дёрнул за тонкую нитку, спрятанную среди украшений, которую привязал и потянул по лестнице вверх, пока другие были заняты украшением комнаты детей и коридоров. Лента сорвалась и мягко слетела прямо на плечо слуги, а вслед за этой лентой - один из шариков, благо упавший на картонный подарок и не разбилась. Тот вздрогнул, едва не уронив поднос, а потом растерянно огляделся. Несколько детей прыснули со смеху. Эймон прикрыл рот ладонью, стараясь выглядеть серьёзным, но глаза его смеялись. — Госсен… — тихо сказал он. — Если тебя поймают… — Пусть попробуют, — ответил младший брат, скрестив руки. — Ты же всё равно меня защитишь, правда-правда? В этих словах не было сомнения — только уверенность. Эймон повернул голову к младшему и положил руку ему на плечо. — Я всегда буду тебя защищать, — сказал он спокойно. — Но не делай слишком заметно, хорошо? Госсен на мгновение смутился, отвёл взгляд. Его любовь к брату была не такой яркой, не такой открытой, даже в далёком будущем оона пряталась за хмуростью и колкими словами. — Просто… — пробормотал он. — Я не люблю, когда тебя забирают. Ты становишься другим. Я знаю, что ты тоже любишь играть или просто сидеть в тишине, а они не дают.. Эймон замолчал. Он знал, о чём говорит Госсен. Знал, как тяжело иногда быть «правильным». — Это не навсегда, — наконец сказал он. — Когда мы вырастем, всё изменится. Ты будешь свободным. И я тоже. Госсен поднял на него глаза — серьёзные, почти взрослые. — А я вот все ещё хочу быть как ты, — тихо сказал он. — Только… чтобы мне никто не приказывал. И быть тебе равным. Эймон улыбнулся чуть шире, чем обычно. — Тогда стань лучше меня, — ответил он. — Я буду рад.       В этот момент колокольчики возвестили наступление Рождества, что пора собираться за семейным столом. Магические огни вспыхнули ярче, ёлка засияла золотым светом, а в зале раздались голоса Отца и Матери, требовательно нагоняя детей вниз. Эймон взял Госсена за руку — крепко, уверенно, как будто обещая целый мир.       За окнами медленно падал снег, укрывая замок белым покрывалом, от чего он хоть немного, но не казался таким жутким. А внутри, среди свечей илёгких шалостей, два брата Пэксли встречали Рождество — каждый со своими мыслями, но с одним общим чувством: они были вместе, и этого было достаточно.

***

      Замок Аберлин опустел не сразу. Сначала из его залов ушёл голоса торопливых слуг, потом — суета, затем исчезли сами люди. Остались только шаги, отдающиеся эхом, и холод, который больше не пытались скрыть свечами.       Эймон Пэксли стоял у высокого окна герцогской залы и смотрел, как медленно падает снег. Он стал выше, строже, тише. Титул герцога лёг на его плечи не как украшение — как тяжёлый доспех. В нём больше не было той детской сдержанности, за которой пряталась мягкость; теперь сдержанность стала необходимостью. Его имя произносили с почтением, его решения — обсуждали шёпотом, а его одиночество — принимали как должное. Самым тяжёлым из этих решений было изгнание Госсена. Не приговор. Не ненависть. Свобода, вырванная силой.       Госсен не просил объяснений. Он стоял в том же зале, где когда-то они смеялись над слугами, и смотрел на брата с тем самым выражением — хмурым, упрямым, но уже не детским. Он вырос другим: резким, прямым, не терпящим цепей. Старейшины видели в нём угрозу порядку и семейным устоям, выстроенными не одно поколение. Слуги видели повод для слухов. Сам Эймон — слишком большую собственную слабость. — Если ты останешься, — сказал тогда Эймон, не поднимая голоса, — то должен следовать правилам дома. Прекратить свои шалости, молодой человек, и работать на благо семьи. — Значит, ты выбрал их, — ответил Госсен. Это было несправедливо. И всё же — неизбежно. Госсен ушёл в ночь того дня, как Эймон прогнал его после несданного экзамена. Без крика, без прощаний. Только снег под ногами и глухой стук закрывшихся ворот. Эймон не смотрел вслед. Герцог не имеет права.                   Но годы сделали своё дело.       Госсен прошёл через холодные дороги, наёмные отряды Империи, чужие города. Его свобода была настоящей и тяжёлой. Он научился выживать, доверять немногим и ненавидеть слова «долг» и «род». Но имя Эймона он носил в себе, как старый шрам... не болящий, но заметный.       Эймон же правил домом и прилегающими к роду землям. Справедливо. Холодно. Одиноко. Он сокращал двор, распускал старые советы, разгонял слуг, закрывал залы, где когда-то звучала музыка. Замок пустел вместе с ним. Иногда, проходя мимо библиотеки, он ловил себя на мысли, что ждёт: вот сейчас из-за угла выйдет маленький Госсен, нахмуренный, ворчащий на стариков, но живой. Снова упросит поиграть с ним хотя бы минуту. И с годами Эймон понял, что те минуты – единственное, что дало ему сил нести свой долг и тот приговор младшему. Он знал, что те моменты – самое счастливое, что у него было. Даже шрам на щеке был не клеймом плохого поведения Госсена, а хотя бы малым воспоминанием об дорогом члене семьи. Но коридоры молчали.       В тот Рождественский вечер в Аберлине горели всего несколько залов. Одна ёлка — скромная, без роскоши. Несколько свечей. Треск камина. Герцог праздновал не потому, что хотел, а потому что должен был – хотя бы формально, если к нему придут с визитом другие люди из их магического мира. Просить помощи или перемирия.. Все это стало не важно, когда кости пробирает холодом, во все таком же холодном замке, что пробирался в самое сердце.. Ещё год... Год, наверное, такого одиночества на столь тёплые праздники – охолодеет окончательно. Хотя они и поговорили с Госсеном, действовали вместе, ища ответы и методы борьбы с меткой, переданной младшему Валентиной, но теплоту общение не хранило. Но Эймон рад.. Рад, что его брат вырос, что свободен, а он... Был рожден, чтобы жертвовать всем собой ради его благополучия.       Когда двери открылись, Эймон сначала подумал, что ему почудилось. Госсен стоял на пороге — выше, чем недавно играла его фантазия, либо самая сокровенная мечта, шире в плечах, с усталым взглядом и тем же самым выражением лица. Хмурым. Упрямым. Родным. И — Если что – я не пришёл просить прощения, — сказал он первым. Эймон медленно выдохнул. — Я и не ждал.       Они долго молчали. Слишком много слов скопилось за годы, чтобы выбрать правильные. Их было некогда сказать, когда они странствовали вместе, мысли были заняты проклятой меткой, а сейчас... В конце концов Эймон сделал шаг вперёд — не как герцог, а как брат. — Я изгнал тебя, чтобы ты был свободен, — сказал он тихо. — И ненавидел себя за это каждый день. Хотя всегда знал, что это было правильно. Госсен усмехнулся — криво, но без злости. — Я ушёл, чтобы не стать таким же занудой, как вот старший брат, который так просто сдался и слушал Стариков. И понял, что всё это время ты нёс цепи вместо меня. Нет, не так... Скованный руками и ногами с рождения – ты взял и мои, отпуская. Они сели у камина. Без титулов. Без обвинений. В полупустом замке, где каждый звук был слышен слишком ясно. Ёлка тихо мерцала, снег за окнами падал так же, как много лет назад. — Знаешь, ты стал таким, каким я тебя представлял Герцогом, — сказал Госсен после паузы. — Сильным. Но ты заплатил за это слишком много... И мне жаль, что я понял многое слишком поздно. Что ты всегда делал все ради меня. Не ради себя, не ради семьи... Ради меня. Эймон посмотрел на брата — и впервые за долгие годы позволил себе не быть идеальным. Улыбнуться опечалено, но ощущая, что плащ теперь не кажется таким тяжёлым, а сердце наконец потеряло груз не одного дня. — А ты стал свободным, — ответил он. — Именно таким, каким должен был.

***

      Они встретили Рождество без пышности, без двора, без старцев. В замке, где осталось только то, что действительно имело значение. Два брата. Огонь. Тишина.                   И, наконец, понимание.