Чистый лист и ты

Мартин Эдвардс ненавидел две вещи на свете: когда кто-то трогал его объективы без спроса и когда Ким Джухун говорил «нет». С первой проблемой он справлялся просто — закрывал сумку на замок с биометрическим ключом. Со второй всё было сложнее. Потому что Джухун говорил «нет» постоянно, с таким видом, будто отказывать Мартину было его личной религией. — Ну пожалуйста, — Мартин откинулся на спинку стула, закинув ноги на пуф напротив. Кофейня на третьем этаже старого здания в Хонгде пахла обжаренными зёрнами и чужими мечтами. — Дашь посмотреть хотя бы один? Один чёртов набросок? Я не буду его фотографировать, я просто посмотрю. Джухун сидел напротив, уткнувшись в телефон, и делал вид, что его здесь нет. На нём была чёрная толстовка с оторванным ярлыком, джинсы с потёртостями и совершенно нечитаемое выражение лица. Мартин знал его два года и всё ещё не мог понять, когда этот парень шутит, а когда серьёзно готов ударить. — Ты говоришь каждый раз одно и то же, — пробормотал Джухун, не поднимая головы. — С каких пор «просто посмотрю» у тебя означает «сфоткаю и выложу в инстаграм с подписью "мой любимый художник"»? — Потому что ты мой любимый художник. — Иди нахрен. Мартин улыбнулся. Широко, нагло, с ямочками на щеках, которые, как он знал, бесили Джухуна сильнее всего. — Ну правда, Джу. Всего один эскиз. Ты же рисуешь каждый день, что тебе стоит? — Тебе не стоит ничего. Потому что ты не умеешь останавливаться на одном эскизе. Джухун наконец поднял взгляд. Тёмные глаза, длинная чёлка, которая вечно лезла в лицо, и губы, пухлые, которые сейчас сжатые в тонкую линию. Мартин поймал себя на мысли, что ему нравится этот взгляд. Не потому, что Джухун красивый (хотя да, это тоже), а потому, что в этом взгляде была честность. Не театральная, не постановочная. Просто «отвали» с полной гарантией. Вот за что я его и люблю, чёрт возьми. — Ты нарисовал меня, — сказал Мартин вместо того, чтобы подумать. Джухун замер. — Что? — Ты нарисовал меня. В прошлом месяце. Тот набросок на салфетке, когда мы сидели в баре. Ты думал, я не заметил, но я заметил. Я всегда замечаю, когда ты на меня смотришь. — Я на тебя не смотрю, — слишком быстро ответил Джухун и уставился в окно. — Смотришь. И рисуешь. И это нормально, между прочим. Я не против. Я просто хочу увидеть, как ты меня видишь. Джухун молчал три удара пульса. Мартин отсчитал по своему — ровно три. Потом Джухун встал, схватил свой стакан с остывшим американо и сказал: — Ты невыносим. — Это я знаю. — Никогда не покажу тебе свои рисунки. — Покажешь. — Нет. — Когда-нибудь да. — Когда армагеддон, — бросил Джухун и вышел, даже не прихватив рюкзак, который остался висеть на спинке стула. Мартин посмотрел на рюкзак. Потом на дверь, за которой исчез Джухун. Потом снова на рюкзак. Ну, технически, он сам оставил. А я просто… позабочусь. Он медленно, с чувством собственного достоинства, запустил руку в боковой карман рюкзака. Там лежал пауэрбанк, ключи, зажигалка (хотя Джухун не курил) и… маленький скетчбук в потёртой коричневой обложке. Сердце Мартина сделало кульбит. Он открыл первую страницу. На первой странице был его собственный нос. Нет, честное слово: просто нос. Крупным планом, с лёгкой горбинкой и тенью от правой ноздри. Мартин даже не знал, что у него нос может выглядеть так интересно. Как будто Джухун изучал его лицо под микроскопом и решил, что самая важная деталь — это именно она, эта нелепая горбинка, о которой Мартин никогда не задумывался. — Вот сука, — прошептал он, перелистывая дальше. Вторая страница — рука. Его рука, которая держит кофейную чашку. Мартин узнал кольцо на безымянном пальце (подарок от матери, дешёвая блестящая ерунда, которую он носил по привычке). Джухун нарисовал каждую костяшку, каждую вену на тыльной стороне ладони. Карандашная штриховка была мягкой, но какой-то нервной, как будто он рисовал на пределе. Третья страница — профиль. Мартин в полумраке, подсветка с левой стороны, ресницы отбрасывают тени на скулы. Он таким себя никогда не видел. Красивым — да, его часто называли красивым, и он сам знал свой выигрышный ракурс. Но не драматичным. А здесь был почти библейский герой, который вот-вот совершит ошибку. Мартин пролистал ещё несколько страниц. Руки. Губы. Плечи. Складка на шее, когда он поворачивает голову. Какая-то безумная, одержимая детализация. Он что, постоянно рисует меня? Откуда столько материала? Ответ пришёл сам собой: Джухун смотрел. Всё это время, пока Мартин позировал в студии, пока они пили кофе, пока просто сидели рядом в метро — Джухун впитывал его лицо, как губка, и потом переносил на бумагу. Мартин закрыл скетчбук. Открыл снова. На середине его ждала большая картинка, почти во весь разворот: он спит. На диване в общей студии, с открытым ртом и растрёпанными волосами. Подпись каллиграфическим почерком: «Вот почему я не даю ему свой wi-fi пароль. Храпит, как старый трактор.» Мартин расхохотался. Так громко, что бариста за стойкой обернулась и уставилась на него с тревогой. — Всё нормально, — махнул он рукой. — У меня просто… друг очень талантлив. И очень скоро убьёт меня за то, что я залез в его вещи. Но он не мог остановиться. Он дошёл почти до конца, до страниц, где рисунки становились всё более личными: Мартин, поправляющий волосы перед зеркалом; Мартин, жмурящийся от солнечного света; Мартин, который смотрит прямо на зрителя (то есть на Джухуна) с таким выражением, будто говорит «я знаю, что ты делаешь». И последний разворот. Чистый. Только посередине — одна фраза, написанная дрожащей рукой: «Я влюблён в него, и это полный пиздец». Мартин закрыл скетчбук. Положил обратно в рюкзак. Посидел минуту, глядя в пустоту. Потом достал телефон и набрал в поиске: «как сказать художнику что ты тоже, не нарвавшись на скандал». Интернет предложил 2 миллиона ответов, но ни один не подходил. Джухун вернулся через семь минут, потому что забыл рюкзак. Обычно он так не забывал — он вообще был собранным до зубного скрежета. Но Мартин действовал ему на нервы как наждачная бумага на незажившую царапину. Когда он вошёл в кофейню и увидел Мартина, сидящего идеально неподвижно с самым невинным лицом в мире, его внутренний детектор лжи взорвался сиреной. — Ты лазил в моём рюкзаке. — Нет. — Твои глаза бегают. — У меня аллергия на весну. — На улице октябрь. — На осеннюю аллергию. Джухун схватил рюкзак, вытащил скетчбук и проверил — закладка была на том же месте? Он точно помнил, что оставлял на середине. Но сейчас скетчбук был закрыт и лежал ровно так, как он кладёт его обычно: обложкой вверх, корешком к левой руке. Или нет? — Мартин. — Джухун. — Ты что-то видел? — Я ничего не видел, потому что я вообще не смотрел в твой рюкзак. Ты меня подставляешь плохими фактами. — Ты врёшь хуже, чем мой младший брат, когда разбил мамину вазу. — У тебя нет младшего брата. — Именно поэтому я и понимаю, когда мне врут. Повисла тишина. Джухун стоял, прижимая скетчбук к груди, и чувствовал, как бумага нагревается от его пальцев. А Мартин просто смотрел на него. Спокойно. С этакой тёплой, всё понимающей улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь пол. — Ладно, Джу. Я не буду врать. Я залез.— Сказал Мартин наконец — … — Я виноват. Я знаю, что это свинство. Но ты не представляешь, как меня это бесит — смотреть, как ты рисуешь в своём углу и никогда не даёшь мне даже краем глаза глянуть. Ты рисуешь меня неделями. Я вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я отвлёкся. И сегодня я просто не выдержал. — Ты… — Ты рисуешь красиво. Пиздецки красиво. Я никогда в жизни не думал, что мой нос можно показать в художественной галерее, но ты это сделал. — Мартин наклонился вперёд, понизив голос. — И я не буду извиняться за то, что увидел последнюю страницу. Джухун побелел. Потом покраснел. Потом сделал то, на что способен только человек, загнанный в угол собственными тайнами: он развернулся и выбежал на улицу, едва не сбив с ног какую-то девушку с капучино. — Пак Чимин, извините! — крикнул он на бегу, хотя та вообще не была Пак Чимин, просто мимо проходила. Мартин остался сидеть. Достал телефон и написал в чат с самим собой (потому что обсуждать такое с живыми людьми было страшно): * «1. я мудак 2. я всё испортил 3. но зато теперь точно знаю, что он меня любит 4. что делать, сука?» * Через минуту он добавил пятый пункт: «5) догнать его, конечно же, идиот» Джухун бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу — он свернул в маленький парк между домами, где обычно никто не гулял. Дыхание сбивалось, но не столько от бега, сколько от паники. Он видел. Он всё видел. Тот разворот. Последняя страница. «Я влюблён в него, и это полный пиздец». Джухун остановился под старым клёном, согнулся пополам и выдохнул: — Блядь. Он вспомнил, как писал эти слова три недели назад, в три часа ночи, после того как Мартин обнял его на прощание. Просто обнял — по-дружески, хлопнув по спине. Но Джухун тогда чуть не расплакался. Потому что объятия Мартина пахли мятным шампунем и чем-то горьким, кофейным, и потому что он прижимал его крепче, чем следовало бы. И Джухун сел рисовать. Потому что только когда карандаш касался бумаги, его голос внутри замолкал и не повторял бесконечно: «ты не его уровня, ты просто друг, ты никто». Он рисовал Мартина улыбающимся. Спящим. Злым. Сосредоточенным на камере. И постепенно осознал, что за два года набралось больше семидесяти набросков. Семьдесят портретов одного человека. Это уже не было «просто рисую для себя». Он прислонился спиной к стволу клёна, закрыл глаза и попытался придумать план. План А: отрицать всё. Сказать, что это строчки из песни, которую он сочиняет. План Б: ударить Мартина, чтобы тот забыл. План В: умереть на месте. Вариант В казался самым реалистичным. — Джухун! — донеслось откуда-то слева. Он нашёл меня. Как он нашёл меня в чёртовом парке, где никто никогда не ходит? — Джу, выходи, я знаю, что ты здесь. Я вижу твои следы на земле, ты ходишь, как слон, честное слово. Джухун выругался шёпотом на трёх языках (корейский, английский и пара слов по-японски, которые он выучил ради дорамы). — Чё ты хочешь, Мартин? — крикнул он в ответ. — Пришёл добить меня? — Нет! Я пришёл сказать, что… бля, это сложно. — Не надо ничего говорить. Всё, что ты видел, — это не мои настоящие чувства. Это был… художественный эксперимент. Я изучал тему навязчивой привязанности. Для диссертации. — Ты учишься на художника, у вас нет диссертаций на первом курсе. — Для курсовой. — Это не сработает. Джухун услышал шаги. Сухие листья хрустели под кроссовками — Мартин приближался, не скрываясь. Он вышел из-за кустов, и Джухун увидел его всего — раскрасневшегося, с прилипшими ко лбу волосами, в той самой куртке-бомбере, которую Джухун рисовал неделю назад в трёх разных ракурсах. — Слушай, — начал Мартин, остановившись в двух шагах. — Давай по-взрослому. Без этого всего. — Он сделал рукой неопределённый жест, обводя и парк, и Джухуна, и весь воздух между ними. — Ты меня любишь? Джухун молчал. — Я чётко прочитал последнюю страницу, написанную твоим почерком. Вопрос не в «что ты написал», а в «что ты чувствуешь на самом деле». Потому что я тоже кое-что написал бы на последней странице своего скетчбука, если бы у меня был скетчбук и я умел рисовать. — У тебя нет скетчбука, потому что ты фотографируешь, а не рисуешь, — механически ответил Джухун, пытаясь выиграть время. — Да плевать. Суть не в этом. — А в чём? — В том, что я тоже тебя люблю, болван ты бездарный. Джухун замер. Мир вокруг перестал существовать. Клён, листья, холодный октябрьский ветер — всё сжалось в точку размером с зрачок Мартина. А Мартин просто стоял, смотрел прямо на него и, кажется, сам не верил в то, что сказал. — Ты… шутишь? — выдохнул Джухун. — А я похож на того, кто шутит про такую херню? Он не был похож. Лицо Мартина сделалось серьёзным — не тем серьёзным, которое он надевал на съёмках, когда говорил моделям «не дышите». А другим. Уязвимым. Почти испуганным. — Я тоже считал, что это просто дружба, — сказал Мартин тише. — Но потом заметил, что все мои лучшие фотографии — это ты. Что я настраиваю свет не для клиентов, а для того, чтобы посмотреть, как он падает на твою шею. Что без тебя кофе в «Пауле» невкусный, даже если они кладут туда свои придурковатые сиропы. И когда я увидел твой рисунок… — Он запнулся, провёл ладонью по лицу. — Короче, понял, что мы оба дибилы, которые полгода ходили вокруг да около вместо того, чтобы просто поговорить. Джухун открыл рот. Закрыл. Ни один из заранее заготовленных планов не работал. — Я нарисовал тебя семьдесят три раза, — выпалил он наконец. — За два года. Семьдесят три портрета. И все они в моей комнате под кроватью, потому что если бы я повесил их на стену, моя мама подумала бы, что я преследую знаменитость. — Семьдесят три, — повторил Мартин, и уголки его губ поползли вверх. — А я сохранил триста сорок две твои фотографии. И это только на телефоне. — Ты считал? — А ты считал свои рисунки. Они стояли друг напротив друга, и между ними был ровно один шаг. Джухун чувствовал тепло — Мартин всегда был горячим, как батарея отопления, даже в толстовке. Пахло от него всё тем же мятным шампунем и страхом. Не только Джухун боялся. Мартин — тоже. — И что теперь? — спросил Джухун шёпотом. — А давай так: я сейчас сделаю шаг, и если ты не уйдёшь, значит, мы оба сдались, — предложил Мартин. — Идёт? — А если уйду? — Тогда я тебя догоню. У меня ноги длиннее. — Это шантаж. — Это предложение, от которого невозможно отказаться. Мартин шагнул. Джухун не двинулся с места. Тогда Мартин медленно, с какой-то невероятной осторожностью, поднял руку и коснулся его щеки. Ладонь была горячей и чуть шершавой — от постоянной работы с камерами и штативами. — Ты не против? — спросил он. — Блять, я уже семьдесят три раза нарисовал тебя с закрытыми глазами, ты всерьёз думаешь, что я сейчас скажу «против»? — Я просто хотел убедиться. — Убедись быстрее. Мартин усмехнулся — и поцеловал его. Джухун успел подумать, что целуются они неловко, как подростки, потому что у Мартина немного тряслись губы, а Джухун вообще забыл, как дышать. Но потом Мартин прижал его ближе, и Джухун почувствовал под ладонями знакомую ткань бомбера — ту самую, которую рисовал, пытаясь понять, как ложится складка на левом плече. И всё стало правильным. Кленовый лист упал им под ноги, но никто не посмотрел. Позже они сидели на лавочке в том же парке. Мартин стянул с себя куртку и накинул на плечи Джухуна — «потому что у тебя губы синие, ты замёрзнешь, а мне потом рисовать некому будет». — Я всё равно больше не буду тебе показывать свои рисунки, — заявил Джухун, кутаясь в куртку. — Почему? — Потому что теперь ты будешь позировать нарочно. И сломаешь всю естественность. — А может, я просто начну позировать для тебя как живой манекен, и ты перестанешь рисовать меня спящим со слюнями. — Нет, это-то я как раз оставлю. Для истории. Мартин рассмеялся. Громко, запрокинув голову. И Джухун подумал, что этот звук он хотел бы рисовать вечно. Но карандашом не передать. Придётся просто слушать. — Джу. — М? — Ты будешь моей моделью завтра на съёмке? — Нет. — А послезавтра? — Тоже нет. — А в качестве моральной компенсации за то, что я лез в твой рюкзак? — Это не компенсация, это наказание — позировать фотографу-маньяку. — Ладно. Тогда я нарисую тебя сам, — сказал Мартин. — Правда, это будут палки-палки-огуречик, но ты будешь знать, что я старался. — Ты даже карандаш держишь неправильно. — Научусь. Джухун вздохнул, закатил глаза, но на самом деле внутри у него всё пело. Боже, какой же он идиот. Но теперь мой идиот. Они просидели так до темноты. Говорили о всякой ерунде — о том, кто первый понял свои чувства (оба врали, что не они), о том, что скажут друзьям (скорее всего, «вы последние, кто не догадался»), и о том, что скетчбук Джухуна теперь придётся спрятать подальше, потому что Мартин слишком часто на него посматривал. — Знаешь, — сказал Мартин, когда они наконец собрались уходить. — Твой рисунок, где я сплю с открытым ртом — он всё равно мой любимый. — Потому что ты любишь себя в любом виде. — Нет. Потому что ты нарисовал меня настоящим. Без фильтров. Без позы. Просто я. И ты сделал это потому, что… ты меня таким и видишь. Джухун не нашёлся с ответом. Просто взял Мартина за руку — в первый раз сознательно, не прячась — и сжал. — Пошли домой, — сказал он. — У меня есть чистый лист. И, кажется, я знаю, что на нём нарисую. Мартин улыбнулся. И они пошли.