Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

— А как ты думаешь? — мягко спросил Тан Лици, открывая глаза. Он тут же сел, правой рукой сжав запястье человека в чёрном, а левой — расправив пальцы над его лицом. — Скажи, что я сделаю: засуну все эти личинки тебе в рот? Или пятью пальцами вот так вот проделаю твоё лицо и вырву оттуда глаза, нос, рот, зубы, брови — всё целиком? Или… — Его пальцы медленно скользнули вниз — от горла к груди. — Или… Он не договорил, но человек в чёрном уже хрипло выдавил: — Что ты хочешь от меня? — Да ничего особенного, — улыбнулся Тан Лици. — Скажи-ка, уважаемый Пу Куйшэн, давно ли я жду этого дня? Человек в чёрном ещё не снял повязку, но, услышав своё имя, побледнел. — Ты… — начал он. — Что «ты»? — перебил Тан Лици. — Удивлён, что я узнал? Правая рука Тан Лици резко дёрнула — Пу Куйшэн грохнулся на колени у кровати. Левая рука Тан Лици лёгким движением коснулась его макушки. — В ту ночь, когда Обитель Фэн Лю напала на гору Хаоюнь, кто мог отравить колодец? Первое: он должен был быть в Ордене Добродетельного Клинка. Второе: он должен был разбираться в ядах. Третье: он должен был обладать высоким мастерством. Ведь тот «гениальный» отравитель использовал ледяную ци, чтобы заморозить яд в кусок льда и бросить его в колодец. Так возникло ложное впечатление: яд появился, когда у колодца никого не было. Но на самом деле этот «гений» дурак: разве в разгар лета кто-то ещё носит с собой лёд? Сколько людей в ту ночь могли сотворить такое? И сколько из них были настоящими знатоками ядов? Поэтому, уважаемый Пу, вы оказались под подозрением. Пу Куйшэн онемел. — … — Ты… — Что «ты»? — усмехнулся Тан Лици и ладонью легко хлопнул его по шее. — По моему нраву, стоит лишь заподозрить — и я убиваю. Сломал бы шею без раздумий… Но сейчас я играю роль «хорошего человека». Вы после битвы прибрали к рукам ядовитых змей, которые должны были быть вашими, — и они вам чересчур послушны. Это слишком бросается в глаза. Ваш хозяин, вероятно, недоволен таким промахом. Поэтому вы и решили проявить инициативу: прислали ядовитое существо, чтобы убить меня. Он тихо засмеялся: — На вашем месте я бы уже давно получил пощёчину от хозяина, такую, что зубы по земле искал бы. Если бы Тан Лици можно было убить так легко, зачем вашему хозяину вкладывать столько сил, чтобы внедриться в Совет Меча? Почему бы ему не надеть чёрную повязку и не прийти убить меня самому? Он действует с такой изысканной хитростью… а у него такие вот помощники, что позорят его при каждом шаге. Жаль до слёз. Пу Куйшэн вдруг усмехнулся: — Всё чушь! Мой хозяин за тысячи ли отсюда. Я думал, ты прозорлив, а ты просто гадаешь! В Совете Меча всего двое подчинялись Обители Фэн Лю из-за пилюль девяти сердец — я и Цзян Вэньбо. Никаких других «хозяев» нет! Смешно! Тан Лици лёгким движением хлопнул его по затылку: — Дурачок! Затем он наклонился и дунул ему в шею. Пу Куйшэн почувствовал лёгкое тепло, и все волоски на теле встали дыбом. — Ты не знаешь, кто твой хозяин, — прошептал Тан Лици. — А это значит: ему всё равно, жив ты или мёртв, раскрыт ты или нет. Он не станет тебя спасать — ведь у него нет для этого причины. Пот градом катился по лицу Пу Куйшэна. Тан Лици же улыбался, как будто наслаждался зрелищем. Он отпустил его запястье и, подперев подбородок пальцем, сказал: — Я не убью тебя. Твой хозяин ждёт, что ты сообщишь ему: Тан Лици смертельно ранен. А потом тебя обнаружат — и только тогда ты умрёшь. Даже если Шао Яньпинь тебя не выдаст, твой «гениальный» хозяин сам тебя выставит. Это всего лишь игра… А вы, уважаемый, — всего лишь пешка, которую все считают мёртвой. Вас используют, как собаку. Пу Куйшэн рухнул на колени: — Спасите меня, господин Тан! Я не хочу умирать! Это яд заставил меня… В душе я никогда не хотел этого! Тан Лици указательным пальцем дотронулся до своего носа: — Вы прислали самое ядовитое существо, чтобы убить меня… А теперь просите спасти вас? Пу Куйшэн остался на коленях. Луна светила всё ярче, его тень на полу становилась всё чёрнее. Он сидел, ошеломлённый, потом вдруг вскочил и бросился прочь. В покоях было тихо. Тан Лици лёг обратно, и вдруг раздался холодный голос: — Теперь я верю: слова действительно могут убивать. С балки бесшумно спустился Чэн Юньпао. — Зачем ты здесь? — спросил Тан Лици. — Я… — Чэн Юньпао замялся. Чёрные глаза Тан Лици скользнули по нему: — Уже понял, почему я не отравился? Чэн Юньпао глубоко вдохнул: — Да. Ты направил ци в одеяло. Личинки не могли проникнуть внутрь, а твоя солнечная ци убила их от жара. — Не просто убила, — уточнил Тан Лици, — сожгла в пепел.  — Мощная янская сила… Как твои раны? Тан Лици не ответил, лишь спустя мгновение тихо сказал: — Пока не смертельны — я не умру. Чэн Юньпао внимательно посмотрел на него: — Ты, кажется, невосприимчив к ядам. — Сожалеешь, что — наоборот? Чэн Юньпао нахмурился: — Почему я должен сожалеть? Тан Лици мягко улыбнулся, его взгляд скользнул по лицу Чэн Юньпао, будто скрывая нечто, но тот не смог уловить смысла. — Поздно уже. Идите отдыхать, уважаемый Чэн. И я устал. Чэн Юньпао кивнул и ушёл. Тан Лици остался один. «Ха… невосприимчив к ядам…» Раньше это причиняло ему боль — быть чудовищем. Но теперь… он почти благодарил за это. Почти забыл те дни, когда ненавидел себя за свою непохожесть. Воспоминания хлынули, подавленные чувства вырвались наружу. Он поднялся, взял висевшую на стене пипу — Шао Яньпинь специально поставил её, рассчитывая на бой с чёрной пипой Лю Яня. Пальцы коснулись струн — «динь-донь»… Глубокий, нарастающий звук, словно прилив, заполнил весь Орден. *** А-Шэй сидела в своих покоях, прижав к себе Фэнфэна. Тот сосал палец и уже почти уснул. Она аккуратно сложила вещи на завтра и собиралась ложиться, как вдруг услышала струнный звук — тихий, но пронзивший до души. Она обернулась. В мыслях — пустота. Она лишь смотрела в ту сторону, откуда доносилась музыка. *** Чэн Юньпао ещё не дошёл до своих покоев. Он собирался потренироваться в лесу, но при звуке пипы остановился, прислушался. *** Шао Яньпинь всё ещё сидел в в рабочем зале, ломая голову, что делать со служанками Лю Яня, которых никто не забирал. Услышав музыку, он поднял глаза, удивлённый: в ту ночь нападения он молил небеса услышать игру Тан Лици — и не дождался. Почему сегодня? *** Пу Чжу и Сифан Тао играли в го. Услышав музыку, они переглянулись и продолжили партию. Всё осталось по-прежнему — но атмосфера спокойствия и отрешённости исчезла. *** Весь Орден Добродетельного Клинка замер. Каждый, охваченный своими мыслями, слушал музыку. Тан Лици тихо запел: «Как это… Кто сказал, что я так сильно изменился?   Честность — она так проста, что режет всё глубже и глубже…   Я… деревянный идол на городском алтаре,   Ложный… не исполняющий желаний.   Ты говоришь: «Я — как цветок,   Где расцвести и где увянуть — никому не скажу». Ты говоришь: «Пусть я и не приношу плодов,   Но у меня есть надежда, есть мечта —   И в этом — спокойная жизнь». А я… я ничего не сказал.   Жизнь слишком длинна… Жизнь слишком коротка…   Кто может управлять чужой судьбой?» «Я не Будда с театральной сцены, что спасает всех.   Я не демон из Царства Мёртвых, манящий души.   Я владею всем великолепием мира,   Но негде мне обрести покой.   Я считаю тысячи замыслов в день,   Но не могу обмануть Небеса…   Тысячи загадок в пяти пальцах…   Мир вертится — как продолжать?..» Эта песня была первой — и единственной — у группы «Медная флейта». Называлась она «Внутренний Демон». *** А-Шэй слушала. Она не слышала слов — только мелодию: сначала тоскливую, потом страстную, бурную. Потом звуки вдруг рассыпались в хаос — как ветер в пустоте, как слёзы у стены, как безумец под дождём, как разбитые чаши на полу… Она судорожно вдохнула, сердце колотилось, слёзы хлынули. Она не знала, почему плачет.  Неужели только потому, что он сыграл на пипе? *** Чэн Юньпао, стоя в лесу, чётко расслышал каждое слово. Он не всё понял, но музыка не раздражала. Он поднял руку, посмотрел на линии ладони. Годы странствий пронеслись в памяти. Тысячи загадок в пяти пальцах… «Что я держал? Что отпустил?» *** Шао Яньпинь слушал, раскрыв рот. Он слышал тысячи песен, звал лучших певиц… Но эта импровизация Тан Лици — разорванная, безумная — тронула его до глубины. Он тяжело выдохнул. Груз лет забот, казалось, унёсся ветром. Осталась только пустота. *** Иногда, сняв маску, человек не знает, что делать дальше. Но Тан Лици — в чём суть? Носит ли он тысячи масок? Или никогда их и не носил? *** Пу Чжу и Сифан Тао всё ещё играли. — Почему не ходите? — спросил Пу Чжу. — Слишком много чувств… — ответила Сифан Тао. — Разве у вас нет мыслей после этой мелодии? — Если сердце спокойно, цикады молчат. Нет привязанностей — нет и следа, — сказал Пу Чжу. — У меня нет вашей стойкости, — вздохнула она. — Эта музыка лишает радости игры. — Тогда отложим партию. Завтра продолжим. Она положила белую фишку и вдруг спросила: — Я никогда не спрашивала: почему вы, будучи так молоды, стали монахом? — С детства в монастыре. Не бывает «слишком рано» или «слишком поздно», — спокойно ответил он. — Но вы ведь не соблюдаете заповедей, — сказала она. Пу Чжу был известен как «монах без пострига, нарушающий все пять заповедей». — Если нет привязанности — нет и нарушения. Соблюдать или не соблюдать — одно и то же. — А слухи? Люди осуждают вас. Вам всё равно? — Будда — не на Западных Небесах. Он — в практике. Соблюдение заповедей — практика. Их нарушение — тоже практика. — А жениться? — улыбнулась она. — Вы ведь не соблюдаете заповеди. Не думали ли вы об этом? Пу Чжу прикрыл глаза: — Желание — уже привязанность. А привязанность мешает практике. — Значит, если появится такое желание — вы покинете монастырь? — Да. — Тогда, пока вы в монастыре, такого желания нет. — Амитабха, — сказал он, складывая ладони. Долгая ночь. Друзья беседовали ни о чём — и это было прекрасно. *** Музыка стихла. Орден погрузился в тишину. В покоях Тан Лици не горел свет. Но загорелся в других — у Юй Фужэня. Тот три ночи и четыре дня не выходил. Шао Яньпинь посылал еду, но Юй Фужэнь не ел, только пил. За три дня он выпил пять кувшинов вина. Всё это время он пребывал в забытьи, притворяясь мёртвым. Но после музыки он зажёг лампу и сел на постели. Руки дрожали. Трижды пытался зажечь фитиль — с четвёртой попытки получилось. Он взял «Цин Ло». Меч задрожал в руке. «Дзинь!» — он швырнул его на пол. Потом сел за стол и жадно стал есть холодную еду. Слёзы капали в тарелку. Он пойдёт к Тан Лици, убедится, что тот жив. Потом найдёт Юй Цифэна и увезёт его вдаль от мира цзянху. И никогда больше не будет говорить о мечах. *** Тан Лици лежал, прижав к груди пипу. Пальцы всё ещё касались струн. Отравленное одеяло валялось на полу. Он уже спал — беззаботно, после того как своей музыкой перевернул чужие души.