Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

— Это незавершённое снадобье, — низким голосом произнёс Лю Янь, прикрывая ладонью чашу. — Тебе нужно хорошенько подумать: возможно, ты проживёшь ещё несколько месяцев, а может, и несколько дней… Но если выпьешь это снадобье — умрёшь, быть может, сразу же. — Он мрачно спросил: — Что ты выберешь: жить ещё немного без всякой надежды… или умереть прямо сейчас? Юй Туань-эр смотрела на него широко раскрытыми глазами, явно удивлённая.   — А может, я выпью и не умру, а наоборот — выздоровею? Разве ты не создавал это снадобье для излечения болезней? Ты же сам так уверен в себе — разве возможен провал? Лю Янь убрал руку и отвернулся:   — Тогда пей. Юй Туань-эр взяла чашу, но перед тем как выпить, спросила:   — Прежде чем я это сделаю… можешь сказать, на кого ты злишься? Лю Янь слегка вздрогнул:   — Что? Она не отводила от него взгляда:   — Мне очень интересно. Ведь если я умру, выпив это, то уже никогда не узнаю правды. Долгое молчание. Наконец, он нетерпеливо бросил:   — Я ни на кого не злюсь. — Ах, врёшь же! — воскликнула Юй Туань-эр. — Если бы не злился, зачем голодать? — Я не злюсь, — тихо сказал Лю Янь. — Просто… вдруг вспомнил одного человека. — Кого? — с любопытством спросила она. — Слугу, что прислуживал мне, — медленно ответил он. Юй Туань-эр на мгновение замерла, потом тоже умолкла. Прошло немало времени, прежде чем она тихо спросила:   — Это была… твоя служанка? Лю Янь кивнул.   — Она… наверняка… — Юй Туань-эр вдруг почувствовала обиду. Какой была та служанка, о которой вспомнил Лю Янь? — Наверняка гораздо красивее меня. — Да, она была гораздо прекраснее тебя, — холодно ответил Лю Янь. — И кроткой, и заботливой, всегда покорной. Хотел — бил её по щекам, хотел — позволял жить, хотел — приказывал умереть. Совсем не такая, как ты, — назойливая и раздражающая. — Но ведь и я хочу быть доброй к тебе! — возразила Юй Туань-эр. — Просто каждый раз, когда я стараюсь, ты начинаешь сердиться. — Она была умной женщиной, — продолжал Лю Янь. — Не то что ты — пустоголовая, глупая, упрямая до невозможности. — А ты учил её боевым навыкам? — вдруг спросила Юй Туань-эр. Лю Янь на мгновение замер:   — Нет! — Зато меня научил! — обрадовалась она. — Ты всё-таки ко мне добр! — Она ведь не знала боевых навыков… — начал было он, но вдруг осознал, что они совершенно ушли от темы, и резко приказал: — Пей! Юй Туань-эр подняла чашу, но медлила.   — Ты боишься? — съязвил Лю Янь. Она покачала головой:   — Я думаю, увижу ли после смерти свою маму. — Смерть — это конец, — сказал Лю Янь. — Ты ничего не увидишь. Не строй глупых иллюзий. Тяжело вздохнув, Юй Туань-эр выпила содержимое чаши. Лю Янь не отводил от неё глаз. Её лицо не изменилось, она просто села на пол, и они долго смотрели друг на друга. Ничего не происходило. — Похоже, это снадобье не смертельно, — холодно сказал наконец Лю Янь. — Отлично. Юй Туань-эр ощупала лицо и тело:   — Я… ничего не чувствую. Лю Янь достал из рукава платок, затем взял из-под глиняного горшка ещё одну чашу с жидкостью, пропитал ею платок и медленно наклонился, приложив его к её лицу. — Не двигайся, — приказал он. — Но… ты же ещё не ел. Надолго это? — спросила она, совершенно неподвижная, думая вовсе не о себе. Ему вдруг стало одновременно смешно, досадно и тревожно:   — То, что ты не отравилась, ещё не значит, что ты выздоровеешь. Заботься лучше о себе. — Ладно, — тихо ответила Юй Туань-эр. Лю Янь держал платок на её лице. Его пальцы были длинными, белыми, почти без морщин — прекрасной, изящной формы. Жаль, она никогда не видела его лицо до того, как оно было изуродовано, не знает, было ли оно таким же красивым, как его руки. Хотя даже эти изящные пальцы несли в себе что-то мрачное, болезненно-бледное, как обожжённый фарфор. От тепла его ладони её щёки постепенно становились тёплыми. Она моргнула, и он прикрыл ей глаза, не позволяя открывать их. Вскоре даже веки стали горячими. Она думала: «Умру я завтра или выживу?» Однако тепло его пальцев на лице заставляло её чувствовать, что Лю Янь на самом деле добрый человек… Не такой уж злой — просто очень хочет казаться злым. Наверняка у него есть на то причины. Прошла примерно четверть часа. Лю Янь убрал платок. Лицо Юй Туань-эр по-прежнему оставалось уродливым, как у старухи. Он холодно уставился на неё, а она всё ещё не открывала глаз. — О чём мечтаешь? Всё ещё такая же уродина, — сказал он. Она открыла глаза, вскочила и побежала к зеркалу. В отражении — всё та же старушечья физиономия. Однако она не выглядела разочарованной, а просто похлопала себя по щекам и вдруг сказала:   — Знаешь, я думаю, ты не так уж плох. Совсем не такой злодей, каким тебя называет старший брат Шэнь. Лю Янь развернул кресло-каталку к стене и холодно произнёс:   — Уходи. Завтра утром приходи сама с платком, чтобы примочку сделать. Если лекарство покажется слишком горьким — пусть Фан Пинчжай купит тебе сладостей. — Хорошо, — отозвалась она, но вдруг добавила: — Я хочу, чтобы ты сам купил мне сладости. Лю Янь замер, но не ответил:   — Уходи. Юй Туань-эр закрыла дверь, и на лице её заиграла радостная улыбка. Снаружи уже маячил Фан Пинчжай, нерешительно расхаживая взад-вперёд с красным веером в руке. — Э-э… — Он оглянулся и увидел её сияющее лицо. — Эй! Похоже, у него сейчас неплохое настроение. Фан Пинчжай почесал затылок, рассуждая вслух:   — Эх, Фан Пинчжай, Фан Пинчжай! Ты всю жизнь был беззаботен и непобедим, и разве просьба стать учеником — дело позорное? Почему же именно сейчас душа дрожит, словно заячья? Очень странно… Решившись, он шагнул в зал снадобий: — Брат в чёрном! За всё это время, что я усердно служил тебе, выполняя любую работу, ты ведь видел мою преданность и рвение. Когда же ты наконец научишь меня наигрышу наведения смерти струной? Лю Янь сидел, уставившись в стену. Казалось, он даже усмехнулся. За всё время знакомства Фан Пинчжай ни разу не видел его улыбки. Ему захотелось обойти спереди и посмотреть, но перед Лю Янем по-прежнему была лишь стена, да и разглядеть улыбку на изуродованном лице, покрытом шрамами, было бы, вероятно, невозможно. Фан Пинчжай важно замахал веером за спиной:   — Брат в чёрном! Прошу тебя! Моя жажда ученичества тронула бы небеса, а стремление к знаниям выше самых высоких гор! Научи же меня! Лю Янь глухо ответил:   — Наигрыш наведения смерти струной не каждому под силу. Ты хочешь изучать его лишь для убийств — значит, никогда не научишься. — А для чего тогда нужно учиться, чтобы достичь твоего уровня? — спросил Фан Пинчжай. — Ни для чего, — спокойно ответил Лю Янь. — Ни для чего? — Фан Пинчжай подошёл ближе. — Какое удивительное состояние духа! А всё же… не дашь ли мне попробовать? Вдруг я и вправду редчайший талант, раз в сто лет не встречающийся? Лю Янь медленно развернул кресло-каталку и посмотрел на него:   — Чтобы учиться наигрышу наведения смерти струной, нужно уметь играть хотя бы на одном музыкальном инструменте. Умеешь? — Музыкальный инструмент? — Фан Пинчжай задумался. — Я умею… Айааа, да ничего я не умею! Лю Янь прикрыл глаза:   — Тогда и говорить не о чем. Фан Пинчжай прошёлся по залу:   — Но я умею петь! Лю Янь приподнял веки:   — О? Спой. И Фан Пинчжай громко запел: «Маленький гонг, маленький барабан,   Цыплята, утята, домик в туман!   На воде лотос в сумерках цветёт,   За домом — свинья целый день живёт!..» Его нестройный, грубоватый напев поднялся под самую крышу, заставив листья на деревьях снаружи затрепетать. Линь Бу, как раз обедавший в этот момент, вздрогнул от неожиданности; Юй Туань-эр вскрикнула: «Ах!» Через мгновение песня кончилась. Фан Пинчжай гордо указал веером:   — Ну как? — Неплохо, — спокойно сказал Лю Янь. — Что? — Фан Пинчжай изумился. — Ты не шутишь? — Нет. Впервые Лю Янь прямо взглянул ему в глаза — спокойно и пристально. — Возможно… ты и вправду редчайший талант, — тихо сказал он. — Пел искренне, уверенно. Конечно, у тебя немало недостатков, но их можно исправить… — В глубине его глаз мелькнуло пламя. — Обучу тебя наигрышу наведения смерти струной. Может быть, однажды ты поможешь мне убить того человека. Фан Пинчжай остолбенел — его самую заветную мечту вдруг исполнили, и это было почти непостижимо. — Неужто моя песня была так хороша? — пробормотал он. — А я-то думал, что слушать мои песни способны лишь камни — ведь у них нет ног, чтобы убежать! — Ты пел с полной отдачей и уверенностью, — сказал Лю Янь. — Через полгода ты должен овладеть хотя бы одним музыкальным инструментом. Если не справишься — не вини меня, что потеряю терпение. Фан Пинчжай засмеялся:   — Полгода — неплохой срок! Но скажи, на чём же именно ты хочешь, чтобы я учился играть? Заранее предупреждаю: когда я играю на цине — плачут даже духи, когда дую в сяо — боги вешаются, а моя пипа убивает рыбу и птиц наповал! — Без правильного инструмента звук не будет чистым, а без чистого звука не сложится мелодия, — спокойно произнёс Лю Янь. — Судя по твоим способностям, тебе стоит попробовать барабан. Фан Пинчжай пошатнулся и прижал руку к сердцу:   — Ба-а-рабан?! — Барабан — тоже музыкальный инструмент. И не такой уж лёгкий. Фан Пинчжай резко обернулся спиной:   — Ты хочешь обучить меня игре на барабане? — Если хочешь учиться — обучу, — равнодушно ответил Лю Янь. — Хм… — Фан Пинчжай задумался. — Я никогда этого не пробовал. Но, возможно… это окажется забавным. Я согласен! Лю Янь взмахнул рукавом:   — Тогда сначала найди себе барабан. Через месяц начнём. Фан Пинчжай, радостно посмеиваясь, вышел из зала снадобий. Линь Бу уже велел слуге Жу убрать посуду. Увидев сияющие лица Юй Туань-эр и Фан Пинчжая, он невольно подумал: «Действительно, брат в чёрном — человек необыкновенный.» Он искалечен, обезображен, лишился боевых навыков, не имеет денег, званий, имущества или семьи. Одинок, беспомощен — и при этом умеет заставить окружающих радоваться или страдать из-за него. Когда у него хорошее настроение, все вокруг улыбаются. Это касается не только Фан Пинчжая и Юй Туань-эр — даже он, Линь Бу, чувствует то же самое. А внутри зала снадобий царила тишина. Лю Янь сидел, уставившись в белую стену. За дверью — веселье и смех, внутри — пустота и тишина. Его мысли на миг вышли в полную чистоту. Он никогда не был склонен к глубоким размышлениям — чем больше думаешь, тем запутаннее становится, но и не думать тоже невозможно. Когда-то он был одним из учеников «Медной флейты». Тогда он был настоящим господином, внимательным к каждой мелочи, доброжелательным ко всем. Народ называл его звездой, восхищался его обаянием, он был самым образцовым мастером струн. Но на самом деле он никогда не был по-настоящему умён или решителен. Он легко поддавался влиянию окружения, путался в деталях, полагался на интуицию и до последнего верил, что его не коснётся зло. Все в «Медной флейте» прекрасно понимали его слабости — и он сам тоже. Но измениться не мог. Вот и сейчас: он согласился обучать Фан Пинчжая наигрышу наведения смерти струной, хотя на самом деле ничего о нём не знал. Также он не мог ясно ответить себе, зачем вообще спасает Юй Туань-эр. Если копнуть глубже, то, наверное, причина лишь в том, что он по-прежнему добрый человек, неспособный твёрдо отказать другим. Когда кто-то просит его о помощи, а он может её оказать, отказ вызывает в нём чувство вины. Вот такой он — совершенно противоположный Тан Лици. Лю Янь глубоко выдохнул. Снадобье понемногу начинало получаться, а мысль о том, что он возьмётся за обучение Фан Пинчжая, принесла ему некоторое спокойствие. Он без мыслей смотрел на белую стену — но через мгновение в голове вновь всплыл вопрос:   «Как она… как она сейчас?» Он знал: после его ухода они точно не пощадят её. Хотя поражение под Хаоюнем оказалось для него неожиданностью. Сейчас у него нет никакой возможности ей помочь, но… но он верил, что Тан Лици предпримет что-то. Ведь А-Шэй — его женщина, ведь он усыновил её сына. Значит, он обязательно спасёт её. Он не знал, что Тан Лици никогда не спасал никого из таких побуждений. Его поступки имели совсем иные причины. Спасение А-Шэй в значительной мере было случайностью. Но всё же нельзя отрицать: интуиция Лю Яня оказалась точной. Он не мог понять истинных причин, но предугадал результат. После того как Тан Лици спасёт её, она наверняка будет благодарна ему. А соблазнять женщин — давняя привычка Тан Лици. Лю Янь сидел, уткнувшись в стену, и чувствовал, как вновь поднимается гнев. «Помнит ли она меня? Или теперь в её сердце остался только Тан Лици — весь из себя благородный, обходительный и добрый? Может, она теперь думает только о том, как я кричал на неё, бил её, держал в подчинении… И ненавидит меня за это? Возможно, она даже уверена, что это я сам приказал оставить её в обители на растерзание тем женщинам — будто бы это был лишь очередной способ мучить её… И ненавидит меня ещё сильнее…» Его кулаки медленно сжались. «А-Шэй…» «Я ведь… я ведь не получал удовольствия, мучая тебя. Когда я увёл тебя из особняка Бинчжань, умышленно разлучив тебя с сыном, это было вовсе не потому, что ты так прекрасна и обладаешь редкой красотой… Не из-за твоей внешности… А потому что ты была тем, кем я сам мечтал быть, но не мог. Ты была спокойна и терпелива, умела прощать, не питала злобы, сохраняла доброту ко всем, умея при этом держаться в стороне. Даже получая раны и боль, ты справлялась с ними так мудро… Хотя твои возможности ничтожны, мне было до боли завидно. Зависть переросла в ревность — и я не знал, что делать, кроме как мучить тебя. Мне казалось: если мы будем дольше вместе — я смогу впитать от тебя немного твоего спокойствия. Может, со временем ты почувствуешь, что у меня… у меня тоже есть причины… Поэтому, пожалуйста… не влюбляйся в Тан Лици…»