Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Нанеся удар и убив сороконожку, Чи Юнь ощутил, как жгучая, бушующая в груди тревога внезапно утихает. Глубоко выдохнув, он почувствовал неожиданную, глубокую усталость — словно все силы покинули его сразу. — Чи Юнь, — Тан Лици поднял поданный учениками Союза Меча чай и сделал лёгкий глоток, — твои раны ещё не зажили. Вернись в покои и отдохни. Чи Юнь фыркнул, но, несмотря на радость от встречи с тремя верными соратниками, чувствовал, что едва держится на ногах. Пока он колебался, Сюань Юаньлун поднялся: — Глава ещё не оправился — лучше побыть в тишине. Что до стражи — братья Хуоюньчжая не поскупятся. Он взмахнул рукавом — в небо взлетела сигнальная ракета. Сразу за воротами раздался мощный, как прибой, рёв. Загремели шаги — пятьдесят воителей Хуоюньчжая строем ворвались во двор. Сюань Юаньлун спокойно приказал: — Проводите главу в покои. Кто приблизится к его двери ближе чем на три чи — убить без предупреждения. — Есть! — дружный ответ сотряс зал, полный угрожающей мощи. В окружении братьев Чи Юнь направился в свои покои. Тан Лици молча наблюдал за этим, с чашей в руке, не пытаясь воспрепятствовать. Сюань Юаньлун, поднявшись, больше не садился. Он повернулся к Тан Лици и холодно спросил: — Расскажи толком: каково истинное положение с отравлением главы? Насколько серьёзны последствия? Вызов своих людей внутрь говорил сам за себя: доверия к Союзу Меча больше нет. Брови Тан Лици слегка сдвинулись. Он будто задумался, и лишь спустя мгновение, словно только что услышав вопрос, тихо ответил: — Отравление… не тяжёлое. Он взглянул в сторону, куда ушёл Чи Юнь. В глазах его мелькали тени — будто тысячи тревог боролись внутри. — Господин Тан славится на весь мир воителей цзянху своей непревзойдённой проницательностью, — ледяным тоном произнёс Сюань Юаньлун. — Именем, что весит тысячу цзиней. Вот только из-за этой самой славы мне трудно поверить словам господина Тана без сомнения. Если отравление не тяжёлое — почему глава только что был так раздражён? Что с ним происходит? Тан Лици поставил чашу на стол. — Если вы, братья Хуоюньчжая, дадите ему спокойно отдохнуть — не будете допрашивать, не станете тревожить его дух — тогда отравление и впрямь окажется лёгким. Инь Дунчуань холодно бросил: — Значит, на самом деле рана главы куда серьёзнее, чем ты показываешь? И сколько правды в твоих словах? Тан Лици закрыл глаза. В уголках губ мелькнула едва уловимая улыбка. — Десять из десяти. Инь Дунчуань рассмеялся — гневно и коротко. Он хлопнул ладонью по столу и вскочил: — Ха-ха-ха! Господин Тан — вы удивляете! Скажите, пожалуйста, в каком же месте ваших речей вы хоть слово сказали о самой природе отравления главы? Тан Лици спокойно ответил: — Мне казалось… главное — что Чи Юнь жив и невредим. Я не пытал его, не заключал в темницу и не вымогал у него Чашу Кровавой Клятвы. Разве этого недостаточно? Разве этого мало, чтобы усомниться в подлинных целях того, кто прислал вам письмо? Разве этого недостаточно, чтобы поверить Союзу Меча? Эти слова заставили Инь Дунчуаня и Сюань Юаньлуна замереть. Цзинь Цюйфу вдруг расхохотался: — Господин Тан прав! По крайней мере, старик Цзинь ни в чём не сомневается. Давайте пить чай, пить чай! Длинные ресницы Тан Лици слегка приподнялись, но глаз он не открыл. Он сидел, погружённый в молчание. Сюань Юаньлун и Инь Дунчуань переглянулись. В зале воцарилась гнетущая тишина. Чем дольше длилось молчание, тем сильнее становилось ощущение власти Тан Лици. Всего через мгновение даже трое глав Хуоюньчжая — грозные воители, привыкшие к сражениям — почувствовали неловкость, почти тревогу. В эту напряжённую паузу заговорил Юй Фужэнь: — Я пойду проверю, как там Чи Юнь. Тан Лици открыл глаза и слегка улыбнулся: — Иди. Эта лёгкая улыбка разрядила атмосферу. Сюань Юаньлун незаметно выдохнул: он сражался с сотнями врагов, рубил без колебаний — но никогда прежде не испытывал такого давления от простого молчания и закрытых глаз. Юй Фужэнь вышел. Тан Лици тоже поднялся, завёл рукава за спину. Его серебристые пряди мягко колыхнулись от движения: — Господа проделали долгий путь. Прошу отдохнуть в гостевых покоях. У меня кое-какие дела — позвольте откланяться. — Господин Тан, действуйте по обстоятельствам, — отозвался Сюань Юаньлун, мысленно уже продумывая, как осмотреть окрестности и подготовиться к возможному бою. Тан Лици прошёл несколько шагов, не оборачиваясь, но мягко произнёс: — Чи Юнь только-только вышел из тяжёлого состояния. Его дух ещё не устоялся. Если вы и вправду заботитесь о нём — подавите братскую тоску и не тревожьте его. С этими словами он ушёл, шагая неторопливо и спокойно. — По лицу Тан Лици видно: отравление главы куда серьёзнее, чем он признаёт, — задумчиво сказал Инь Дунчуань. — Глава говорил странно, будто не мог совладать с собой… Не отравление ли это проявляется так? Цзинь Цюйфу кашлянул: — Но мне кажется, Тан Лици искренне заботится о главе. Не похоже на притворство. — Тан Лици — мастер интриг, — возразил Сюань Юаньлун. — Он легко притворяется. Осторожность не помешает. *** Тан Лици вернулся в свои покои.   Яд пилюли девяти сердец в теле Чи Юня временно подавлен, но теперь вновь активизировался яд пауков-гу. Хотя сыворотка Тан Лици его сдерживает, её слишком мало — полного излечения нет. А если яд гу вновь вспыхнет при нынешнем состоянии Чи Юня… последствия будут кровавыми и необратимыми. Но сыворотка — сывороткой. Чтобы изготовить её, нужны часы. Как бы хитёр ни был Тан Лици, здесь не обманешь природу — остаётся лишь надеяться на удачу. Он отвернул левый рукав. На запястье, под тонкой корочкой вчерашней раны, пульсировала боль. Тан Лици взял хрустальную чашу, стоявшую на столе, и сжал левую руку в кулак. Рана вновь раскрылась — капли тёплой, алой крови потекли в прозрачную чашу. Вскоре чаша наполнилась густой, багряной жидкостью. Он сидел в одиночестве, держа чашу, дожидаясь, пока кровь остынет, свернётся и разделится на слои. Потом он возьмёт верхний, прозрачный слой, взболтает — и получит сыворотку. Потеря крови изнуряет тело, напрягает дух — но никто об этом не узнает. В уголках губ Тан Лици мелькнула слабая усмешка. Он поднёс чашу к губам, алые губы коснулись края, язык — влажный и нежный — чуть тронул поверхность крови… Но в последний миг остановился. Вместо этого из груди вырвался тихий выдох — такой горячий, что на миг всё тело словно окаменело от холода. Даже если сыворотка будет готова — как заставить Чи Юня принять её? Как убедить этого упрямого волка спокойно выпить спасительное зелье? Это — отдельная, почти неразрешимая задача. Он смотрел, как кровь в чаше медленно густеет и оседает. За окном занялся рассвет. Листья покраснели от осени — день обещал быть прекрасным. *** Тем временем Чи Юнь, окружённый братьями, вернулся в покои. Обычно он не обращал внимания на такое внимание, но сегодня толпа стражей раздражала его до глубины души. Едва дождавшись, когда его проводят до покоев, он резко зашвырнул дверь, рухнул на ложе и больше никого не желал видеть. К счастью, братья знали его нрав: тихо прикрыли дверь и замерли у порога, не смея тревожить. Неподалёку от двери стояла изящная фигура в персиковом одеянии — Сифан Тао. Её красота, словно сошедшая с шёлковой картины, мгновенно привлекла внимание грубых воителей. Они заулыбались, зашептались, зафлиртовали. Сифан Тао лукаво улыбнулась. Но, подумав, решила: прорываться сквозь эту толпу — бессмысленно. Ещё и чести лишат напрасно.   Впрочем, волноваться не стоит: яд в теле Чи Юня уже глубоко. Даже без её вмешательства пауки-гу дадут знать о себе. Главное — следить за Тан Лици. Этот неуловимый лис стоит всех её усилий. Не дай Небеса, он найдёт способ вывести яд — тогда погибнут все её планы, и цветочная темница Камелии окажется потеряна зря. С этими мыслями Сифан Тао неторопливо удалилась. *** Юй Фужэнь направлялся к покоям Чи Юня. За ним по пятам шёл Цзинь Цюйфу. Он и Чи Юнь были закадычными друзьями — пили вместе, играли в кости, делили последнюю лепешку. А теперь — долгая разлука, и ни слова ласки, ни взгляда! Это жгло душу. Пусть Чи Юнь и глава, но даже глава должен помнить о братстве! Иначе — зачем такие узы? *** Чи Юнь метался на ложе. Усталость клонила ко сну, но заснуть не удавалось. В груди бушевал огонь — дикий, неукротимый, гнал в бешенство. Он не понимал, отчего так. Переворачивался с боку на бок, пока вдруг не вспомнил… … — одну женщину. Высокую, стройную, с лицом нежным, как роса на персике, — но с сердцем, острым, как клинок. Жестокую, страстную к власти. Бай Су-чэ — его невесту, одну из главных воителей Обители Фэн Лю.