Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Войдя в покои, Фу Чжумэй увидел, что Тан Лици всё ещё стоит у стола, спиной к нему, и левой рукой продолжает писать, будто бы не он только что распахнул дверь. Фу Чжумэй, держа в руках чашу с лекарством, растерялся, не зная, куда деть руки и ноги. Он просто стоял и смотрел, как тот пишет — и так простоял почти целый час, пока Тан Лици не заполнил лист рисовой бумаги мельчайшими иероглифами. Только тогда он наконец собрался с духом и робко произнёс: — А-Ли… лекарство остыло. Тан Лици встал, обернулся и мягко улыбнулся: — Дурачок. Я закрыл дверь — ты не смеешь войти. Я пишу — ты не смеешь говорить. Сколько лет прошло, а ты всё так же легко даёшь себя обидеть. Его облик был изыскан, голос — нежен, но в этих словах не было понятно: то ли он проявляет нежность, то ли просто уверенно рассчитывает на то, что Фу Чжумэй всё стерпит. От этой фразы Фу Чжумэй онемел, не зная, что ответить. — А-Ли… — наконец выдавил он, — ты… ты больше не злишься на меня? Лицо Тан Лици мгновенно потемнело. — Конечно, злюсь! Фу Чжумэй так испугался от этой внезапной перемены, что и слова сказать не посмел — замер, как мышь перед змеёй. Но почти сразу после мрачного взгляда Тан Лици снова мягко улыбнулся — улыбка его была прекрасна, словно цветок: — Но я рад, что ты пришёл навестить меня. Фу Чжумэй, ошеломлённый столь стремительной сменой настроений, глубоко выдохнул и спросил: — Как… как твоя рана? — Зажила, — спокойно ответил Тан Лици. — Врёшь! — вырвалось у Фу Чжумэя без раздумий. Брови Тан Лици чуть нахмурились: — Что ты сказал? Фу Чжумэй поставил чашу на стол: — Когда ты врёшь, говоришь так, будто это самая чистая правда. А когда говоришь правду — выглядишь так, будто врёшь. Лицо Тан Лици снова потемнело. Фу Чжумэй немедленно замолчал, не смея добавить ни слова, но взгляд его всё ещё выражал абсолютное недоверие. Они молча смотрели друг на друга. Наконец Тан Лици отвернулся, положил кисть на стол и спокойно, словно ничего не было, спросил: — Как ты вообще оказался здесь? Я искал тебя долго, но не было ни единой вести. После смерти Фан Чжоу я даже подумал, что ты разорвал одежды и оборвал со мной братскую связь, поклявшись больше не встречаться до самой смерти.  *** Примечание переводчика.  В традиции китайской культуры разрезание халата «割袍, гэ пао» символизировало окончательный разрыв дружбы или братской клятвы между побратимами. Этот жест означал, что пути их больше не пересекутся. *** Фу Чжумэй замахал руками: — Нет… нет, всё не так! Позже я понял, что смерть Фан Чжоу — не твоя вина. Как я могу на тебя сердиться? Я ведь ясно понимаю: ты… ты очень заботился о нём… по-настоящему заботился… Тан Лици резко обернулся. — Ты… — Он вдруг рассмеялся. — Ты хоть знаешь, как умер Фан Чжоу? Я вырезал ему сердце… заживо. Ты хоть представляешь, какая это боль — вырезать сердце заживо? Я сказал ему, что делаю это, чтобы спасти его. Он мне поверил. Он стиснул зубы и позволил мне… Я разрезал ему грудь — и вся земля была залита кровью… Ты хоть знаешь, сколько там было крови? Когда он умирал, он верил, что его спасут. Он был мне благодарен! Он был благодарен мне! Он вдруг громко расхохотался: — Ха-ха-ха… Ты знаешь, чем всё кончилось? Его тело разрубили на восемь частей и бросили в гнилые доски — кормить муравьёв и мух! В его глазницах ползали черви… белые, чёрные… кольцами, завитками… ха-ха-ха-ха… — А-Ли! — Фу Чжумэй схватил его за плечи и начал трясти. — А-Ли! Перестань думать об этом! Тан Лици резко оттолкнул его. Сила его была невероятной — Фу Чжумэй упал на пол. Тан Лици отступил на несколько шагов, всё ещё смеясь: — Ха-ха-ха… ха-ха-ха… Он не мог остановиться. — И ещё Чи Юнь… ха-ха-ха… Я размозжил ему голову флейтой. Перед смертью он яростно смотрел на меня… Даже умирая, он пытался ползти ко мне, чтобы задушить меня… — А-Ли! — Фу Чжумэй вскочил на ноги. Тан Лици не договорил — его тело внезапно содрогнулось, он пошатнулся и без сил рухнул назад. Фу Чжумэй бросился поддержать его. Тан Лици потерял сознание лишь на миг — мгновение спустя уже открыл глаза, резко вырвался и крикнул: — Прочь! Все прочь от меня! «Все?» Фу Чжумэй крепко сжал его руку. Что же он увидел в глазах А-Ли? Всё это время А-Ли провёл в таком безумии — один, день за днём? Притворялся, будто ничего не случилось, один нёс тяжесть двух смертей, один боролся с призраками прошлого? — Взгляни хорошенько! Я — Фу Чжумэй. Я… я не кто-то другой. Здесь никого нет. Только я. Что ты видишь? Тан Лици крепко сжал его руку. От холода и влаги Фу Чжумэй почти не чувствовал, где именно его держат — казалось, его обхватила ледяная лапа. — Перестань думать об этом! Ты уже сходишь с ума! Тан Лици слегка дрогнул и вдруг затих. Он прикрыл ладонью половину лица и долго молчал. Потом тихо сказал: — Велю им всем уйти. — Кому «им?» — Фу Чжумэй не понимал, о ком речь. — Они… они уже ушли. Здесь никого нет. Только я. Тан Лици резко вдохнул, медленно убрал руку с лица и долго смотрел на Фу Чжумэя. — Уходи. Я устал. — А-Ли… — Фу Чжумэй снова поднял чашу с лекарством. Тан Лици схватил её и швырнул на пол. «Бах!» Лекарство разлилось — и тут же выжгло на полу чёрное пятно. Фу Чжумэй оцепенел. — Вон! — рявкнул Тан Лици. — Ухожу, ухожу… — поспешно сказал Фу Чжумэй, не отрывая взгляда от ядовитого пятна. — Ты… ты ложись, отдыхай. Ни в коем случае не вставай — на полу яд. Тан Лици совершенно не заботился о яде. Он прислонился к изголовью ложа, вдруг схватил рукав Фу Чжумэя и резко притянул его к себе. Его губы приблизились к уху Фу Чжумэя, и он прошептал, медленно и нежно, слово за словом: — Я скажу тебе: я никогда не прощу тебя. И ты — ни в коем случае не смей прощать меня. Фан Чжоу умер — это я его погубил. Чи Юнь погиб — это я его убил. Никто не смеет говорить, что я не виноват. На всём свете никто не должен перестать ненавидеть меня. Помнишь, как ты ударил меня тем клинком? Помнишь? Ты ненавидишь меня. Ты всё ещё ненавидишь меня так же, как в тот день, когда умер Фан Чжоу… Ха-ха-ха… Убивай братьев, убивай друзей — пусть все умирают! Все — на смерть! — Я… я… — Фу Чжумэй растерялся окончательно. Столкнувшись с такой крайностью нрава Тан Лици, он чувствовал себя оглушённым. Тан Лици отпустил его рукав и отвернулся: — Я устал. Ты всё ещё здесь? Или хочешь лечь со мной? Фу Чжумэй широко раскрыл глаза. Тан Лици говорил ласково и улыбался — его лицо было даже соблазнительно красиво, но взгляд оставался ледяным, полным убийственной ярости. — Ухожу, ухожу, А-Ли… — пробормотал он, колеблясь. Ему было невыносимо смотреть на страдания друга, но он не знал, как помочь. Через мгновение он тихо добавил: — Не думай об этом больше. Он встал, аккуратно вытер ядовитое пятно на полу и молча вышел. Закрыв за собой дверь, он услышал, как Тан Лици лёг на ложе, закрыл глаза и глубоко выдохнул. Он поднёс правую руку ко лбу и погрузился в тяжёлый сон. А-Ли… такой же, как и раньше — несёт на плечах слишком многое. Фу Чжумэй шёл, не отрывая взгляда от земли, погружённый в растерянность. Несёт слишком много… столько, что давно уже не выдержать. Давно сломлен.   Но в А-Ли есть одно отличие от других: даже сломленный, он всё равно не сдаётся.   Именно поэтому кажется, будто он непобедим, неуязвим… Говорят… будто родители А-Ли были очень богаты.   Говорят также… что он не родной сын своей матери — рождённый от служанки или тайно усыновлённый. Отец хотел наследника, достойного знатного рода, а настоящая мать… кто знает, что с ней стало?   Фу Чжумэй не знал, имеет ли такой способ рождения особое значение для А-Ли. По крайней мере внешне это было незаметно.   Но если бы это случилось с ним самим… он, пожалуй, почувствовал бы глубокое разочарование. *** «Не прощай меня»  Ты пришёл сквозь дверь, что я запер сам,   С чашей лекарства в дрожащей руке.   Но на полу — яд, и в сердце — адский храм,   Где мёртвые ползут ко мне в тоске.   Кровь Фан Чжоу — не река, а вопрос:   «Ты спасал меня?» — и в ответ — клинок.   Чи Юнь в темноте выцарапывает гвоздь   Из собственных глаз, чтобы стиснуть мой ложь.   Смех мой — трещина в зеркале стен,   За которой толпой тени ждут у дверей.   «Уйдите», — шепчу, но они — мой плен,   Их боль — мой последний, жалкий хребет.   Не говори «прости» — это хуже измены.   Не смотри так, будто я — человек.   Пусть ненависть твоя будет моей короной,   А твой клинок — единственным знаком навек.   Иди. Закрой дверь. Здесь тихо, как в гробу.   Лишь флейта в углу стонет, разбита в прах.   А я усну — и во сне увижу ту кровь,   Что уже не смыть ни слезами, ни днями в прах…   «Я не прощу тебя. И ты — не смей прощать»  — в этом запрете последняя правда осталась:   только болью можно искупить боль,   только ненавистью — остановить падение в бездну. Ли Хайцин «李海清»