Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Прошло совсем немного времени, и лицо Юй Туань-эр уже перестало сильно меняться. Пусть она и не могла сравниться с шестнадцатилетней барышней, но всё же приобрела немалую привлекательность. Лю Янь, вместе с двумя спутниками — Юй Туань-эр и Фан Пинчжаем — распрощались с Линь Бу и отправились в путь на гору Сун. Идея отправиться на гору Сун родилась у Фан Пинчжая. Лю Янь так и не сказал им, как его зовут. Юй Туань-эр просто называла его «ты», а Фан Пинчжай сперва звал его «Сяохэй» «маленький Чёрный», а теперь то и дело восклицал: «Мой родной Учитель!» или «Мой родной Учитель в чёрном!» — а Лю Янь никогда этому не возражал. С его нынешним странным обличьем даже Сяо Хун не смогла бы узнать его. Никто и не догадывался, что перед ними — тот самый Лю Янь, которого всё Цзянху осуждает тысячами уст. Да и вообще он никогда не заботился о жизни и смерти — ему было всё равно. Его заботило лишь одно: жизнь Тан Лици. Всё, чему Тан Лици хотел посвятить себя, Лю Янь непременно стремился разрушить. Наставник Пу Чжу и Тан Лици были, по его мнению, одной парой — нечестивцами, одного поля ягодами. Раз уж есть шанс помешать Пу Чжу стать настоятелем, то поездка в монастырь Шаолинь того стоит. Что до Фан Пинчжая, то он отправился на гору Сун исключительно ради зрелища. Великое собрание Шаолиня по выбору нового настоятеля уже длилось более месяца, но до сих пор не принесло результата. В эти дни должны были состояться решающие состязания, и вскоре весь Поднебесный мир узнает, кому достанется пост настоятеля. Таких, как он, желающих поглазеть, было немало. Едва трое путников приблизились к предгорьям Суншаня, как уже заметили множество воителей цзянху: одни с мечами за спиной, другие — с клинками, все шли в Шаолинь. — Эй, посмотри, вон тот человек уставился на меня! — сказала Юй Туань-эр. Она и Фан Пинчжай ехали верхом, а Лю Янь сидел в повозке. Трое не спешили и неспешно двигались по извилистой горной тропе. У обочины отдыхало трое-пятеро людей в пурпурном. Завидев проезжающих, они уставились на Юй Туань-эр: та была так хороша и живо моргала глазами, что один из них не отводил от неё похотливого взгляда. — Ах, да что ж тут такого! — весело отозвался Фан Пинчжай, ловко покручивая алый веер. — Когда на тебя смотрят — это же удача! Я же тебе говорил: у тебя непременно будет любовная удача, романтическое приключение! Мои слова никогда не лгут! Правда ведь, Учитель? Ваша маленькая ученица наконец-то стала привлекать взгляды! Разве вы не чувствуете гордости? Не переполняет ли вас восторг? Лю Янь молчал. Юй Туань-эр же улыбнулась тому, кто на неё смотрел: — Зачем ты так на меня пялишься? Здоровяк в пурпурных одеждах на миг опешил, потом плюнул и, резко подскочив, бросился к ней: — О, значит, нравится, когда на тебя смотрят! Видно, родилась такой распутницей! Пойдём-ка, милая, со мной! Юй Туань-эр взмахнула кнутом и хлестнула его по запястью: — Да за что же ты так грубо ведёшься? Кто вообще собрался с тобой уходить? Мужчина мгновенно выхватил клинок и с яростным рёвом рубанул её сверху вниз. По силе удара было ясно: он не просто хотел перерубить кнут — он желал располовинить её вместе с хлыстом. Но Юй Туань-эр проворно перехватила поводья, кончик кнута мгновенно обвился вокруг его запястья, и она резко рванула на себя. Клинок вылетел из руки мужчины и с громким звоном упал в пяти чжанах от него. Тот остолбенел. Юй Туань-эр осадила коня, окинула его взглядом и, даже не рассердившись, спокойно сказала: — В следующий раз, когда будешь разговаривать с людьми, не кричи и не ругайся — это совсем невежливо. И, не дожидаясь ответа, она тронула коня и проехала мимо. Его путники расхохотались. — Эй, похотливый олух! В следующий раз не ругайся, когда разговариваешь с барышней — это невежливо! — передразнил кто-то. — Я же всегда говорил, что у Лао Мо боевые навыки — никуда не годятся: едва выйдет из дому — и сразу его проучат! Не ожидал только, что воздаяние придёт так быстро! — воскликнул другой, чуть не падая от смеха. — Поистине опозорил наш лагерь Паньлун! — Ну, похотливость — ладно, — протянул третий, медленно и вкрадчиво, — но чуть не пострадал сам от своей похоти… Амитабха… Здоровяк в пурпурных одеждах побагровел от стыда и ярости: — Ты… Ты… Стоять! — закричал он вслед Юй Туань-эр. — Стоять, девчонка! И из какого же ты клана? Как смеешь так грубо обращаться со старшими? Его слова лишь усилили смех попутчиков, которые чуть не покатывались по земле. — Послушай, дружище, — вмешался Фан Пинчжай, развернув коня, — чтобы выжить в мире воителей цзянху, у тебя должно быть либо первоклассное боевое мастерство, либо первоклассный ум. А если нет ни того, ни другого, тогда уж хотя бы первоклассная удача! А у тебя… — он покачал головой с сокрушённым вздохом, — у тебя вообще ничего нет: ни боевых навыков, ни ума, ни внешности, ни богатства, не говоря уже о вкусе и удаче! Вот взгляни, — он указал плетью на Юй Туань-эр, — даже такое совершенство, как она, ты воспринимаешь как красавицу? Да ты либо страдаешь от слепоты, либо косоглазый — вкус-то у тебя явно отсутствует! И уж точно у тебя нет никакой удачи на романтические встречи в дороге. Если тебе покажется обратное — знай: наверняка наткнёшься на женщину-призрака! Мужчина выслушал его весь в тумане, лишь последние слова дошли до сознания — и те звучали явно не в его пользу. В ярости он замахнулся кулаком и со всей силы ударил прямо в голову коня Фан Пинчжая. Красная тень мелькнула — и мужчина рухнул на землю, ошарашенно глядя на то место, где только что была голова коня. Он чётко помнил, как ударил, но почему конь вдруг исчез, и почему он сам упал — понять не мог. Он вскочил и обернулся к своим: все смеявшиеся раньше попутчики теперь уже стояли на ногах, лица их были серьёзны. Один из них, мужчина в пурпурных одеждах средних лет, шагнул вперёд: — Я Дунфан Сюй из лагеря Паньлун. Мой братец оскорбил вас — дома я обязательно накажу его строго. Прошу великодушно простить его проступок. Здоровяк был потрясён и разъярён одновременно: значит, этот парень в жёлтых одеждах — такой мастер, что даже сам глава шайки не осмеливается с ним связываться? Как только Фан Пинчжай показал свою силу, Дунфан Сюй сразу понял: этот юноша — воитель необычайно высокого уровня. То, что он просто повалил Дахуна, не причинив ему вреда, — уже было проявлением великодушия. У Дунфан Сюя сразу возникло желание завязать знакомство, и он заговорил с особой учтивостью: — Все говорят, что вы, вероятно, только что приехали из Шаолиня? Не подскажете, как обстоят дела с выбором настоятеля? — Дела? — Дунфан Сюй горько усмехнулся. — Уже целый месяц монахи только и делают, что толкуют о Дхарме. Сначала в монастыре было полно зевак, но за месяц большинство разъехалось. Старшие и младшие монахи всё повторяют одни и те же проповеди да притчи — ужасно скучно! — О? — Фан Пинчжай взмахнул веером. — А кто вошёл в последний круг? — К утру сегодняшнего дня в последний круг отбора вышли четыре монаха — Да Чэн, Да Ши, Да Хуэй и Да Бао, наставник Пу Чжу и юный послушник Саньцзе. — Хм, — Фан Пинчжай кивнул. — А интересно, действительно ли правила Шаолиня столь справедливы? И по-настоящему ли эти монахи — и старые, и юные — руководствуются лишь благороднейшими побуждениями, искренне преданы Дхарме и не знают корысти? Если это правда, и всё происходит так честно и открыто, то как вам покажется, если я, человек со стороны, зайду внутрь и тоже выскажу свою Дхарму? А если вдруг я выиграю, признают ли меня тогда ваши достопочтенные наставники? Он внезапно расхохотался. Дунфан Сюй оцепенел: — Ты… ты правда собираешься участвовать в состязании по толкованию Дхармы? — А разве Дхарму могут толковать только монахи Шаолиня? — невозмутимо отозвался Фан Пинчжай. — У меня дома полно книг, я всё это отлично знаю наизусть! У меня полна голова мыслей и полное сердце учений! Почему бы мне не поговорить о них? Споры на словах — это моя сильная сторона! Моя особенность! Преимущество! Поехали! Он слегка поднял поводья, и конь неспешно двинулся дальше. Дунфан Сюй был поражён: такой редкий случай — человек, не являющийся монахом, собирается участвовать в Дхарма состязании с шаолиньскими монахами! Как можно упустить подобное зрелище? Он махнул рукой, и несколько человек из лагеря Паньлун незаметно двинулись следом за троицей, направляясь обратно в Шаолинь на горе Сун. — Ты правда собираешься участвовать в Дхарма состязании? — нахмурилась Юй Туань-эр. — А что вообще такое «толковать Дхарму?» Фан Пинчжай прищурился, наслаждаясь моментом: — Толковать Дхарму — значит рассказывать старинные истории. — Как? — растерялась Юй Туань-эр. — Почему для выбора настоятеля Шаолиня нужно соревноваться в рассказывании сказок? Фан Пинчжай лёгким щелчком веера стукнул её по голове: — Это очень, очень глубокий вопрос. Настолько глубокий, что твой умчик никогда не поймёт его до конца. Так что я и не буду объяснять подробно. Просто запомни одну вещь: монахи — все сплошь обманщики! Но Юй Туань-эр была не так проста: — Значит, рассказывать истории — это обманывать? Ты собираешься состязаться с монахами в умении рассказывать истории — то есть ты мастерски умеешь обманывать? Фан Пинчжай опешил: — А? Э-э… Он лёгким шлепком веера стукнул себя по лбу: — Чёрт, подавился собственной ложкой! Ладно, да, да, я мастерски умею обманывать! Честно признаю — довольна, госпожа Сюгу? довольна, — то бишь наставница?  Юй Туань-эр мило улыбнулась: — Пусть ты и очень искусный обманщик, но я верю — меня ты не обманешь. — Ты так сильно мне доверяешь? — удивился Фан Пинчжай. — Не боишься, что потом разочаруешься? Юй Туань-эр покачала головой и, пришпорив коня, двинулась вперёд. Копыта звонко и весело застучали по дороге. Кто же эти двое? И кто сидит в повозке рядом с ними? — всё сильнее недоумевал Дунфан Сюй, следуя за ними. Он махнул рукой и тихо что-то шепнул Дахуну, велев тому срочно отправиться вниз по горе и передать сообщение тем, кто остался позади. Судя по всему, сегодняшний Шаолинь обещал стать местом куда более интересным. Как только подоспеют подкрепления, даже если монастырь и попытается скрыть дело, сделать это будет уже совершенно невозможно. В тридцати ли отсюда шла процессия из семи человек из Било. Хотя их было всего семеро, они вели за собой целых три повозки и двадцать коней. На повозках висели золотые колокольчики и нефритовые бусы; кони были белоснежными с серебряной гривой, а серебряные копыта сверкали, как снег. Говорили, что в одной повозке едет Ваньюй Юэдань, в другой — маленький кролик, а третья — пустая, и никто не знал, зачем она здесь. Три человека управляли повозками, четверо ехали верхом, а остальные шестнадцать коней шли порожняком или везли разнообразные свёртки — непонятно, для чего. Било был и вправду загадочным местом в Цзянху. Даже выйдя из тени в мир, он продолжал действовать столь же непостижимо и странно. Эти три повозки и двадцать коней величественно и вызывающе проезжали по дорогам — и ни один человек во всём Цзянху не осмеливался даже пошевелиться против них.