Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Примечание переводчика.  «Чисто-Светлый день» (Цинмин, 清明) — традиционный китайский праздник поминовения предков, приходящийся на начало апреля. В это время природа пробуждается, небо ясное, воздух чистый, а луна — особенно светлая и прозрачная. Выражение «как луна в Чисто-Светлый день» стало устойчивым поэтическим образом, означающим неземную чистоту, ясность ума и духовную прозрачность. Название главы отсылает не только ко времени действия, но и к внутреннему состоянию героев — особенно к их стремлению к истине сквозь туманы прошлого и двойственности добра и зла. *** Пик Ужуй, гора Суншань. Храм Шаолинь был основан в девятнадцатом году эры Тайхэ северной династии Вэй (495 г. н.э.) императором Сяовэнем специально для поселения индийского монаха Бато. В третий год эры Сяочан (528 г.) в Шаолинь прибыл другой индийский подвижник — Бодхидхарма. Он удалился на склон пика Ужуйфэн и в течение девяти лет пребывал в созерцании, обращённый лицом к скале, положив тем самым начало чань-буддизму. В начале эпохи Тан, во время похода Ли Шимина против Ван Шичуна, тринадцать монахов-палочников Шаолиня, включая Чжисяня и Таньцзуна, оказали решающую военную помощь и совершили великие подвиги. С тех пор слава храма Шаолинь распространилась далеко за пределы Поднебесной, а боевые искусства Шаолиня стали знамениты во всём мире. Каждый, кто ныне поднимается на Шаолинь, невольно ощущает благоговейный трепет перед величием прошлого и наполняется чувством священного почтения. Лю Янь и его спутники прибыли к подножию пика Ужуйфэн, спешились и пошли пешком. Лицо Лю Яня по-прежнему было закрыто чёрной вуалью. Фан Пинчжай и Юй Туань-эр были здесь незнакомыми лицами. В эти дни окрестности Шаолиня кишели чужаками, и странных на вид людей было немало, так что на их внешность никто не обратил внимания. Дунфан Сюй следовал за троицей; вся компания была одета как воители мира цзянху. Они беспрепятственно переступили три воротные арки храма Шаолинь — юные монахи у входа не стали их задерживать, лишь почтительно сложили ладони и поклонились. Пройдя три внутренних двора, Дунфан Сюй ускорил шаг и повёл спутников в самое большое здание храма — Зал тысячи Будд. В Зале тысячи Будд Шаолиня помещалась статуя Вайрочаны. На северной, восточной и западной стенах за статуей были изображены росписи «Пятьсот архатов, почтительно приветствующих Вайрочану» — величественные и полные духовного величия. Этот зал — самый большой в Шаолине. Посреди него была освобождена площадка, где на корточках сидел старый монах в серой рясе и соломенных сандалиях. Он медленно говорил: — …Поэтому, по мнению старого монаха, вера способна переплыть все стремнины, бдительность — пересечь море, усердие — преодолеть страдания, а мудрость — достичь чистоты. Всё это и есть суть буддийского сердца. Дунфан Сюй, протиснувшись сквозь толпу, огляделся:   — Это чаньский мастер Дахуэй. Не пойму, о чём он говорит. Юй Туань-эр с любопытством разглядывала лысого монаха:   — Почему у них нет волос? Фан Пинчжай тоже вытягивал шею и, от нечего делать, ответил:   — У монахов и так хлопот полон рот, а с волосами было бы ещё хуже… Как думаешь, кто из этих станет настоятелем? — Он указал на нескольких человек в первом ряду — то были Дашы, Дачэн, Дабао, наставник Пу Чжу и юный монах Саньцзе. Юй Туань-эр взглянула и ткнула пальцем в спину наставника Пу Чжу:   — Он. Фан Пинчжай расхохотался и взмахнул красным веером:   — Почему? Юй Туань-эр шепнула:   — Потому что у него есть волосы. Фан Пинчжай кашлянул:   — У меня тоже есть волосы. Юй Туань-эр нахмурилась:   — Но ты же не монах! Она потянула за рукав Лю Яня и указала на сидящего в центре Дахуэя:   — О чём он говорит? Лю Янь покачал головой — он не верил в Будду и не понимал слов Дахуэя. Фан Пинчжай взмахнул красным веером:   — Он пересказывает историю из «Агам» — беседу Будды Шакьямуни с богом-царём Индрой. Индра спросил Будду: «Как пересечь стремнины? Как переплыть море? Как избавиться от страданий? Как обрести чистоту?» На что Будда ответил: «Верой пересечь стремнины, бдительностью — море, усердием — страдания, мудростью — чистоту…» Юй Туань-эр прервала его:   — Я всё равно ничего не понимаю. Фан Пинчжай вздохнул:   — Даже если бы я объяснил понятнее, ты всё равно… Юй Туань-эр резко взглянула на него, и Фан Пинчжай поперхнулся, запнувшись:   — Э-э… На самом деле Индра спрашивал: «Как пересечь реку? Как переплыть море? Как не страдать? Как обрести чистоту?» А Будда ответил: «Вера помогает пересечь реку, самообладание — море, усердие — избавляет от страданий, мудрость — дарует чистоту…» Разве это не скучно и бессмысленно? Получается, страдаешь — потому что недостаточно усерден, нечист в мыслях — потому что глуп. Но разве самые усердные люди не страдают? Часто именно из-за избытка мудрости человек не может обрести покой! Юй Туань-эр с раздражением посмотрела на него:   — Всё равно не понимаю. Молчи! Фан Пинчжай остолбенел — его великая тирада только начиналась! В это мгновение Лю Янь что-то тихо сказал, и Юй Туань-эр вдруг расцвела улыбкой. Фан Пинчжай в отчаянии покачал головой, хлопнул себя по лбу красным веером и подумал: «Вот она — подлинная трагедия! Талант остаётся непризнанным, драгоценная жемчужина брошена в грязь, нефрит принимают за арбуз, золото за медь, лёд льют на горячую койку!» Вздохнув, он обернулся — и увидел, что Дунфан Сюй и его люди с почтением смотрят на него. Фан Пинчжай лишь отвёл взгляд, сделал вид, что ничего не заметил, и снова устремил взор вперёд. Мастер Дахуэй уже завершил речь. Теперь в Зале тысячи Будд обсуждался вопрос: «Что есть буддийское сердце?» Последним выступал наставник Пу Чжу. Эти диспуты длились уже целый месяц и тринадцать дней, и в них приняли участие почти все монахи Шаолиня. После речи Пу Чжу старейшины храма должны были отобрать четырёх монахов, которые продемонстрируют своё мастерство в боевых искусствах. Если все четверо окажутся равно просвещёнными в учении Будды, то, учитывая, что Шаолинь славится прежде всего боевыми искусствами, настоятелем станет тот, чьё боевое мастерство окажется высшим. Наставник Пу Чжу был красив и изящен, с длинными чёрными волосами и в чёрной монашеской рясе — среди всех лысых монахов, старых и молодых, он выделялся, словно журавль среди кур. Как только он встал, в Зале тысячи Будд сразу воцарилась тишина. Пу Чжу вышел на центральную площадку и сел на корточки. В отличие от старых монахов, которые, полуприкрыв глаза, медленно и тихо излагали свои мысли, он пристально окинул взглядом собравшихся. Кто бы ни попадал под этот ледяной взор, неизменно вздрагивал и тотчас замолкал, не смея болтать. Хотя слава Пу Чжу была велика, он пренебрегал пятью заповедями и на его руках было немало крови. Если такой человек станет настоятелем Шаолиня, это неизбежно вызовет споры. Поэтому сегодняшняя речь имела огромное значение — это был его последний шанс оправдать свой путь, нарушающий монашеские обеты. — Амитабха, — произнёс Пу Чжу, только усевшись, и больше ничего не сказал. Толпа переглянулась в недоумении. В зале воцарилась такая тишина, что можно было услышать падение иголки. Старые и молодые монахи молчали. Только Юй Туань-эр спросила: — Что значит «Амитабха»? Все взгляды тут же обратились на неё. В сердцах присутствующих мелькнуло: «Кто эта барышня? Как она смеет громко говорить на собрании по избранию настоятеля Шаолиня? Воля у неё, однако, исключительная!» Фан Пинчжай громко расхохотался и взмахнул красным веером: — Он говорит, что его буддийское сердце — это и есть «Амитабха», одно лишь имя Будды. Будда — в сердце, и объяснений не требует: он — сам Будда, и в нём — сама суть Будды. Хотя он и убивает, это — убийство Будды. Убийство Будды — не убийство человека, а истребление демонов. В зале царила полная тишина, но слова Фан Пинчжая, несмотря на то, что он не повышал голоса, услышали все. В душах присутствующих пробежал холодок: слова эти были полны вызова, и гость явно пришёл не с добром. Юй Туань-эр нахмурилась и уже собиралась что-то сказать, как вдруг Пу Чжу холодно произнёс: — Рождение — не рождение, смерть — не смерть. Таково всё сущее. Люди считают, что рождаются — но разве это по-настоящему рождение для всего сущего? Люди думают, что умирают — но разве это подлинная смерть для всего сущего? Рождение — не рождение, это лишь имя, данное рождению. Смерть — не смерть, это лишь имя, данное смерти. — Амитабха! — хором воскликнули все сидящие на полу монахи, сложив ладони. Непонятно было, одобряют они или возражают. Фан Пинчжай покачал головой: — Чушь собачья! Если рождение — не рождение, а смерть — не смерть, и для Вселенной разницы между ними нет, то спрашивается: в чём вина Пу Чжу, убивающего людей? Если кто-то поверит в эту чушь, получится, что не только монахам, но и всем людям на свете можно убивать безнаказанно! Это чистейшей воды вздор и бессмыслица! Обычно Фан Пинчжай говорил многословно и развязно, но сейчас его слова прозвучали чётко, смело и убедительно. Слушатели невольно кивнули: хоть прозрение о нереальности рождения и смерти и достойно восхищения, но вывод, будто убийства из-за этого безгрешны, трудно принять за истину. Юй Туань-эр посмотрела на Фан Пинчжая и улыбнулась — очевидно, его слова точно выразили её собственные мысли, и она была очень довольна.