Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

А-Шэй, держа бледно-фиолетовый масляный зонт, стояла под дождём на ветру — стройная, неподвижная. Тан Лици больше не смотрел на неё, закрыв глаза. Она продолжала стоять. Не уходила. Дождь усиливался, ветер становился пронзительнее. Края их одежд промокли до нитки, влага стекала крупными каплями. Прошло много времени — столько, что Тан Лици убедился: она не уйдёт. Наконец он тихо, почти нежно произнёс: — А-Шэй, ты добрая барышня. Я говорил, что ты мне нравишься, желал тебе счастья… Говорил также, что хотел бы, чтобы ты была предана мне без остатка, добровольно пришла ко мне в постель, жила и умирала ради меня… Но… — его голос оставался спокойным, — желание мужчины к женщине ещё не значит, что он её уважает. И уж тем более не значит, что он возьмёт её в жёны. Неужели при твоём жизненном опыте ты до сих пор этого не понимаешь? — Понимаю… — долго молчала она, потом тихо ответила, — Желание мужчины к женщине… часто рождается из тщеславия. Тан Лици улыбнулся. — Ты очень красива. В тебе есть врождённая внутренняя гармония, ты образована, сдержанна, не льнёшь к мужчинам. Именно такие женщины особенно будоражат желание… Хао Вэньхоу похитил тебя из-за твоего непокорства; Лю Янь был к тебе привязан из-за твоей отстранённости; а я… был добр к тебе потому, что в твоём сердце нет меня. Его тон становился всё более ровным, почти философским: — А-Шэй, никто никогда не уважал тебя по-настоящему — потому что никто не считал тебя равной себе. Мужчины в этом не различаются… По отношению к тебе Хао Вэньхоу был насильником, Лю Янь — мучителем, а я… всего лишь клиентом. — Он открыл глаза, и брови, и уголки губ изогнулись в изящной, безупречно вежливой улыбке. — Клиентом высокой пробы. «Хрясь!» Небо прорезала молния. Лицо А-Шэй побледнело ещё сильнее в холодном свете дождя. — Я знаю, господин Тан говорит правду, — тихо сказала она. Перед глазами Тан Лици мелькнула фиолетовая тень — она бросила зонт и обхватила его за плечи. — Дождь усиливается. Пойдём. Он по-прежнему сидел, неподвижен. Капли стекали по серебристым прядям волос, проникая под ворот — ледяные, до костей пронзающие. А-Шэй изо всех сил пыталась поднять его: — Если будем сидеть дальше — мы оба не выдержим. Дождь слишком сильный. Слишком сильный — зонт уже не спасал. — Пойдём. — Попроси меня, — голос Тан Лици остался таким же изысканно-нежным, как и минуту назад. — Попроси, чтобы я увёл тебя — и я уведу. А-Шэй помолчала. Потом тихо, почти шёпотом: — Я… прошу господина Тана… отвести меня домой. В ту же секунду его рука обхватила её за талию. Она почувствовала, как ветер и дождь вокруг вдруг обрушились с оглушительной силой, деревья расплылись в серой мгле — и она словно взмыла в воздух, уносясь в бескрайние сумерки. Тело Тан Лици было ледяным. Она крепко обхватила его за плечи. Спустя некоторое время что-то почувствовала — подняла ладонь. Ярко-алая кровь покрывала её целиком. «Клиент высокой пробы…» Домашняя наложница — есть домашняя наложница. Служанка — есть служанка. Ветер и дождь бушевали с неистовством. Они мчались сквозь бурю — ей казалось, будто ветер рвёт её на части, дождь хлещет по лицу так, что невозможно открыть глаза; в ушах гремел гул — вероятно, падали деревья, ломались ветви. Десять ли пути пролетели в мгновение ока. Когда она наконец различила очертания вокруг — они уже были во дворике книжной лавки «Синъян». Белые одежды Тан Лици побелели ещё сильнее под дождём — кровавые следы почти исчезли. Серебристые волосы, распущенные по плечам, от влаги стали гладкими, как шёлк. Он стоял прямо, не сгибаясь. Если бы не знать наверняка о его ранах, невозможно было бы заподозрить, что он ранен… А-Шэй выпрямилась. Губы её дрогнули — она хотела что-то сказать. Но Тан Лици лишь мягко улыбнулся: — Ты попросила меня прийти к тебе домой… И позволишь мне стоять у двери? А-Шэй замерла на мгновение, не ответила — открыла заднюю дверь. В доме никого не было. Фэнфэна не было. Тан Лици переступил порог: — Где Фэнфэн? А-Шэй тихо вздохнула: — Оставила его у тёти Лю. Скоро пойду забирать. А ты… пока отдохни в гостевых покоях. Она поспешно вышла, направляясь к дому тёти Лю. *** Фэнфэн резвился у тёти Лю вовсю: порвал оконную бумагу, разбил несколько яиц. Тётя Лю то причитала, то бранилась, но так и не смогла отвесить мальчику ни одного настоящего шлепка. Когда А-Шэй забрала его, он всё ещё заливался звонким смехом, лепетал «йи-йа-йа» и бил ручонками так, что стало больно. Очевидно, тётя Лю изрядно намучилась. А-Шэй чувствовала глубокую вину, неоднократно извинялась и про себя решила: если у тёти Лю когда-нибудь возникнут трудности — она непременно отблагодарит её сполна. Вернувшись домой, она на мгновение замерла у порога. Господин Тан… не желает принимать милость от «куртизанки». Когда настроение хорошее — он может беседовать с ней от души, пить с ней вино… Но в глубине души он никогда не считал её настоящим другом. Даже истекая кровью, не в силах сохранять обычное достоинство, он всё равно цепляется за свою позицию. Иначе… ему станет невыносимо стыдно. Она стояла, оцепенев. Быть названной «куртизанкой»… ей тоже было невыносимо стыдно. Но люди всегда склонны заботиться лишь о собственных чувствах, не замечая чужой боли. Сохранить дружбу — трудно. Ранить другого — всегда легко. Даже без злого умысла. — Ы-у… у-у… — Фэнфэн, видя, что она стоит у двери и не заходит, удивлённо схватил её за волосы и потянул. — Ню-ню… — он до сих пор не умел сказать «мама», обращаясь к ней, тоже звал «ню-ню». А-Шэй слабо улыбнулась, погладила его по спинке и тихо вошла внутрь. Она думала, что Тан Лици уже отдыхает. Бесшумно открыв дверь в гостевые покои, она заглянула внутрь. На полу виднелись капли — алые, свежие. Она замедлила шаги и осторожно приблизилась. Тан Лици сидел у стола, опершись подбородком на ладонь, с закрытыми глазами. Мокрые белые одежды он так и не снял. На спине медленно расползалось свежее кровавое пятно — рана кровоточила. Капли дождя, смешавшись с кровью, падали на пол. Но лицо его было спокойным, почти умиротворённым — будто он лишь слегка устал и задремал, готовый в любой момент проснуться и уйти. Она чуть приоткрыла губы — хотела что-то сказать. Но так и не произнесла ни слова. Обняв Фэнфэна крепче, она тихонько прикрыла дверь и вернулась в свои покои. Фэнфэн с любопытством смотрел на дверь гостевых покоев, указывая на неё розовеньким пальчиком: — У-у… у-у-у… А-Шэй уложила его, переодела, искупала. Когда она вышла с тазом воды — из покоев Тан Лици не доносилось ни звука. Он, очевидно, по-прежнему сидел у стола, притворяясь спящим, не шевелясь. А-Шэй посмотрела на закрытую дверь и тихо вздохнула. Губы её шевельнулись — но слов не последовало. Хотелось попросить его сменить одежды. Хотелось уговорить лечь в постель. Хотелось спросить, насколько тяжела рана… Нужно ли позвать лекаря? Но перед этим спокойным, изящным лицом она не могла вымолвить ни слова. «Клиент высокой пробы…» Спокойное выражение. Нежные слова. Но в тот миг, когда он произнёс эти пять иероглифов, между ними перестала существовать дружба. Пропасть раскрылась слишком явно, слишком широко — так широко, что даже обыкновенная забота стала бы дерзостью. Оставалось лишь молчать. За окном бушевала буря, сверкали молнии, гремел гром. Фэнфэн долго лепетал в сторону гостевых покоев, но, не получая ответа от А-Шэй, обиженно замолк — и вскоре уснул. Соседи уже спали. Сквозь приоткрытое окно виднелись лишь немногие дома со светом. Ночь была чёрной и жестокой; вой ветра и шум дождя напоминали рёв тигра и топот коней — казалось, будто весь дом вот-вот рухнет. Она смотрела в окно, слушала бурю и сидела так долго… Так долго, что в конце концов слабо улыбнулась: она даже не знала — ей следует спать или бодрствовать? «Тук-тук-тук…» Внезапно раздался стук в дверь. А-Шэй вздрогнула и поднялась. В такую ночь разве солдаты станут обходить дома? Может, снова проверяют подозрительных чужаков? Или Ян Гуйхуа передумал и специально прислал людей за Тан Лици? С сомнением она всё же открыла дверь. На пороге стояла барышня в чёрном, с ясным, живым лицом и длинным мечом у пояса. Увидев А-Шэй, она широко улыбнулась: — Можно у вас переночевать? Дождь ужасный, мы пропустили постоялый двор, совсем не знаем, где теперь поесть… Да и с дороги, кажется, совсем сбились! А-Шэй ответила мягкой улыбкой: — Барышня, вы… — Меня зовут Юй Туань-эр, — охотно представилась гостья. — Нас трое. Мы шли-шли — и только у вас в доме свет. Можно переночевать? — Трое? — А-Шэй слегка задумалась и распахнула дверь. — Мой дом мал, но если не побрезгуете — можете укрыться от дождя в гостиной. Книжная лавка «Синъян» была невелика. А-Шэй не была её хозяйкой — владельцем был старый Шэ, живший в западной части города. Лавкой управляла А-Шэй, и он позволял ей жить во дворике сзади. А-Шэй выросла здесь — можно сказать, старый Шэ был ей полуродным отцом. Но лавка не была богатым домом: во дворике имелись лишь три комнаты — гостевая, спальня и небольшая гостиная. Черноволосая барышня сияла беззаботной улыбкой, обернулась и крикнула: — Заходите! Эта сестрица добрая — пускает нас! А-Шэй отступила на шаг, уступая место, и невольно взглянула на закрытую дверь гостевых покоев. Тан Лици оставался внутри — безмолвный, неподвижный. Во двор вошёл мужчина в жёлтом, с красным веером. На спине он нёс другого человека — в чёрном, с вуалью на лице. Тот лежал неподвижно, будто мёртвый; его ноги болтались — обе были сломаны. Человек же в жёлтом оставался беспечным: хоть и промок до нитки, громко рассмеялся: — Простите за вторжение, сестрица! Не гневайтесь. Скажите, нет ли у вас пары булочек или пирожков? Мы пришли из монастыря Шаолинь, бежали, спасаясь от погони, совсем сбились с пути — уже два приёма пищи пропустили!