Зарисовки по сорокопуту

В классе стояла та звенящая тишина, которая бывает только на диагностических работах. Особенно по русскому. Особенно когда до конца ВПР остаётся семь минут, а в задании 3(б) внезапно оказывается слово, которого ты не помнишь ни из учебников, ни из жизни. Оливер Брум уставился на строчку: «В тени ольшаника было сыро и…» Ольшаник. Он знал, что это такое. Мелколесье, ольховый лес. Но сколько «н» в суффиксе? Одно? Два? А может вообще 3? Правило про отыменные прилагательные вылетело из головы, будто его там никогда и не было. Оливер покосился влево. Готье сидел с идеально прямой спиной, заполнив бланк быстрым, чётким почерком. Его лицо под чёлкой хранило обычное выражение вежливого отстранения — словно происходящее вокруг не стоило его полного внимания, но он терпел. Оливер толкнул его локтем. Едва заметно. — Готье, — шепнул он едва слышно. — «Ольшаник». Одна «н» или две? Хитклиф даже не повернул головы. Только повёл плечом — сбросить чужое вторжение. И продолжил писать. — Готье, — повторил Оливер тоном чуть настойчивее. Тот промолчал. — Готье, — шепнул Оливер. Молчание. — Готье, сколько «н» в «ольшанике»? Никакой реакции. Только лёгкое движение плеча — отодвинуться. Оливер не привык, чтобы его игнорировали. Тем более когда на кону стояла оценка. Он опустил левую руку под парту и начал лапать Готье за бедро. Не просто положил. Не просто сжал. А именно что — грубо, настойчиво, с полным пренебрежением к личному пространству. Ладонь скользнула по внутренней стороне бедра, пальцы вцепились в ткань брюк, сминая её. Готье вздрогнул. Вздрогнул так, что чуть не выронил ручку. Спина мгновенно одеревенела, шея покрылась красными пятнами. Он медленно повернул голову — и посмотрел на Оливера. Глаза у Готье сделались совсем светлыми, злыми, очень опасными. — Убери, — шепнул он тихо. Оливер не убрал. Даже наоборот — его пальцы нагло прошлись выше, сжимая чужое бедро через тонкую ткань. — Ответишь — уберу, — сообщил он почти ласково. с невинной улыбкой на губах, слегка покачивая ресницами. Готье дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но парта мешала. Оливер был настойчив и бессовестен. Его рука продолжала своё дело — мяла, сжимала, гладила слишком интимно для школьного класса. — Одна, — выдохнул Готье сквозь зубы. Голос сел, сорвался на хрип. — Одна «н». В суффиксе «-аник-». От слова «ольха». Убери. Сейчас же . Прошипел он зло. Оливер убрал руку только после того, как закончил предложение. Довольный. С лёгкой улыбкой. — Спасибо, Готье. Ты очень помог. Готье ничего не ответил. Он смотрел прямо перед собой, сжимая ручку так, что побелели костяшки. На скулах горел лихорадочный румянец, дыхание было неровным. Оливер знал этот взгляд. Предвкушал, чем это кончится после уроков. После он получит от Готье — это будет больно, требовательно, с привкусом крови на губах и чужими руками, заломленными за спину. Но это уже совсем другая история.