Фарфоровая кожа.

Молчание повисает в воздухе. Слышно лишь, как ночной ветерок шелестит листвой деревьев и глухо свистит, прорываясь сквозь щели каменных развалин, среди которых стоит белокурая девушка в платье цвета сине-фиолетовых ягод винограда, как на винокурне «Рассвет», сжимая опущенный лук до побеления костяшек, и парень, едва ли выше её ростом на пару сантиметров. Рина смотрит на него, но в её взгляде нет былой тревоги, наоборот, в нём искрит что-то смертоносное и ядовитое, чего не проступало раньше. Такой взгляд не должен принадлежать той «святой» героине, которая сломя голову спешит спасать всех без разбору на своём пути, жертвуя собой, будто в словаре рядом со словом «гуманизм» уже давно должна висеть её фотография. Сейчас всё иначе, внутри неё сворачивается неприятный сгусток чего-то тёмного, что она так усердно прячет под ангельскими крыльями и добрыми улыбками перед всеми глубоко внутри себя, искусно играя в белую и пушистую овечку, вот только с глазами волка, когда речь заходит о том, что ей действительно дорого. О её брате. — Сотрудничать с Фатуи? Ох, прости, слишком низко взяла планку, ты ведь ещё и Предвестник высокого звания! Где мои манеры? Она расплывается в ухмылке, которая скорее напоминает оскал зверя, попавшего в капкан и вынужденного грызть собственную лапу, чтобы выжить, или смиренно ждать охотников. Каждое слово пропитано издёвкой. Движения становятся нарочито манерными, как будто между ними протекает непримечательная светская беседа, а не сделка с дьяволом в лице Скарамуччи. — Так выходит, ты ещё и не просто любимчик Царицы, которому она даровала аж шестой номер, а вовсе не человек. Говоришь, тебя создала сама Сёгун? Не слишком ли много информации ты даёшь мне на руки? Или это попытка произвести на меня впечатление? Пусть её слова и пропитаны иронией, попыткой немного поддеть парня, стоящего перед ней, но она замечает в каждом его скучающем взгляде, непроницаемом лице, насколько сильно он не воспринимает её всерьёз и чувствует себя хозяином положения. Рина для него — лишь глупая смертная, которой повезло до сих пор дышать из-за её полезного дара, и не более. Законы Снежной по отношению к дезертирам устроены просто: вернуть беглеца на Родину и привести приговор о казни или лишении свободы в исполнение на их территории — или за сопротивление устранить на месте, не утруждая себя лишней морокой с перевозкой осуждённого. Блондинка делает шаг ближе, всё её тело напряжено и натянуто, как тетива лука, ведь ощущение опасности никуда не делось, хоть она и пытается тщетно это скрыть за наглостью и бесстрашием, когда немного подаётся вперёд и её горячий шёпот касается раковины уха Предвестника. — Я не настолько низко пала, чтобы марионетка диктовала мне условия. То ли под марионеткой она имела в виду его происхождение, то ли то, что он игрушка Царицы, — неизвестно. Скарамучча замирает. Полностью. Ни единого движения, ни единого вздоха — только фиолетовые глаза, которые медленно, почти лениво поворачиваются к ней, когда девичьи губы оказываются в опасной близости у его уха. Он не отстраняется. Не вздрагивает. Но что-то в воздухе меняется — словно температура упала на несколько градусов. — Мы заключим сделку, но на моих условиях. Её голос отдавал холодным расчётом, похоже, не зря родители заставляли её погружаться в политику, экономику и дипломатию в юные годы, ведь хватка на выгоду у неё была цепкая. Когда девушка отстранилась, он всё так же молчал. Долго. Невыносимо долго. А затем... разразился звонким смехом, который тут же эхом разнёсся в ночной тишине. Это не тот сухой, презрительный смешок, что был раньше. Это тихий, низкий, почти искренний смех, от которого мурашки бегут по коже — не от удивления, а от чего-то более древнего, животного... страха. — Марионетка... диктует... условия... Он повторяет слова блондинки, смакуя каждое, словно редкий сорт вина. Его глаза вспыхивают — не гневом. Чем-то другим. Чем-то, что она явно не ожидала увидеть в пустых глазах куклы. Интересом. Настоящим, жадным, почти голодным. — О, Рина. Ты даже не представляешь, как давно мне не говорили ничего... стоящего. Они все либо боятся, либо лебезят, либо пытаются убить. А ты... ты назвала меня марионеткой в лицо. И не умерла. Пока что. Он делает акцент на последней фразе и чуть наклоняется — медленно, плавно, так что теперь его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от девичьего. Его дыхание — если это можно назвать дыханием — холодное, как зимний ветер в Снежной. — Сделку на твоих условиях? Любопытно. Очень любопытно. Ты стоишь передо мной, дрожишь, как осиновый лист, но при этом пытаешься торговаться. С Предвестником. С тем, кто может стереть тебя в порошок одним движением пальца. Это либо выдающаяся глупость, либо... редкая форма безумия. И знаешь что? Безумие мне нравится больше. Оно хотя бы не скучное. Он отстраняется — всего на пару сантиметров, возвращая ей личное пространство. Но его взгляд остаётся прикованным к её побледневшему лицу, к серому глазу, к маске, скрывающей алый. — Ты права. Я дал тебе слишком много информации. Не по глупости — по расчёту. Я хотел посмотреть, что ты с ней сделаешь. Побежишь докладывать рыцарям Ордо Фавониус, что Шестой Предвестник со своими солдатами проник в Мондштадт? Попытаешься шантажировать, зная, что твой глаз оказался ценным ресурсом? Или... используешь с умом. Ты выбрала третий вариант. Хороший выбор. Умный. Он скрещивает руки на груди и откидывается назад, опираясь спиной о холодный камень арки. Поза расслабленная, почти ленивая. Но глаза — глаза остаются острыми, как осколки стекла. — Я слушаю. Какую сделку ты хочешь заключить, маленькая беглянка с волчьими глазами? Удиви меня. Только учти: если предложение будет скучным, я могу потерять интерес. А когда я теряю интерес... люди имеют свойство исчезать. Он проводит пальцем по собственному горлу — медленно, почти нежно, имитируя лезвие ноготком. Затем улыбается — той самой пустой, кукольной улыбкой. Намёк такой же прозрачный, как и капля воды. Рина выглядит всё такой же напряжённой, но на лице появляется дрожащая — то ли от внутреннего раздражения, то ли уже от отчаяния — улыбка. Брат и впрямь был её слабым местом, Итэр был для неё самым важным и близким человеком, возможно, именно поэтому она готова была поставить всё на кон, лишь бы вернуть его, вот только доверия к Фатуи всё равно не питала, даже после такого соблазнительного предложения помочь в поисках, поэтому и отклонила его первоначальное предложение без особых колебаний. Её саму воспитывали как будущую служительницу государству, она помнит уроки психологии, которые должны были научить её понимать поведенческую природу человека, чтобы в дальнейшем уметь манипулировать на слабых местах, например во время важных переговоров. Она знала, что это чистой воды манипуляция. Её тонкие пальцы медленно потянулись к маске, и она стянула её лёгким движением, но левый глаз так и не открыла, пряча его за опущенным веком и ресницами. — Сделка простая до безобразия: я сохраню тебе жизнь, а ты возьмёшь своих солдатиков, сядешь на корабль — и духа вашего не будет в пределах Мондштадта. Либо... либо я убью сначала тебя, а потом по одному — весь твой отряд. Как тебе такие условия? Защита города и граждан сейчас стояла у неё в приоритете, но где-то в глубине души её покусывало мучительное ощущение страха и сомнений: правильный ли она сделала выбор, что решила искать брата своими силами, без поддержки Фатуи? Холодный рассудок кричал, что она поступает верно и доверять Предвестнику слишком рискованно и опрометчиво, но сердце, которое тосковало и волновалось за брата, трепетало от противоречий. Она помнила досконально тот день, когда последний раз видела Итэра, ведь прокручивала его в голове каждый день со времени их разлуки. А ведь прошёл уже год. Их окружили в Ли Юэ, видимо, кто-то из горожан продал о них информацию Фатуи, чтобы хоть немного озолотиться, ведь это выглядело не как случайная встреча, а как продуманный план по захвату дезертиров. Брат понимал, что его не убьют, ведь Царица, пусть и не прощала предательств, но ценными ресурсами попусту не разбрасывалась, а он был действительно идеальным солдатом, подходящим под требования Фатуи, и, возможно, даже мог метить в Предвестники, если бы склонил голову перед троном. А вот Рину бы точно линчевали на месте, лучшим доказательством этому была стрела, вонзившаяся в её глаз, когда она полезла защищать брата. «Беги! Я отвлеку их, встретимся в нашем месте!» — крикнул Итэр, пока она зажимала истекающий кровью глаз и вопила от боли во всю глотку. Она сбежала. Оставила его одного, наивно веря, что такой способный боец, как он, справится и в одиночку, а она лишь мешалась бы под ногами и заставляла его терять концентрацию, всё время проверяя, не прибили ли её во время боя. «Их местом» оказалась небольшая роща поодаль от водопада. Она ждала его до поздней ночи, но надежда на его возвращение угасала стремительно с каждым часом. Он так и не пришёл. Зато вместо него к ней явились страх и ненависть к себе — за то, что не спасла, не уберегла, а лишь по глупости послушалась и трусливо сбежала. Гнетущим напоминанием об этом дне остался глаз, который вместо того, чтобы быть уродливой впадиной, стал алым, как кровь, которая сочилась из пробитого глазного яблока, со зрачком, напоминающим крыло ворона. С того дня она пообещала больше не позволять себе слабость. Не сбегать, даже когда смерть дышит в спину и подкрадывается опасно близко. Помогать всем, кто нуждается в помощи, как это делал брат. Делать всё, чтобы он не разочаровался в ней и гордился при их следующей встрече. Ей нравилось жить в наивных фантазиях о том, что брату пришлось бежать из Ли Юэ, что он жив и здоров и тоже ищет её, чтобы банально не свихнуться от чувства вины. Ради его поисков она обошла уже половину Тейвата, обрела славу спасительницы в надежде, что слухи о белокурой героине дойдут и до него. Если бы Рина только знала, что Скарамучча был на несколько шагов впереди и просто играл с ней, ведь её брата уже как год держат в лаборатории Снежной, где Дотторе проводит над ним мучительные опыты, заставляя мечтать о смерти, лишь бы боль от вечных экспериментов утихла. А ведь Итэр и впрямь мог бы стать Предвестником, Царица даже лично выдвигала это предложение, но мальчишка оказался слишком своенравным и гордым, за что и поплатился, принося пользу стране не своими боевыми заслугами, а кровью и плотью. Скарамучча смотрит на снятую маску, на её лицо с закрытым алым глазом — и в его фиолетовых глазах мелькает что-то новое. Не восхищение. Не страх. Скорее... узнавание. Как будто он видит перед собой не просто дерзкую беглянку, а кого-то, кто понимает правила игры. Он даже не двигался, пока она лепетала свои детские угрозы. Слушал условия — дерзкие, самоубийственные, пропитанные отчаянием, замаскированным под гнев. Она была в его глазах глупым котёнком, который пытался казаться опасным тигром. Когда она наконец замолкла, он позволяет тишине повиснуть в воздухе. Долго. Слишком долго. А затем... аплодирует. Медленно, размеренно, три хлопка — звук гулко разносится по округе. — Браво. Браво, Рина. Его голос — бархатный, почти ласковый. Но глаза остаются холодными, изучающими. — Ты только что предложила мне сделку, в которой ты — та, кого преследуют по всему Тейвату, та, у кого нет ни армии, ни ресурсов, ни толком союзников, — угрожаешь мне. Предвестнику. Бессмертной кукле, созданной рукой самого Электро Архонта. И ты делаешь это с таким... убеждением. С такой верой в свои силы. Это... восхитительно. Он делает шаг ближе — теперь между ними едва ли полметра. Его рука поднимается, и холодные пальцы почти касаются девичьего лица — там, где только что была маска. Почти. Он останавливается в миллиметре от её кожи, не пересекая границу. — Ты хочешь, чтобы я убрался из Мондштадта. Чтобы увёл своих людей. В обмен на... что? На мою жизнь? Которую ты якобы сохранишь? Он наклоняет голову, и в его глазах вспыхивают фиолетовые искры — буквально. Электро-энергия пробегает по радужке, выдавая эмоции, которые его лицо отказывается показывать. — Позволь мне кое-что прояснить, маленькая беглянка. Твой алый глаз... он опасен. Я верю. Твои молнии... они сильны. Я чувствую. Но ты стоишь здесь, дрожишь, сжимаешь лук побелевшими пальцами и угрожаешь тому, кто не может умереть. Знаешь, как это называется с точки зрения стратегии? Он наклоняется к её уху — зеркально повторяя её жест — и шепчет, почти нежно: — Самоубийство. Отстраняется. Его лицо снова — фарфоровая маска с лёгкой улыбкой. — Но ты не самоубийца, Рина. Ты просто... отчаялась. Твой брат пропал. Ты одна. Ты боишься. И этот страх ты прячешь за агрессией, за угрозами, за снятыми масками и прикрытым веком. Я вижу тебя. Насквозь. Твой брат. Итэр, кажется? Светлые волосы, глаза цвета золота, путешествует по миру в поисках сестры? Или... сестра ищет его? Он нарочно выделяет интонацией последнюю фразу, будто загоняя невидимый нож ей в грудную клетку. — Фатуи знают о нём. Давно. Ещё до тех событий, когда вы столкнулись с солдатами в Ли Юэ, а могли бы столкнуться и раньше, если бы Царица не жалела ресурсов на вашу поимку. Ты потеряла глаз, защищая его. Трогательно. Но ты потеряла не только глаз, Рина. Ты потеряла и того, ради кого чуть не лишилась зрения. Потому что после той стычки вы разделились. И с тех пор ты его не видела. Так? Блондинка чувствует, как земля начинает постепенно уходить из-под ног от его слов, она понимает, к чему он клонит, но старается отгонять навязчивые мысли, из-за которых становится тяжелее дышать. Шестой отступает на шаг, давая ей пространство. Его голос становится тише, почти... усталым. — Я не уйду из Мондштадта. Пока. У меня здесь дела — и они важнее твоих угроз, важнее твоего гнева, важнее тебя самой. Но... я не трону тебя. И мои люди не тронут. Пока ты не перейдёшь черту. Это моя... контрсделка. Не потому что я добрый. Не потому что ты меня напугала. А потому что ты — интересная. И мёртвая интересная беглянка гораздо скучнее живой. Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается. Бросает взгляд через плечо — фиолетовые глаза встречаются с её серым. — И ещё кое-что, Рина. Твой брат... Если ты действительно хочешь его найти, не трать время, слоняясь среди ночи в руинах Мондштадта. Ищи там, где проводят... эксперименты. Фатуи, к слову, очень любят подобный досуг. Особенно Дотторе. Особенно над теми, в ком течёт кровь, интересная для науки. Он не говорит прямо. Не называет место. Но его намёк — острый, как лезвие, спрятанное в бархате. — Думай. Решай. И если захочешь... действительно заключить сделку — не угрожать, а договариваться — ты знаешь, где меня искать. Я пока побуду в твоём драгоценном Мондштадте. Изучу небо. Послушаю ветер. Может быть, даже выпью местного вина — хотя оно, честно говоря, отвратительное. Он уходит — не быстро, не медленно. Его силуэт растворяется в тенях старого города, оставляя её одну с колотящимся сердцем и новым, леденящим душу знанием: её брат, возможно, не просто потерян. Он в руках того, кто хуже смерти.