руины

Санкт-Петербург. Наше время.

Он был взбешён. Ярость пульсировала в висках, заглушая шум проснувшегося Петербурга. Само известие о том, что Анна здесь, в городе, стало ударом под дых. Глупо. Как же глупо было все эти годы просто наблюдать за ней из тени, теша себя иллюзией контроля. Но что делает с нами гордость? Она кормит непомерное эго, заставляя сердце замолчать, пока ты старательно выстраиваешь в душе алтарь ненависти. И у Владимира это чертовски неплохо получалось. До сегодняшнего утра. Глупо было всё! И то, что Корф до сих пор — спустя тысячи ночей — кожей ощущал прикосновение её губ. Он помнил её тихие, ломаные стоны и ту мучительную нерешительность, с которой она отдавалась ему в их первую — и ставшую роковой — ночь. Она плакала и улыбалась одновременно, теряясь в ощущениях. Ей было хорошо. А он... Владимир тогда впервые за долгие годы обрёл покой. Сердце билось гулко и ровно, отстукивая ритм долгожданного умиротворения. Тогда он был уверен: он наконец заклеймил её, сделал своей окончательно и бесповоротно. Он был первым в её жизни — во всём, что касалось страсти и боли. И это знание тогда сводило с ума, а сейчас жгло изнутри, как раскалённый свинец. Потому что теперь у этой «его» Анны был другой мужчина, другая фамилия и сын, чьи глаза были слишком похожи на его собственные, чтобы это могло быть просто совпадением. И вот он снова здесь — ослеплённый бешенством, в очередной раз пытающийся уничтожить её словами. Лишь для того, чтобы заглушить дикую, невыносимую тягу. Чтобы скрыть безумие, сверкающее в самой глубине зрачков. Но она… она стала другой. На её руке тускло поблескивало самое обычное обручальное кольцо. Владимир знал, что этого брака не существует, что она свободна. Для чего тогда этот спектакль? Зачем эта ложь? Его до исступления раздражала её холодность, эта каменная отстранённость, за которой он не мог разглядеть прежнюю Анну. В одном она была чертовски права: он не имел права врываться в её жизнь и устанавливать свои правила. Но плевать он хотел на любые права. Корф стоял посреди кухни, глядя на неё, и единственное, чего ему хотелось в эту секунду — рвануть на ней этот проклятый халат, усадить на стол и жадными поцелуями, стирающими губы в кровь, доказать, что он никуда не уйдёт. Что он готов сжечь этот мир дотла, лишь бы она признала одну простую истину: его одержимость стоит любой цены. Однако неукротимая вспыльчивость — его извечное проклятие — снова взяла верх. Шумно, со свистом выдохнув, Владимир сорвался с места и буквально вылетел из кухни. Спустя мгновение по квартире прокатился грохот захлопнувшейся входной двери, отозвавшийся дрожью в стенах. Анна закрыла глаза и вздрогнула всем телом. В этой внезапно наступившей тишине она отчетливо поняла: война не окончена. Она только что перешла в свою самую опасную фазу.

Утро. Январь 2023 года.

Отражение в зеркале пугало своей чуждостью. Анна выглядела пугающе живой, расцветшей после предательства, которое она совершила над собой. Разгоряченное тело всё еще хранило жар его рук, губы припухли и горели от терзающих, властных поцелуев, а в глазах застыла лихорадочная смесь восторга и боли. По лицу всё еще бежали соленые дорожки слёз, а плечи мелко дрожали — девушка отчаянно пыталась заглушить подступающую к горлу истерику. Анна ненавидела себя. Каждую клетку своего тела, которая так постыдно и легко откликнулась на его ласки. Она ненавидела то, как сладко стонала под ним, и то, с какой пугающей легкостью отдала свою невинность человеку, который меньше всех на свете этого заслуживал. Мышцы ныли, кончики пальцев всё ещё покалывало от отголосков оргазма, накрывшего её меньше десяти минут назад. И, черт возьми, всё это предназначалось Михаилу! Но правда, горькая и ядовитая, била наотмашь: даже самые нежные поцелуи Миши не могли сравниться с тем безумием, которое творили с ней губы Владимира. Это было наваждение. Самый настоящий порок, пустивший корни в её душе. Владимир Корф стал её личным дьяволом, и этой ночью он окончательно забрал её душу, оставив взамен лишь пепел и стоны. Заглушить истерику не вышло. Срыв был мгновенным и страшным — Анна разрыдалась так отчаянно, что Владимир, застывший было у кофемашины, в два прыжка преодолел расстояние до ванной. Она сидела в душевой кабине прямо на холодном полу. Ледяные струи били по обнаженным плечам, смешиваясь с потоками слёз. Она задыхалась, жадно хватая ртом воду, словно пыталась утопиться в этом ливне, смыть с себя каждую секунду прошедшей ночи. Корф никогда не видел её такой. Разрушенной. Сломленной. Ему не нужно было спрашивать о причине — он сам был этой причиной. Одним рывком он поднял её на ноги, заставляя встать под ледяной поток вместе с ним. — Смотри на меня! — приказал он, впиваясь пальцами в её подбородок. Анна не шелохнулась. Её тело было обмякшим, чужим. Он встряхнул её — резко, грубо, пытаясь вырвать из этого оцепенения. — В глаза мне смотри, Анна! — Оставь... просто оставь меня! — выкрикнула она, и этот крик больше походил на хрип раненого зверя. Боль обжигала легкие, запястья горели под его мертвой хваткой, но физическая мука была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. — Ты растоптал мою жизнь, Владимир, — с трудом подняв на него взгляд, полный боли, Анна проговорила, — Ты не просто взял мое тело. Ты выжег во мне всё. Ты разбил сердце другу, ты уничтожил меня... Забрал единственное, что принадлежало только мне. Она глубоко вздохнула, её взгляд был прикован к его лицу, а голос всё ещё слегка дрожал. — Ну же, скажи! Ты получил то, что хотел? Ты доволен своим триумфом на моих руинах?! — Что-то я не заметил, чтобы ты сильно сопротивлялась, — бросил он с легкой, уничтожающей усмешкой. — Убирайся! — выдохнула она, сначала почти неслышно, а затем, сорвавшись на истошный крик: — Убирайся! И никогда больше не возвращайся. Слышишь? Никогда! Анну колотила крупная дрожь. Она даже не заметила, когда мужчина успел выключить воду — та больше не хлестала по телу, оставляя её один на один с этой звенящей пустотой. Но Владимир не ушёл. Проигнорировав её крик, он подхватил её на руки — мокрую, беззащитную, сломленную — и вынес из ванной. Бережно, почти нежно усадил на диван, но в этой нежности было больше угрозы, чем в его ярости. — Что я говорил тебе вчера, Анна? — Владимир опустился перед ней на колени, ловя её расфокусированный, заплаканный взгляд. — Ну же? Посмотри на меня. — Не тебе решать... — её голос сорвался, превратившись в жалкий всхлип. — Не тебе решать, кто достоин быть рядом со мной! Помолвочное кольцо, подарок Михаила, внезапно стало невыносимо тяжелым, стягивая палец, словно ядовитая змея. Бриллиант холодно сверкал в дневном свете, насмехаясь над её разрушенными мечтами. Анна судорожно выдохнула, стерла кулаком остатки слёз и вскинула голову. — Уходи. Ты ведь получил всё, что хотел? — Всё, — коротко отрезал он. Мгновение — и тяжелая входная дверь захлопнулась за его спиной. Анна осталась в оглушительной тишине. С рыданием она сорвала кольцо с пальца и швырнула его на пол, глядя, как оно беспомощно катится прочь. Но тишина длилась недолго. Громкий хлопок двери снова разрезал воздух. Вернулся.

Санкт-Петербург. Наше время.

Квартира Романовых.

Спустя несколько дней, когда в доме воцарилась хрупкая тишина дневного сна, Романовы вели свой бесконечный спор. Мария в сотый раз упрекала мужа за то, что он так бесцеремонно вмешался в жизнь её подруги. Александр же оставался при своем: он не мог поступить иначе. — Он просто сломал её, Саша, — глухо повторяла Мария, глядя в окно. — Разрушил до основания. — Он любит её! — Александр подошел ближе, пытаясь поймать взгляд жены. — Неужели вы обе настолько ослеплены обидой, что не видите очевидного? — Любит? — Мария резко обернулась. — О какой любви ты говоришь? Корф не знает значения этого слова. Где он был все эти годы? Искал её? Нет, он методично уничтожал репутацию девушки, которая ждала от него ребенка. Ты хоть представляешь, что он наговорил Мише? Как он выставил Анну в глазах единственного человека, который был готов её защитить? Он сначала растоптал её достоинство, а потом воспользовался её беспомощностью. Александр попытался вставить слово, но Мария лишь прибавила настойчивости: — Тебе нечего ответить, Саша? Конечно, ведь он твой друг, и мужская солидарность для тебя выше правды. А ты знаешь, какую роль он предлагал Анне? Он хотел сделать её своей вечной тенью, тайной любовницей, пока сам крутил роман с Ростовой, а потом и вовсе женился на ней. Зачем он явился сюда теперь? Чтобы снова превратить её жизнь в хаос, будучи связанным узами брака? — Он разведен, — сурово отрезал Романов, накрывая ладонями плечи жены. — Успокойся, Мария. Я не допущу, чтобы Анну обидели дважды. Она для меня не чужой человек, но и Владимир — мой друг. Я вижу то, чего не хочешь замечать ты. — Разведен? Тоже мне новость, — выдохнула она, сбрасывая его руки. — Ты видишь его «страдания», но совершенно не замечаешь её шрамов. Ты видишь мужчину, который потерял голову, а я вижу женщину, которую эта «любовь» чуть не похоронила заживо. Александр не стал спорить. Он лишь крепче прижал её к себе, вдыхая знакомый аромат её волос — тот самый покой, которого так отчаянно и неумело искал в своей жизни Корф. — Я всё вижу, — его голос стал тише, глубже. — Поверь, я не слеп. Но я знаю Владимира с кадетских лет. Его любовь — это всегда стихийное бедствие, он не умеет иначе. И я не оправдываю его, нет. Но если у них остался хотя бы призрачный шанс перестать мучить друг друга… я не могу просто стоять в стороне. — Шанс? — Мария подняла голову, глядя в его серьезные глаза. — После всего, что он сотворил? После того, как он чуть не лишил Арсения отца, а Анну — будущего? — После всего, — твердо повторил Романов. — Потому что они оба застряли в прошлом. И пока они не выплеснут друг другу в лицо всю правду и всю боль, они не смогут идти дальше. Ни порознь, ни вместе. Мария вздохнула, чувствуя, как праведный гнев медленно сменяется привычным теплом. Она знала своего мужа: его верность друзьям была так же непоколебима, как и его любовь к ней. И в этом была его сила. — Ты неисправим, Александр Николаевич, — она слабо улыбнулась, коснувшись ладонью его щеки. — Вечный миротворец. — Только в тех случаях, когда дело касается тех, кто нам дорог, — он перехватил её руку, запечатлев долгий, нежный поцелуй в центр ладони. — Они наши друзья, Маша. Сумасшедшие, израненные, невыносимые… но наши. И мы будем рядом, что бы они ни решили. Мария мягко прильнула к нему, пряча лицо на его груди. Спор был окончен. В этой залитой солнцем гостиной, под мирное сопение спящих детей за стеной, их собственное счастье казалось особенно хрупким и ценным. — Ладно, — прошептала она, закрывая глаза. — Но если он снова заставит её плакать, я лично устрою ему настоящий ад. И никакой мужской солидарности, Саша. — Договорились, — тихо рассмеялся Романов, целуя её в макушку. — В этом я буду на твоей стороне.

***

В тоже время на набережной реки Фонтанки.

Петербургский осенний ветер бесчинствовал на улицах, колючими порывами налетая на редких прохожих. Анна шла, не разбирая дороги. Только что подписанные бумаги о продаже квартиры на Английском проспекте и доверенность на имя Маши жгли пальцы через тонкую кожу сумочки — она обрывала последние нити, связывающие её с этим городом. Она и не заметила, как ноги сами привели её сюда — к дому младшего Корфа на Фонтанке. Анна замерла напротив парадной, и перед глазами вспыхнул тот единственный день пятилетней давности. Тот день, когда она пришла сюда, спустя месяц после их скандального прощания и очередной порции едких фраз и истерик, она пришла сказать ему, что беременна, и уже миновал первый триместр, но застала Владимира с очередной безликой девицей. — Важно ли, какую фамилию я ношу? — прошептала она в пустоту. — Важно ли, чье имя записано в свидетельстве о рождении моего сына? За этими вопросами она прятала свою самую постыдную правду. «Я никогда не любила его. Никогда!» — эта фраза стала её мантрой, её ежедневной молитвой. Она твердила её себе день за днем в маленькой выборгской квартире, вытирая слёзы над спящим Арсением. Она убеждала себя, что та роковая ночь была лишь роковым стечением обстоятельств, минутной слабостью, ошибкой. Анна оправдывала себя тем, что, возможно, просто недостаточно любила Мишу. Или только думала, что любила. Ведь иначе как она могла так бездумно подарить Владимиру свое тело? А вместе с ним — и израненную, распятую на его алтаре душу. Она искренне верила: всё прошло. Как уходит затяжная зима, как стихают вьюги, как излечиваются самые тяжелые простуды. Она убедила себя, что время — это лекарство, а забвение — вопрос воли. Всё было бы именно так, если бы младший Корф не ворвался в ту кухню, если бы он вообще не переступал порога её новой жизни. Одного его взгляда, пронзительного и собственнического, хватило, чтобы все её защитные стены рассыпались в прах. Все эти годы она отчаянно цеплялась за доброе сердце Сергея. За его влюбленный, ласкающий взгляд, за его готовность принять чужое дитя как своё собственное. Они были друзьями, но его любовь была для неё тихой гаванью, в которой она надеялась спрятаться от шторма по имени «Владимир». Их брак с Сергеем быстро дал трещину — спектакль не мог длиться вечно. Казаков ждал от неё того, чего она просто не могла ему дать, как ни старалась. Душа Анны осталась запертой в её собственной квартире наедине с Корфом. И теперь, стоя у дверей парадной, в которую ей категорически нельзя входить, Анна молилась лишь об одном: чтобы его не оказалось дома. Ей нужно было просто коснуться этой двери, успокоить лихорадочный пульс и уйти прочь, навсегда. Но именно здесь, под колючим ветром Фонтанки, она впервые осознала, как чертовски глупа была всё это время. Вся их «кутерьма», вся боль и взаимная ненависть были чем-то гораздо большим, чем просто желание обладать. Это было разрушительное, неоспоримое притяжение, что ломало её с подросткового возврата. — Неужели я люблю его? — сорвалось с её обветренных губ, и этот шепот показался ей громче раската грома. — Этого не может быть... — она порывисто запахнула пальто, словно пытаясь защититься от собственного открытия. — Не может быть.