руины

Ужин в особняке Корфов напоминал шахматную партию, где вместо фигур на доске были обнаженные нервы. В столовой царила атмосфера фальшивого благополучия, которую Владимир методично разрушал своим присутствием, не выходя при этом за рамки ледяного приличия. Иван Иванович, заметно сдавший, но сохранивший величие, не сводил глаз с Арсения. Старик был искренне тронут, и эта сентиментальность служила Анне лучшим щитом. Он и не подозревал, что пять лет назад в ее старой квартире между сыном и воспитанницей произошло то, что навсегда изменило их жизни. — Скажите, Сергей, — Владимир небрежно крутил в пальцах бокал, глядя на Юсупова. — Как вам, человеку с таким умом, удается справляться с... артистической натурой Анны? В Петербурге её всегда считали слишком эмоциональной. Не боитесь, что город вновь поманит её огнями, и тихая жизнь в Выборге покажется тесной? — Моя жена — цельная личность, Владимир Иванович, — спокойно ответил Сергей. — Она сделала выбор осознанно. И я ценю её преданность. Владимир издал короткий смешок и перевел взгляд на Анну. В свете свечей серебряное платье мерцало, а распущенные волосы, спадающие на плечи, казались жидким лунным светом. Он видел, что она избегает смотреть на него, но чувствовал, как напряжены её плечи. — Преданность... — Владимир смаковал это слово. — Отец, ты слышишь? Господин Юсупов верит в преданность. А ведь именно она заставила Анну пять лет назад так внезапно покинуть твой дом. Скажи, Анна, — тон вдруг стал вкрадчивым, — ты когда-нибудь рассказывала Сергею, чьи именно советы заставили тебя принять столь радикальное решение? Иван Иванович нахмурился. Он чувствовал затаенную враждебность между ними, но истинная причина — роковая ночь — всё еще оставалась окутана тайной. — Володя, к чему эти расспросы? — мягко прервал его старик. — Прошлое должно оставаться в прошлом. — Конечно, папа. Просто Арсений... — Владимир замолчал, глядя на мальчика. — Он так удивительно напоминает наши семейные портреты. Юридически он Юсупов, но наследственность — вещь упрямая. Сергей, вы ведь как профессионал понимаете, что сходство иногда бывает слишком буквальным, чтобы его игнорировать? Анна подняла голову. Она видела, что Владимир доведен до предела: одержимость больше не скрывалась за этикетом. — Мой сын похож на того, кто его любит, Владимир, — отчеканила она. — И если ты хочешь обсудить генетику, давай не будем делать это за семейным ужином. Ты расстраиваешь отца. Владимир медленно наклонился вперед. В этот момент, несмотря на присутствие посторонних, Анна снова ощутила магнетический, пугающий отклик тела. Близость мужчины выбивала почву из-под ног. Он не говорил о той ночи вслух, но его взгляд кричал о ней. — Отец, — Владимир наконец отвел глаза. — Я думаю, было бы неплохо показать Сергею и внуку дом. А нам с Анной нужно обсудить технический пункт документации. Сергей, надеюсь, вы позволите жене пять минут конфиденциальности? Ведь в вашем браке царит полное доверие. Иван Иванович, чувствуя, как воздух в столовой становится опасно густым, тяжело оперся на трость и откашлялся. Его мудрый взгляд скользнул по полыхающему гневом лицу сына и замер на бледной, но решительной Анне. — Ну, будет вам, — властно произнес старик. — Бизнес, пункты... Вы превратили ужин в заседание. Володя, если тебе так не терпится, отведи Анну в библиотеку. А я пока воспользуюсь случаем и расспрошу Сергея о юридической практике в Выборге. Мне всегда было интересно, как устроена жизнь за пределами петербургского снобизма. Сергей замешкался, бросив на жену предостерегающий взгляд, но Иван Иванович уже увлек его в сторону каминной зоны, беря за руку внука. — Идемте, Сергей. Дайте молодым людям поспорить об их акциях. Нам будет о чем поговорить без этого звона мечей. Анна осталась у стола. Как только шаги мужчин и ребенка затихли в глубине коридора, тишина комнаты обрушилась на нее всей тяжестью прошлого. Владимир не заставил себя ждать. Он подошел к дверям, плотно закрыл их и повернул ключ в замке — едва слышный щелчок прозвучал для Анны как выстрел. Он обернулся. В полумраке, среди высоких книжных полок, его фигура казалась еще массивнее. Владимир медленно снял пиджак, бросил его на кресло и начал расстегивать запонки, не сводя с женщины хищного взгляда. — Наконец-то, — выдохнул он. Голос теперь звучал иначе: в нем не осталось светской вежливости, только оголенная, вибрирующая потребность. — Папа всегда умел вовремя очистить арену. Он начал медленно приближаться. Анна стояла неподвижно, серебро платья тускло мерцало в свете настольной лампы. Шлейф сандала и мускуса, окутывавший её, в замкнутом пространстве стал почти осязаемым. — Ты думала, что под защитой «мужа» и старика ты в безопасности? — Владимир замер в полушаге. — Ты надела это платье, распустила волосы… Пришла в мой дом в образе, который я просил не прятать, и при этом смеешь говорить о другом мужчине? Владимир протянул руку и снова, как в офисе, пропустил прядь белых волос сквозь пальцы. Но на этот раз движение было дерзким, собственническим. Он намотал прядь на кулак, слегка потянув голову Анны назад и вынуждая смотреть себе прямо в глаза. — Посмотри на меня, Аня, — прошептал он, и его лицо оказалось в дюйме от её. — Хватит лгать. Твой Сергей сейчас там, за дверью, рассуждает о законах. Но в этой комнате существует только один закон. Закон твоего тела, которое отзывается на меня так же, как и пять лет назад. Анна почувствовала, как предательская волна жара снова накрывает её. Она хотела оттолкнуть его, напомнить о договоре, но голос подвел. Владимир коснулся носом её виска, вдыхая запах кожи с такой жадностью, будто умирал от жажды. — Скажи мне, — его губы коснулись мочки её уха, — он хоть раз видел тебя такой? Знает ли он, как ты теряешь голову, или довольствуется холодной маской, которую ты носишь для остальных? Анна почувствовала, как затылок уперся в твердые переплеты книг — отступать было некуда. Владимир нависал над ней, и его близость выжигала защитные барьеры, которые она выстраивала последние недели. — Он любит меня, Владимир, — выдохнула она, пытаясь найти опору в этих словах, но голос предательски дрожал. — Любит настоящую, а не ту иллюзию, которую ты пытаешься воскресить. — Настоящую? — Корф издал низкий гортанный смешок. Его свободная рука легла ей на талию, сминая шелк платья. — Настоящую тебя не знает никто, кроме меня. Только я видел, как гаснет твой страх и рождается эта безумная, слепая страсть. Ты можешь годами делить с ним постель, но сердце будет замирать, только когда я вхожу в комнату. Он прижался к ней всем телом, заставляя почувствовать жесткую линию бедер и бешеное сердцебиение. Пальцы, запутавшиеся в волосах, чуть ослабили хватку, и ладонь скользила по шее к подбородку, приподнимая его выше. — Ты сама предложила экспертизу, Аня, — его губы почти касались её губ, обжигая дыханием. — Ты сама открыла эту дверь. Анна зажмурилась, чувствуя, как под веками закипают слезы. Его запах — смесь табака, дорогого парфюма и чистой, неразбавленной жажды — лишал воли. Она вздрогнула, когда его губы коснулись уголка рта — невесомо, дразняще, намеренно медленно. — Пусти… — прошептала она. Рука, поднятая, чтобы оттолкнуть его, бессильно легла на грудь мужчины, ощущая сквозь тонкую ткань рубашки жар кожи. — Иван Иванович… Сергей… сын... они ждут. — Пусть ждут, — отрезал он. Поцелуй стал требовательнее, спускаясь к линии челюсти. — Пусть поймут, что в этом доме время принадлежит мне. Как и ты. За дверью послышались приглушенные голоса и шаги — мужчины возвращались в холл. Анна замерла, её глаза распахнулись, полные паники. — Владимир, открой дверь, — прошипела она, пытаясь высвободиться. — Если Сергей увидит нас в таком виде, никакой «технический пункт» не спасет твою репутацию перед отцом. Корф нехотя отстранился. В его взгляде не было раскаяния — только холодный, расчетливый триумф. Он наблюдал, как Анна судорожно поправляет волосы и серебристую ткань на плече, как её пальцы проверяют, всё ли в порядке с одеждой. — Через два дня, — коротко бросил он, поправляя рубашку и подбирая пиджак. — В три часа я заеду за тобой. Мы поедем в клинику. И это будет последний день, когда ты называешь другого человека своим мужем. Он подошел к дверям, повернул ключ и распахнул их в тот самый момент, когда Сергей оказался в проеме.