«Последний завет глины и стали»

Тихая Гавань не стала для них концом пути. Она оказалась лишь затянувшейся паузой, пропитанной солёным ветром и невыносимой тишиной. Соль въелась в кожу, смешалась с запёкшейся кровью на рукавах, а пустота давила на барабанные перепонки сильнее, чем когда-то рёв гриверов. Когда на горизонте показались спасательные вертолёты «Правой Руки», действовавшей совместно с остатками правительственных структур, Томас и Минхо не почувствовали облегчения. Только тупую, вязкую злость от того, что их насильно вырывают из единственного места на земле, где кровь Ньюта на их ладонях ещё не успела остыть. Шум лопастей разрезал небо, загоняя их в чрево машины, как когда-то лифт загонял в Глэйд. Томас на мгновение замер у трапа, вцепившись в холодный металл поручня. Песок под ногами — горячий, колючий — казался последним кусочком реальности, за который он цеплялся. Минхо молча тронул его за плечо, и Томас шагнул внутрь. Идентификация личности прошла быстро — слишком быстро для мира, который только что потерял всё. Томас оказался Мечиславом «Стайлзом» Стилински, пропавшим несколько лет назад при странных обстоятельствах. Минхо опознали как сына высокопоставленных дипломатов, чьи следы затерялись в хаосе Вспышки — той самой чумы, что превратила людей в обезумевших теней. Когда вертолёт оторвался от земли, Томас прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. — Мы едем домой, Минхо, — прошептал он. Голос сорвался, превратился в хрип, потому что горло сдавило спазмом. Пальцы судорожно сжали потёртый кожаный шнурок на шее — единственное, что осталось от Ньюта, если не считать писем, о которых Томас пока не решался даже думать. Минхо сидел напротив, пристёгнутый к такому же неудобному сиденью. Его тёмные глаза, казалось, навсегда утратили прежний дерзкий блеск — тот самый, что заставлял Глэйд верить: пока бежит Минхо, они не умрут. — Глэйд был нашим домом, — глухо отозвался он, не глядя на Томаса. В иллюминатор, на удаляющуюся береговую линию, на чёрные точки спасателей внизу. — Теперь мы просто призраки в чужих городах. Томас ничего не ответил. Он закрыл глаза и позволил вибрации вертолёта разлиться по костям. Где-то глубоко внутри — там, где ещё жила надежда — он знал: Минхо прав. Но у них был наказ. И они не могли подвести Ньюта снова. --- Город встретил их липким туманом, запахом хвои и мокрого асфальта, будто только что прошёл дождь. Улицы казались слишком широкими, дома — слишком высокими, а воздух — неестественно чистым после спёртой духоты убежищ и солёного ветра побережья. Для шерифа Стилински возвращение сына было чудом — тем, о котором он боялся даже мечтать. Но для самого Стайлза — он попросил называть себя именно так, хотя имя «Томас» всё ещё отзывалось в затылке тупой болью — это оказалось пыткой. Слишком много открытого пространства. Слишком много иллюзии безопасности. Они с Минхо поселились вместе. Шериф, невысокий, с сединой на висках и вечно усталыми глазами, даже не обсуждал этот вопрос — просто постлал второй матрас в комнате сына. Возможно, он что-то видел во взглядах этих двоих: как они садятся так, чтобы держать дверь в поле зрения, как вздрагивают от резких звуков, как никогда не поворачиваются спиной к окну. По ночам они сидели на полу в комнате Стайлза. Спина к спине, как в Лабиринте. Боялись, что если заснут, стены снова начнут двигаться, а из темноты выползут гриверы с их металлическими жалами. — Расскажи что-нибудь, — прошептал как-то Томас в третью ночь. В комнате было темно, только уличный фонарь отбрасывал жёлтые полосы на потолок. — О чём? — голос Минхо звучал глухо, почти сонно, но Томас чувствовал спиной его напряжение — каждый позвонок, каждый мускул, готовый к рывку. — О Глэйде. О Ньюте. О чём угодно, только не о тишине. Минхо долго молчал. Потом начал рассказывать, как они с Ньютом однажды забрались на верх стены Лабиринта, когда только начинали исследовать сектора. Как Ньют тогда поскользнулся, и Минхо едва успел схвачить его за руку. Как они потом долго смеялись, сидя на краю, болтая ногами над пропастью, и смотрели, как солнце закатывается за каменные лабиринты. Томас слушал, закрыв глаза. И почти видел это. Через неделю, когда Стайлз вышел за хлебом в ближайший магазин, Минхо остался в комнате один. И нашёл то, что Томас прятал на дне старой сумки — той самой, с которой он не расставался с момента эвакуации. Цилиндр. Металлическая капсула, холодная на ощупь, с едва заметными царапинами от пальцев — Ньют часто сжимал её в последние дни, когда разум уже мутился, но руки ещё помнили. Минхо провёл большим пальцем по гладкой поверхности, нащупал скрытый замок. Щелчок — и крышка поддалась. Внутри лежали два листка. Бумага пожелтела на сгибах, чернила кое-где расплылись от влаги — от слёз или от крови, уже не разобрать. Минхо не стал читать без Томаса. Он просто сел на пол, прижав капсулу к груди, и ждал. Когда Стайлз вернулся, пакет с продуктами выпал у него из рук. — Ты нашёл. — Это не было вопросом. — Ты должен был показать мне раньше, — ответил Минхо. В его голосе не было злости — только усталость и что-то ещё, похожее на благоговение. Они сели рядом, плечо к плечу. Свет настольной лампы вырывал из темноты жёлтые пятна бумаги. — Читай ты, — сказал Минхо, протягивая первый листок. — У тебя голос… он был для Ньюта особенным. Томас сглотнул. Пальцы дрожали, но он развернул письмо — то, что было адресовано ему. --- Письмо для Томаса «Дорогой Томас. Похоже, это моё первое письмо. Естественно, я не помню, писал ли я их до Лабиринта. Но даже если оно не первое, скорее всего, окажется последним. Главное, знай: я не боюсь. Смерти — по крайней мере. Страшно забывать. Я теряю себя из-за вируса, и это пугает сильнее, чем любой гривер. Каждый вечер я вслух повторяю их имена: Алби, Уинстон, Чак… Я повторяю их снова и снова, словно молитву, и каждый раз вспоминаю мелочи. Например, как изумительно солнце освещало Глэйд в тот миг, когда оно только начинало скрываться за стенами. Или вкус рагу Фрайпана — я и не думал, что буду так скучать по обычной тушёной картошке. И я вспоминаю тебя. Того, кто в первый раз появился в лифте — просто напуганный новичок, даже имени своего не помнивший. Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял: я пойду за тобой куда угодно. И я пошёл. Как и все мы. Я прошёл бы через всё это снова и ничего бы не менял. Только надеюсь, что, вспоминая эти дни много лет спустя, ты сможешь сказать то же самое. Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдёшь верное решение — как всегда. Пожалуйста, береги ребят и береги себя. Ты достоин счастья. Спасибо, что был мне другом. Спасибо за то, что был моей единственной любовью в этом аду. Прощай, мой Томми. Ньют.» --- Стайлз не смог дочитать до конца. Голос сорвался на последних строках, превратился в хрип, а потом в глухой, рвущий горло плач. Он прижал письмо к груди, согнулся пополам, и плечи тряслись от беззвучных рыданий. Минхо не произнёс ни слова. Только положил ладонь на затылок Томаса — тяжело, надёжно, как тогда, в Лабиринте, когда они хоронили Чака. Пальцы Минхо дрожали, но он не убрал руку, пока Томас не выдохнул. — Ещё одно, — прошептал Минхо, протягивая второй листок. — Для меня. Читай тоже. Томас вытер лицо тыльной стороной ладони, шумно втянул носом воздух и начал снова. Голос был хриплым, прерывистым, но он читал, потому что знал: Ньют написал это не для тишины. --- Письмо для Минхо «Минхо, чертов ты шанк. Если ты читаешь это, значит, ты всё ещё жив, а я — нет. И не смей винить себя. Ты был нашими ногами, нашей силой и моим здравым смыслом, когда стены Лабиринта давили слишком сильно. Я помню, как мы бегали по секторам, и я всегда знал: пока ты впереди, у нас есть шанс. Я знаю, как тебе сейчас тяжело. Я знаю, какую ярость ты чувствуешь. Но направь её на то, чтобы защитить Томаса. Он винит себя больше всех, и только ты сможешь вытащить его из этой ямы. Будь его опорой — такой же, какой ты был для меня. Вы оба — всё, что у меня было. И если есть что-то после этой жизни, я буду ждать вас там. Но, пожалуйста, не торопитесь. Живите за нас троих. Я любил тебя так же сильно, как бег под открытым небом. Не дай ему сломаться, Минхо. И позволь ему заботиться о тебе. Прощай, наш Бегун. Ньют.» --- Минхо закрыл глаза. Одна-единственная слеза — сухая, горячая — скатилась по его щеке, затерялась в колючей щетине. В тихой комнате в Бейкон-Хиллс, в мире, который казался им чужим, они сидели на полу среди разбросанных писем, сжимая в руках последние крупицы того, кто был их сердцем. Тишина больше не давила — она стала тёплой, почти живой, потому что голос Ньюта всё ещё звучал между строк. — Мы пойдём в эту школу, — наконец сказал Минхо, не открывая глаз. — Будем притворяться обычными. Будем делать вид, что нас никогда не забирали, что мы не бегали от гриверов и не хоронили друзей в песке Тихой Гавани. — Сможем? — голос Томаса был едва слышен. — Нет. — Минхо открыл глаза, и в них снова зажёгся холодный, упрямый огонь. — Но мы попробуем. Ради него. Стайлз кивнул. Он аккуратно сложил письма, спрятал их в металлический цилиндр и убрал капсулу под рубашку — туда, где билось сердце. Впереди была новая битва. Город, полный теней прошлого. Оборотни, которых он когда-то знал и не помнил. Школа, друзья, враги — и собственная память, которая могла предать в любой момент. Но у них был наказ. И они не могли подвести Ньюта снова. Никогда. ---