Мелодия

Сезон только начался, а воздух в «Доме Пацанок» уже искрил — не только от конфликтов, но и от неожиданной, почти нежной дружбы. В общей суете первого заезда Адель Шайбакова и Катя Костенюк наткнулись друг на друга в самом дальнем углу гостиной, куда сбросили старый синтезатор, вероятно, забытый ещё продюсерами позапрошлого сезона. Адель, нахмурившись, пыталась подобрать мелодию одним пальцем — что-то едва уловимое из детства. Катя замешкалась в дверях, но вышла из тени и тихо доиграла мелодию за неё, положив руки поверх клавиш. Оказалось, в прошлой, далёкой жизни Катя ходила в музыкальную школу, а Адель, как выяснилось той же ночью, носила в телефоне тщательно собранный плейлист из странной смеси дворовых баллад и старых песен на незнакомом языке. С этого момента их миром стали наушники на двоих. По вечерам, когда девчонки выясняли отношения на кухне и били посуду, Адель и Катя сидели на койке в общей комнате, разделяя один провод наушников. Адель вставляла себе правый, Катя — левый. Они слушали старые записи с потрескивающим звуком, протяжные мотивы без слов и шум дождя, который включали специально, чтобы заглушить внешний хаос. Однажды промозглым вечером, сидя так плечом к плечу, Катя заметила, что их мизинцы на клавишах синтезатора лежат почти вплотную. Именно тогда, в тишине между треками, она поймала себя на мысли, что готова отдать всё, чтобы этот миг никогда не кончался. Для Кати, которую дома никогда не называли «нежной», эта музыкальная близость стала дороже любых громких слов. Она была тихой, отчаянной влюбленностью, которую она боялась назвать даже про себя. А позже объявилась Гастелло. Александра изначально ворвалась в проект как ураган — яркая, с этой своей неповторимой пластикой и речью, от которой у окружающих либо сводило скулы, либо перехватывало дыхание от восхищения. У Адель перехватило дыхание. Саша была воплощением того, кем сама Адель, возможно, хотела бы быть: свободная, смелая до дерзости, не признающая авторитетов. Всё изменилось внезапно. Однажды утром Катя проснулась, а соседняя кровать была пуста. Она выглянула в окно и увидела их: Адель и Саша стояли на крыльце, склонив друг к другу головы. Саша что-то темпераментно рассказывала, жестикулируя тонкими руками, унизанными кольцами, а Адель... Адель смеялась. Тем самым смехом, который, как думала Катя, предназначался только ей. Сначала Катя пыталась втиснуться в их разговоры. Но блондинка говорила о высокой моде и искусстве, о режиссуре и скандалах, а Адель слушала её, приоткрыв рот. Катя со своими наушниками и воспоминаниями о старом синтезаторе чувствовала себя серой мышью. Она ждала Адель вечером с плейлистом, но Саша устроила им просмотр чернового клипа своего знакомого режиссёра, и Адель ушла к ней, лишь виновато улыбнувшись через плечо. Это было ярче, громче, значимее. Ревность душила. Она поднималась в горле тошнотворной желчью, когда Адель проходила мимо, чтобы поделиться с Сашей теми самыми песнями, которые когда-то были только их секретом, даже не заметив убитого взгляда Кати. Это была мука — находиться с ними в одной комнате, чувствовать себя невидимкой, выброшенной за борт их общего с Адель ковчега. —Ты чего такая хмурая? — спросила Адель как-то вечером, случайно застав Костенюк одну на кухне. —Тебе показалось, — Катя выдавила улыбку. —Ты просто теперь постоянно с Сашей, не замечаешь ничего вокруг. Адель нахмурилась, словно отгоняя назойливую мысль. —Саша — это другое. Она как фейерверк. Красиво, но быстро сгорает. А ты... ты — мелодия, которую хочется слушать вечно, Кать. Катя хотела закричать: «Тогда почему ты вытащила наушник?! Почему ты не слышишь, как я скучаю?!», но слова застряли в горле. Вместо этого она резко бросила в раковину огрызок яблока и ушла, оставив Шайбакову в недоумении. Дни тянулись бесконечно. Катя замкнулась. Она перестала участвовать в общих посиделках, с головой ушла в задания психологов, выплескивая всю боль в агрессивные рисунки на арт-терапии. Адель и Саша становились только ближе, их тандем стал новым центром притяжения в доме. Кульминация проекта приближалась. Напряжение висело в доме, словно воздух перед грозой. И именно в этот момент, когда Катя стояла в оранжерее, где они с Адель когда-то прятались от всех и делили наушники, и тупо смотрела на засохший кактус, сзади раздались шаги. Это была не Адель. Это была Александра Гастелло. Саша выглядела смущенной и непривычно тихой, что было совсем на нее не похоже. Она нервно теребила рукав своего бомбера и покусывала губу. —Привет, — тихо сказала Саша, подходя ближе. В её голосе не было обычного металла и пафоса, только неуверенность. —Слушай, Костенюк, я знаю, что мы с тобой не то чтобы кенты, и я, может быть, лезу не в свое дело... Катя напряглась всем телом, готовясь к очередному представлению, но Саша продолжила совершенно неожиданно: —Ты же общаешься с Адель. Я знаю, вы с самого начала были... очень близки. Короче, она мне очень понравилась. Серьезно понравилась, понимаешь? Не как просто подруга или проект. Я хочу сделать ей что-нибудь приятное, какой-то жест. Можешь сказать, что она любит? Катя медленно повернулась. Весь мир на секунду сузился до этого вопроса. Боль, ревность, обида, любовь — всё это смешалось в ней в гремучую смесь. Саша стояла перед ней, такая самоуверенная и кинематографичная, и просила у нее, у невидимки Кати, ключ к сердцу Адель. Это была почти что насмешка судьбы. Кареглазая посмотрела Саше прямо в глаза. Впервые за долгое время она не чувствовала себя слабой или загнанной в угол. Она вспомнила, как Адель засыпала у неё на плече с выпавшим наушником, как они вместе играли простенькую мелодию в четыре руки и смеялись, как Адель сказала: «Ты — мелодия, которую хочется слушать вечно», — и внезапно поняла, что значит быть этой мелодией. Это значит быть тем, что не выходит из головы, даже когда вокруг гремят фанфары. На лице Кати расцвела спокойная, ледяная и абсолютно уверенная улыбка. Она знала, что её ответ поставит жирную точку в этом треугольнике. Правда была единственным её оружием, и она собиралась использовать его безжалостно. —Что она любит? — переспросила Катя, и в её голосе зазвенела сталь. Она сделала шаг вперед, почти вплотную к ошеломленной Саше, и произнесла одно-единственное слово, которое разрубило воздух между ними, как удар хлыста: —Меня.