Болгарские каникулы Гермионы Грейнджер

      Хогвартс-Экспресс в последний день июня пыхтел на перроне, выпуская в теплое сырое небо клубы пара. Станция Хогсмид была залита золотистым светом низкого вечернего солнца, и всё вокруг — от старых каменных столбов до разноцветных чемоданов — отбрасывало длинные, тягучие тени.       Гермиона Грейнджер стояла у третьего вагона и чувствовала, что у неё внутри что-то щиплет. Нет, не потому, что она расстраивалась из-за окончания учебного года — наоборот, мозг уже вовсю планировал летнее чтение: «Теория трансфигурации для продвинутых», «История древней рунологии» и, может быть, если останется время, «Зелья, изменившие мир». А щипало потому, что рядом с ней стоял Виктор Крам.       Он был огромным, неуклюжим в своей мирной жизни — без метлы, но всё в той же форме Дурмстранга.       — Гермиона, — сказал Крам, и его голос прозвучал так, будто он репетировал эту фразу сто раз перед сном. — Я хочу пригласить тебя.       — Куда? — переспросила она, хотя сердце уже пропустило удар.       — В Болгарию, — сказал он твёрдо. — На неделю. Познакомишься с бабулей, посмотришь наш магический квартал в Варне, поешь настоящей баницы и попробуешь бозу. Обещаю, что всё будет прилично и безопасно. Моя бабуля — волшебница со стажем. Она выпьет с тобой чай и, скорее всего, накормит до колик.       Гермиона нервно хохотнула. Она уже знала, что в Болгарии семьи волшебников живут довольно обособленно, но Виктор рассказывал, что его бабушка — Елена Иванова-Крам — бывшая целительница, и что дом у них стоит прямо на скале над Чёрным морем.       — Я… я даже не знаю, что скажу родителям, — пробормотала она, хотя уже понимала, что ищет отговорки, а не причины отказать.       — Скажи правду, — пожал широкими плечами Крам. — Можешь дать им мой портальный адрес. Они свяжутся со мной через Министерство в Софии. Я серьёзно.       Рон, который возился неподалёку с клеткой своей совы, издал звук, похожий на удушье. Гарри пихнул его локтем в бок, но беззлобно. Честно говоря, после Турнира Трёх Волшебников и возвращения Волдеморта у всех были другие заботы, чем ревность к болгарскому ловцу. Да и Гермиона, заслужила немного нормального человеческого внимания без тёмных лордов и чудищ.       — И какой у тебя план? — спросила она, беря себя в руки. Она обожала планировать. — Я появлюсь у вас в доме? В багаже? С факелом и криком «сюрприз»?       Виктор широко улыбнулся — та улыбка, которая иногда мелькала на квиддичных плакатах, но вживую выглядела намного теплее.       — У меня есть портал, — он вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок. — Семейный артефакт. Прабабка умела делать такие. Если ты захочешь приехать, просто читаешь пароль вслух, держа за уголок. Перенесёшься прямо на нашу террасу. К морю.       Гермиона взяла листок с осторожностью археолога, раскапывающего древний артефакт. Бумага была жёлтой, с рваными краями. По периметру едва заметно пульсировали руны — староболгарская вязь, которую она никогда не видела в учебниках. На лицевой стороне аккуратным каллиграфическим почерком было выведено: „Отвори вратата на дома на Крамови“ — а ниже, уже шариковой ручкой, кто-то приписал по-английски: «Отвара». Скажи это вслух, когда будешь одна и захочешь увидеть море.       — Это очень необычно, — прошептала Гермиона, проводя пальцем по слегка тёплому пергаменту. — Какой принцип активации? Руническая цепочка замыкается на голосовой модуляции?       Виктор выглядел озадаченным на секунду, потом усмехнулся.       — Не знаю. Бабуля говорит: «Просто хватай и читай, не умничай». Но я тебе верю, что ты разберёшься.       Гудок паровоза взвыл снова — настойчивее. Дурмстранговцы уже строились у своих карет, красные мундиры сливались в суровую шеренгу. Кто-то окликнул Виктора по-болгарски.       — Мне пора, — сказал он. Взял её ладонь в свои — большую, шершавую от тренировок — и сжал. — Подумай, Гермиона. Я буду ждать.       Он отпустил её, развернулся и пошёл к каретам. Чёрные сапоги стучали по плитам перрона. Гермиона смотрела, как его широкая спина исчезает в толпе иностранных студентов, и сжимала в кулаке листок.       — Ты же не собираешься на самом деле? — раздался голос Рона, когда она вернулась к ним. Он уже повесил клетку на крюк в купе.       — А почему бы и нет? — осадила его Гермиона. — Ты мне не отец, Рональд.       — Я просто… — он покраснел. — Ладно, забей.       Гарри, который знал Гермиону как облупленную, просто улыбнулся уголком рта.       — Поезжай, — сказал он тихо, когда Рон отошёл помогать Невиллу с багажом. — Серьёзно. Ты заслужила. После всего, что было в этом году… нам всем нужно отдохнуть. А Болгария звучит красиво.       Гермиона кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло. Гарри всегда понимал.       Дома в Лондоне она откладывала момент активации два дня. Сначала нужно было убедить родителей. Стоматологи Грейнджеры, люди рациональные и любящие, устроили небольшой семейный совет за ужином.       — Болгария, — протянул мистер Грейнджер, намазывая масло на тост. — Сын профессионального игрока в квиддич.       — Сам игрок, папа, — поправила Гермиона. — И он ловец сборной Болгарии. И между прочим, очень воспитанный.       — А этот портал безопасен? — спросила миссис Грейнджер, поджав губы. Она всё ещё не до конца привыкла к миру магии, но после трёх лет дочери в Хогвартсе кое-как смирилась.       Гермиона положила на стол листок. Старшие Грейнджеры склонились над ним, как над картой сокровищ. Портал слабо вибрировал, издавая звук, похожий на гудение шмеля.       — Это древняя семейная магия, — объяснила Гермиона. — Такие вещи очень стабильны и привязаны к голосу и крови. Никто, кроме меня, его не активирует. И бабушка Виктора — бывшая целительница. Она обещала присматривать за мной и доставить обратно аппарацией.       — Аппарацией? — переспросил мистер Грейнджер.       — Магическое перемещение, папа. Очень надёжное. В Министерстве зарегистрировано.       На самом деле Гермиона не была полностью уверена насчёт регистрации, но ей очень хотелось в Болгарию.       В конце концов, родители согласились. При условии, что Гермиона будет каждый вечер посылать патронуса (точнее, как она объяснила, «магический сигнал») и что Виктор лично переместит её обратно через неделю.       Ночь накануне отъезда Гермиона почти не спала. Она разложила вещи: три книги на болгарском (она купила разговорник в Косом переулке), удобные шорты, несколько футболок, купальник — мало ли, море же — и, подумав, положила маленький блокнот для заметок. В конце концов, она ехала не просто в гости, но и в исследовательскую экспедицию: болгарская магия практически не описывалась в стандартных учебниках «Магические сообщества Европы».       Около полуночи она вышла в сад. Лондонское небо было низким, рыжеватым от городских огней. Пахло влажной землёй и жасмином из соседнего палисадника.       Она сжала листок в обеих руках, прочитала вслух: «Отвара».       И мир перевернулся.

***

      Портальная транспортировка была мягче, чем стандартная. Вместо харчевского крюка и ощущения, что тебя протаскивают через соломинку, Гермиона почувствовала, что её обволакивает тёплый ветер, наполненный запахом соли и жареного перца. На долю секунды она увидела размытые картинки: горы, кипарисы, крыши красной черепицы. А потом её ноги коснулись камня.       Она стояла на террасе, залитой утренним солнцем. Босиком. В пижамных шортах и старой футболке «Гриффиндор», потому что она думала, что портал сработает более предсказуемо и позволит переодеться по прибытии. Но нет — порталы не спрашивают, в чём ты хочешь явиться перед бабушкой друга. Перед ней простиралось море.       Гермиона замерла. Она никогда не видела Чёрного моря. Оно было не чёрным, конечно, а глубоким, тёмно-синим, почти лиловым у горизонта. Солнце только-только поднялось над дальними горами, и дорожка из золота легла на воду. Внизу, под скалой, на которой стоял дом, плескались волны. Вдалеке маячил старый маяк, выкрашенный в белую и красную полоску.       Дом оказался неожиданно уютным: белые стены, зелёные ставни, виноград лениво ползёт по решёткам террасы. Под потолком висели связки сушёных трав и перцев. Пахло свежим хлебом и кофе.       А в центре террасы в плетёном кресле сидел Виктор Крам. Он был в растянутой футболке с надписью на болгарском, которую Гермиона не смогла перевести, и держал в руках кружку. Рядом с ним на подносе стояла тарелка с чем-то, напоминающим слоёные треугольники.       Виктор уронил кружку.       Кофе разлился по каменным плитам. Он не заметил.       — Ты. Пришла. — Его голос сел. Он быстро встал, опрокинув кресло. — Ты пришла! Я думал, что ты… что ты не…       — Я же обещала подумать, — сказала Гермиона, и голос её не дрожал, что было большим достижением, потому что внутри всё дрожало. — Виктор, здесь потрясающе.       Он шагнул к ней, неловко протянул руки, потом отдёрнул, будто испугался обжечь. Вместо этого просто улыбнулся — той самой улыбкой, от которой разлетались птицы с соседних деревьев.       — Бабуля! — заорал он внезапно во всю глотку, так что Гермиона подпрыгнула. — Бабуля, иди сюда! Она здесь!       Из дома вылетела маленькая старушка с пучком седых волос на затылке. На ней был цветастый фартук, выпачканный мукой, а в руке она держала скалку. Скалка была зачарована — она сама двигалась, продолжая раскатывать тесто в воздухе, пока старушка бежала.       — Къде? — закричала она по-болгарски. — Къде е момичето?       Увидев Гермиону, она остановилась как вкопанная. Потом сунула скалку в передник (та икнула и замерла) и быстрым, цепким взглядом оглядела гостью с ног до головы.       — Худая, — констатировала баба Елена на ужасном английском, но с абсолютной уверенностью. — Кожа да кости. Кости да кудри. Виктор, ти каза ли, че е худа? — Казах, бабо, казах — вздохнул Виктор. — Малко каза! — отрезала старушка. Затем подошла к Гермионе, схватила её за подбородок двумя пальцами, повертела головой влево-вправо, хмыкнула и вдруг улыбнулась так широко, что на щеках появились ямочки. — Добре дошла, мила! Добро пожаловать! Ела, ела, сядай — садись, я тебя кормить буду.       Гермиона даже не успела ответить, как её уже усадили в плетёное кресло, в руки сунули горячую кружку с напитком, пахнущим мёдом и корицей, а на колени водрузили тарелку с теми самыми треугольниками.       — Баница със сирене, — пояснил Виктор, поднимая своё перевёрнутое кресло. Бабуля печёт самые лучшие в Варне.       — Не самые лучшие в Варне, — строго поправила баба Елена, садясь напротив и подпирая голову рукой. — А самые лучшие в Болгарии. И в Румынии тоже, прошли слухи, что румыны пытались повторить, но у них вышел позор.       Гермиона откусила. И забыла, что хотела сказать.       Внутри оказался не просто сыр — он был солёный, сливочный, с нотками укропа и какой-то травы, которую она не могла опознать. Слоёное тесто хрустело, таяло, крошилось. Это было лучше, чем всё, что она ела в Хогвартсе, включая праздничные пиры.       — Это… — она прикрыла глаза, наслаждаясь. — Это невероятно. Спасибо, госпожа Крам.       — Баба Елена, — поправила старушка. — Или просто баба. Или «Бакуля» как Виктор. Но если скажешь «госпожа», я обижусь. И не буду печь баницу месяц.       — Баба Елена, — послушно повторила Гермиона, чувствуя, как её охватывает странное, почти детское счастье. Она не была у бабушек с малых лет — родители эмигрировали, все родственники остались далеко. Сидеть на утреннем солнце, жевать свежую выпечку и смотреть на море… это было похоже на исцеление после года кошмаров.       Виктор сел рядом, поставив новую кружку с кофе.       — Ты не переоделась, — заметил он, косясь на футболку с гербом Гриффиндора и львом.       — Портал сработал быстрее, чем я ожидала, — сухо ответила Гермиона. — Технически, я планировала активировать его уже готовой к выходу.       — Носи что хочешь, — махнул рукой Виктор. — Бабуля в твоём возрасте ходила в дедушкиных портках и вязаной шапке с помпоном. Дедушка был счастлив.       — Тихо ти, лъжец! — рявкнула баба Елена, но беззлобно, и подмигнула Гермионе. — Я была красавица. Но портки правда носила. Удобно.       Так начался первый день.       В течение следующих часов Гермиона поняла, что болгарские волшебники живут совсем не так, как британские. Никакой строгой изоляции, никакого «Статута секретности любой ценой». Варненский магический квартал, куда Виктор повёл её был просто частью города — чуть более кривые улочки, чуть более густой плющ на стенах, но волшебники свободно ходили по тем же магазинам, что и магглы (здесь их называли «прости хора» — простые люди), покупали рыбу, дыни и оливки.       Магические лавки прятались в подворотнях и двориках. Вход в главный рынок, находился за старой фонтаном со статуей дельфина — нужно было три раза обойти фонтан против часовой стрелки, наступить на медную плиту с изображением дракона и сказать: «Искам да видя».       Гермиона проделала это с энтузиазмом учёного, попавшего в неизведанный архив. Виктор усмехался у неё за спиной.       Рынок оказался подземным — огромная естественная пещера, освещённая тысячами светлячков в стеклянных шарах. Здесь пахло специями, травами, старой бумагой и чем-то сладким, карамельным. Торговцы сидели за прилавками, но не кричали, как на обычных базарах, — они негромко переговаривались с покупателями, будто обсуждали что-то важное и доверительное.       — Это таласъмовы слёзы, — объяснил Виктор, указывая на ампулы мутной жидкости. — Пьёшь перед сном — видишь вещие сны. Бабуля не одобряет, говорит, что таласъмы обижаются, когда их плачут без спроса.       — А это?       Гермиона показала на витрину с маленькими деревянными фигурками драконов, у которых вместо глаз горели угольки.       — Домашние стражи. Их заряжают ссорами, — сказал Виктор. — Если в доме кто-то ругается, дракон начинает дымить. Некоторые пары кладут их под кровать, чтобы знать, когда нужно мириться.       Гермиона купила три амулета от сглаза — в форме чеснока, но серебряных, с рунами. Для родителей. И себе — маленький пергаментный свиток с заклинанием, которое, как уверял продавец, помогает запоминать иностранные слова во сне. «Читерство», — подумала она, купила тоже.       После рынка они пошли к маяку. Дорога шла по скалистому берегу, петляла между кустами шиповника и терновника. Виктор рассказывал о дурмстрангских каникулах, о том, как его команда выиграла два последних товарищеских матча, но как ему всё равно больше нравится просто летать, а не играть на публику.       — Ты понимаешь, — говорил он, глядя под ноги, чтобы не споткнуться, — иногда кажется, что я не Крам, а «Крам-ловец-из-плаката». Люди видят не меня. А то, что нарисовали.       Гермиона кивнула. Она знала это чувство — быть «Грейнджер-которая-всех-учила» или «подруга-Гарри-Поттера».       — А каким ты хочешь, чтобы тебя видели? — спросила она.       Виктор задумался. Ветер трепал его тёмные волосы, море внизу шумело.       — Просто Виктором. Который любит читать, знаешь? Не только о квиддиче. Я читаю много исторических книг. Бабуля учила меня древнему болгарскому руническому письму, глаголице. Никто из команды не знает. Думают, что я туповатый силач.       — Ты не туповатый, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты тактически мыслишь на поле. Ты просто скромный.       Виктор посмотрел на неё с удивлением и благодарностью.       — Ты единственная, кто это сказал.       Маяк оказался старым — настолько, что его основание уходило под воду. Сейчас внутри работал обычный маггловский свет, но по ночам, рассказывал Виктор, семья смотрителей-волшебников добавляла вторую, магическую лампу, которая указывала путь кораблям с волшебниками на борту.       Внутри было прохладно и пахло сыростью. Они поднялись на смотровую площадку — маленький балкон с чугунными перилами. Отсюда Варна казалась игрушечной: красные крыши, белые домики, ниточки улиц, и море, море до горизонта.       — Это моё любимое место, — признался Виктор. — Когда я маленький, бабуля поднимала меня сюда на метле. Я боялся высоты, но она говорила: «Крам не боится. Крам смотрит врагу в глаза». Глупо, а?       — Не глупо, — Гермиона взялась за перила. — Мои родители говорили: «Если у тебя проблема, иди к ней лицом. От неё не убежишь».       Некоторое время они стояли молча. Солнце перевалило за полдень, и тени стали короче.       — Спасибо, что позвал меня, — тихо сказала Гермиона.       — Спасибо, что пришла, — ответил Виктор.       Следующие дни потекли размеренно, как мёд из ложки. Каждое утро начиналось с того, что баба Елена будила Гермиону в 7 утра, стуча в дверь гостевой комнаты и крича: «Ставай! Закуска готова! Проспиш най-вкусното!» — «Проснёшься, пропустишь самое вкусное!».       Гермиона, привыкшая в Хогвартсе к ранним подъёмам, только посмеивалась. Но всё равно каждый раз заставала себя за тем, что садится за стол сонная, с всклокоченными волосами, и баба Елена, хихикая, подаёт ей чашу с айраном — холодным напитком из йогурта, воды и соли.       — Пей, пей, желудку полезно, — настаивала она.       Пока баба Елена колдовала на кухне (нож сам резал овощи, печь сама выпекала хлеб, а мётлы для пола организованно строили кучу-малу в углу), Гермиона и Виктор выходили на террасу выполнять «утреннюю зарядку». Виктор делал упражнения с метлой, отрабатывая мётлы повороты. Гермиона просто потягивалась и читала болгарский разговорник.       В один из дней они спустились к морю. Гермиона надела купальник, который стеснительно прикрыла футболкой. Виктор, в плавках, выглядел огромным и неловким, пока не нырнул. В воде он двигался удивительно плавно, как тюлень.       — В нас течёт кровь моряков, — сказал он, выныривая с мокрой чёлкой. — Предки Крамов были кораблестроителями. Умели заговаривать доски, чтобы корабли не тонули.       Гермиона осторожно вошла в воду. Она оказалась прохладной, но не ледяной. Камни под ногами были гладкими, отполированными волнами.       — Ты умеешь плавать? — спросил Виктор.       — Умею, — фыркнула она. — Я не полная… ну, ты понял.       Она не сказала, что плавает отлично, потому что в детстве ходила в бассейн. Зато сказала, что никогда не пробовала плавать в Чёрном море. И Виктор, усмехнувшись, показал ей подводные пещеры в скалах — неглубокие, но полные фосфоресцирующих водорослей, которые светились голубым в сумерках.       Вечером баба Елена затеяла баня. Настоящая болгарская парная, которая оказалась во дворе — отдельный маленький каменный домик с печью.       — Девочки отдельно, мальчики отдельно, — строго объявила старушка, вручив Гермионе мочалку и веник из дубовых веток. — Виктор, не подглядывай.       — Бабо! — возмутился Виктор и ушёл в дом.       Гермиона, которая никогда не была в такой бане, нервничала ровно три минуты. Потом баба Елена, совершенно не стесняясь своей наготы, плеснула ковш воды на раскалённые камни, пар заволок всё вокруг, и стало не до стеснения. Веник парил, кожа горела, а сердце стучало в унисон с каплями воды.       — Это очищает не только тело, — сказала баба Елена, намыливая Гермионе спину какой-то травяной пастой. — Это очищает душу. Все плохие мысли уходят с паром. Ты молодая, красивая, умная, а в глазах — грусть. Что с тобой, мила?       Гермиона замерла.       Никто, даже Гарри, не спрашивал её так прямо. После Турнира, после возвращения Волан-де-Морта, после всего того ужаса на кладбище… она держалась. Помогала Гарри. Училась, готовилась к экзаменам. А когда начинала плакать ночью в подушку, то говорила себе: «Ты не имеешь права, ты не та, кого убивали».       Но сейчас, в тёплом пару, веником на голой спине, она вдруг разревелась. Тихими, беззвучными слезами.       Баба Елена ничего не сказала. Просто обняла её мокрыми руками и держала, пока Гермиона не закончила плакать.       — Вот так, — сказала старушка. — Вымой горе. А завтра начнём новое.       На следующий день баба Елена показала Гермионе свою лабораторию. Оказалось, что она не просто целительница, а мастер по травничеству. Стены комнаты были уставлены банками с сушёными растениями, корешками, грибами. Над верстаком висела старинная карта звёздного неба, подписанная на глаголице.       — Это рецепт от бессонницы, — рассказывала баба Елена, всыпая что-то в ступку. — Это от трусости. А это, — она подняла фиолетовый пузырёк, — от дураков. Действует мгновенно. Но я его продаю только тем, кто собирается жениться. Проверить жениха.       Гермиона засмеялась. Она записывала рецепты в блокноте, проверяла магические свойства трав по своим книгам (которые, к её удивлению, не описывали половины болгарских растений). Баба Елена даже разрешила ей сварить простейшее зелье от умора (усталости) под присмотром.       Зелье вышло мутным и синим. Баба Елена сказала: «Не твоё призвание, но для четырнадцати лет — сойдёт».       В пятницу вечером, когда солнце садилось в море огромным красным шаром, в деревне у соседей-волшебников случилась сбор — традиционный вечер с музыкой и едой. Виктор не хотел идти, боялся, что на него будут пялиться как на знаменитость.       — Пойдём, — уговаривала Гермиона. — Я хочу посмотреть на настоящую болгарскую магическую свадьбу (сосед женился на внучке знахаря). Ты же сам говорил, что тут все свои.       Виктор сдался.       На поляне за домом горели костры. Столы ломились от яств: баница, кебапче, люта чушка (болгарский перец, от которого у Гермионы потекли слёзы и полезли из ушей искры — буквально, магический сорт), сладкая тулмба. Играли на гадулке — старинной струнной, которую водили смычком так, что ноги сами пускались в пляс.       Гермиона попробовала ракию — фруктовую самогонку, которую баба Елена дала ей с напутствием: «Не вдыхай, глотай сразу, и покажется, что дракон в животе проснулся». Так и вышло. Стало жарко, весело и немножко страшно, но в хорошем смысле.       Виктор, осмелев после двух рюмок, вытащил её танцевать. Танцевать по-болгарски оказалось сложно — круги, прыжки, хороводы, где нужно держаться за руки и не сбивать ритм. Гермиона наступила Виктору на ногу раз, другой, третий. Он смеялся — открыто, громко, совсем не так, как смеялся на публике.       — Ты ужасно танцуешь, — сказал он ей на ухо, когда музыка замедлилась и они просто стояли рядом в темноте.       — Ты тоже, — соврала она, потому что танцевал он, в общем-то, хорошо.       В этот момент кто-то пустил вълшебни светулки — магических светлячков, которые взлетели над поляной и сложились в форму огромного орла. Жители зааплодировали.       — Это для тебя, — тихо сказал Виктор. — Я попросил деда Петко, он умеет управлять светляками.       Гермиона посмотрела на орла, мерцающего золотом, потом на Виктора. В его глазах горели отблески костра.       — Ты… ты сделал это для меня?       — Захотел сделать приятное, — пожал он плечами, но уши его покраснели.       Они ещё долго сидели у костра, пили чай из трав (чтобы снять действие ракии) и слушали, как старый дядя Ванко поёт балладу о моряке, который полюбил русалку, а русалка оказалась болгарской волшебницей, превратившейся в рыбу, чтобы проследить за контрабандистами.       — У вас всё так… по-домашнему, — сказала Гермиона Виктору, когда они шли обратно по тёмной улочке. — В Британии волшебники живут очень скрытно. Соседи-маглы не знают о нас. А тут вы все, кажется, дружите.       — Мы не дружим, — улыбнулся Виктор. — Мы просто живём. Не делим мир на «наш» и «ваш». В Болгарии магия всегда была частью природы. Моя бабуля лечит и магов, и маглов одинаково. Никто не жалуется.       Гермиона подумала, что это очень мудро.       Последний полный день выдался пасмурным. Море штормило, и баба Елена запретила выходить на скалы.       — Останемся дома, — сказала она. — Будем печь мекици. И говорить о важном.       Мекицы оказались пончиками — жареными в масле, с пудрой и повидлом. Гермиона помогала месить тесто (магией, конечно — баба Елена показала заклинание, которое само вымешивало до нужной консистенции). Потом они сели втроём на террасе, укрывшись пледами, и пили чай.       — Я старая, — начала баба Елена без предисловий. — Скоро меня не станет. Виктор останется один.       — Бабо! — возмутился Виктор.       — Молчи, ловец недоделанный, — отмахнулась старушка. — Гермиона, я хочу, чтобы ты знала. Мой внук — хороший человек. Золотое сердце, хоть и медвежья походка. Он не заслужил быть одному. Ты ему нравишься. А ты? Что ты чувствуешь?       Гермиона покраснела до корней волос.       — Я… я уважаю Виктора, — сказала она осторожно. — Он умный, заботливый. Но у меня школа, друзья, я не знаю, получится ли…       — Никто не знает, — перебила баба Елена. — Но если не попробовать, точно не получится. Внук, дай ей ту пуговицу.       Виктор вздохнул, полез в карман и вытащил маленькую деревянную шкатулку с драконами по бокам. Открыл. Внутри на пурпурном бархате лежала старая медная пуговица от мундира, которая слабо светилась золотистым.       — Это портключ, — сказал он. — Я настроил его на твой дом в Лондоне. Если захочешь вернуться прямо сейчас — дерни пуговицу и скажи «обратно». А если захочешь приехать снова, то… держи при себе.       — Он настроен и на наш дом тоже, — добавила баба Елена. — Просто подержишь в кармане и скажешь: «Искам да се върна» — «хочу вернуться». Я сама зачаровала. Надёжно.       — Мне уже домой завтра, — напомнила Гермиона.       — Я знаю, — кивнул Виктор. — Но Рождество не за горами. И весенние каникулы. Может быть, ты захочешь…       — Захочу, — неожиданно твёрдо сказала Гермиона. Она взяла пуговицу и сжала. — Я напишу тебе. Совой. У нас много сов.       — И я напишу, — улыбнулся Виктор. — Только моя сова иногда теряется над Ла-Маншем.       — Тогда научи её пользоваться портключом, — подмигнула Гермиона.       Баба Елена удовлетворённо хмыкнула и ушла на кухню печь ещё чего-нибудь «в дорогу».       Утром Гермиона проснулась от того, что на груди у неё сидел рыжий кот. Нет, не рыжий — оранжевый, с пушистыми ушами и серьгой в ухе.       — Это Бъчвар, — сказала баба Елена, входя в комнату без стука. — Соседский кот. Он чувствует, когда кто-то уезжает. Приходит прощаться.       Гермиона погладила Бъчвара, который громко замурлыкал и уткнулся носом в её ладонь.       Завтрак был королевским. Баница, мекицы, айран, омлет с травами, домашний хлеб с маслом и три вида варенья — розовое, сливовое и из лесных орехов.       — Я не смогу это всё съесть, — простонала Гермиона.       — Сможешь, — отрезала баба Елена. — Или завернём с собой.       Виктор был молчалив. Он пил кофе, смотрел на море и иногда бросал на Гермиону короткие взгляды, которые говорили больше, чем слова.       После завтрака они вышли на террасу. Гермиона уже переоделась в свою дорожную одежду — ту самую, в которой прибыла. Виктор стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.       — Прощай, Виктор, — сказала Гермиона.       — Не прощай, — поправил он. — До скоро. До скорого.       — До скорого, — повторила она, пробуя слово на вкус. — И передай бабе Елене, что её баница — лучшее, что я ела в жизни.       — Она услышала, — кивнул Виктор в сторону кухонного окна, где маячила фигура в цветастом фартуке. — И она плачет. Но виду не подаёт.       Гермиона достала портключ — медную пуговицу, нагретую в кулаке.       — Спасибо за всё, — сказала она. — За море, за звёзды, за… понимание.       Виктор шагнул вперёд, неловко обнял её — так, будто она была хрупкой статуэткой. Она уткнулась носом в его плечо, пахнущее кофе и морем.       — Приезжай, — прошептал он. — Обещай, что приедёшь.       — Постараюсь, — ответила она.       Отпустила. Крепко сжала пуговицу. Сказала: «Обратно».       Мир закружился в знакомом портальном вихре, последний раз пахнуло солью, чесноком и свежей выпечкой. Мелькнула терраса, фигура Виктора, поднятая рука бабы Елены.       А потом — тишина лондонского сада, роса на траве и крик петуха из соседского двора.       Гермиона открыла глаза. В руке у неё была пуговица. В кармане — мешочек с банициными остатками, заботливо завернутый в полотенце. А на сердце — странное, пусть и грустное, но тёплое чувство, что где-то далеко, на скале над Чёрным морем, её ждут.       Она ещё вернётся.