Лисичка

Школа номер восемнадцать, приземистое трёхэтажное здание из серого кирпича, стояла в самом сердце спального района, словно забытый всеми памятник советской эпохе. Каждое утро она, словно гигантский, безжалостный пылесос, втягивала в себя сотни детей и подростков, чтобы к обеду выплюнуть их обратно — шумных, уставших, озлобленных. Внутри пахло столовским борщом, хлоркой из туалетов и чем-то неуловимо затхлым, что бывает только в старых, много десятилетий не знавших капитального ремонта государственных учреждениях. Стены коридоров, выкрашенные в унылый, казённый зелёный цвет до середины, были испещрены трещинами, облупившейся штукатуркой и сиротливыми стенгазетами трёхмесячной давности, которые никто никогда не читал. Лампы дневного света под потолком мерзко, надрывно жужжали и мигали, погружая коридоры в болезненное, дёргающееся сияние. Союн ненавидела это место всей душой. Не за уроки или строгих учителей — училась она на удивление хорошо, почти на отлично, и некоторые педагоги, особенно пожилая учительница литературы госпожа Ким, её даже выделяли среди остальных. Она ненавидела школу за то, чем та была на самом деле — за безжалостный, жестокий социальный полигон, где каждый должен был найти свою стаю, чтобы выжить. Где действовали законы джунглей, прикрытые тонким слоем приличий. А Союн была одиночкой. Всегда была. С самого первого класса. Перемены были для неё самой мучительной, самой невыносимой частью дня. Эти долгие пятнадцать минут, когда не нужно сидеть за партой и можно было бы отдохнуть, превращались в пытку. Она сидела на своём месте у окна на предпоследней парте, низко опустив голову, делая вид, что читает или переписывает домашнее задание, пока остальные сбивались в кучки, галдели, смеялись. Справа, у доски, собирались «чикули» — девочки, повёрнутые на макияже, дешёвых духах из ларька и старшеклассниках. Они обсуждали свои интрижки, сплетничали, красили губы блеском, глядя в крошечные зеркальца, и бросали на Союн косые, презрительные, оценивающие взгляды. Она была слишком «серая» для них, слишком «бедная», несмотря на вызывающе, кричаще рыжие волосы. Она не красила губы блеском на перемене, не носила яркие заколки-крабики в волосах, не носила модные джинсы и не хихикала над их плоскими шутками про парней. Она была другой. А других здесь не любили. Слева, ближе к двери, кучковались «задроты» — ботаники, погружённые в свои телефоны и карманные игровые консоли. Эти жили в каком-то своём, параллельном цифровом мире, обсуждая игры, аниме и мемы. Но и к ним Союн не прибилась. Во-первых, она была девчонкой, а в их тесную компанию девочек принимали неохотно. А во-вторых, у неё никогда не было ни нормального современного телефона, ни компьютера, чтобы играть в те игры, которыми они бредили. Её старенький кнопочный телефон годился только для звонков и сообщений, да и тот вечно разряжался. Была ещё третья группа — «нейтралы», середнячки, которые не входили ни в какие кланы. Но даже с ними Союн не общалась. Она просто не умела. Не знала, как подойти, что сказать, как начать разговор. Она была отрезана от всех невидимой, но прочной, как сталь, стеной. Она была нигде и везде одновременно. Чужая среди своих. Пустое место. Рыжая девочка с дешёвым кнопочным телефоном и вечно уставшим, настороженным взглядом, которая всегда сидит одна за своей партой, как приклеенная, и ждёт, когда закончится эта пытка под названием «школьная жизнь». Вот и сегодня всё повторялось по знакомому, до боли предсказуемому сценарию, словно в заезженной пластинке. Последним уроком была алгебра, и Союн, уронив голову на сложенные руки, бездумно смотрела в окно. За мутным, давно не мытым стеклом проплывали низкие, свинцовые, набухшие влагой тучи. Учительница, сухая женщина с острым, птичьим носом, что-то монотонно, усыпляюще бубнила про квадратные уравнения, и её голос сливался с шумом дождя, начавшего накрапывать по жестяному карнизу. Союн не слушала. Она чувствовала, как внутри разливается знакомая, тупая, ноющая тоска. Скорее бы звонок. Но радости от этого не было. Потому что после звонка нужно было идти домой. А идти домой не хотелось совсем. Когда прозвенел долгожданный звонок, класс взорвался шумом, словно бомба. Все начали собираться, кричать, смеяться, обсуждая планы на вечер. Кто-то звал гулять в парк, кто-то в торговый центр, кто-то просто пойти «покрутиться» по району, посидеть на лавочках. Союн молча, ни на кого не глядя, запихнула учебники в рюкзак, накинула свою старенькую, но чистую ветровку и, ни с кем не попрощавшись — хотя с ней всё равно никто не прощался, — выскользнула в коридор. Вестибюль гудел, как растревоженный улей. Она ловко лавировала между чужих спин, рюкзаков и громких голосов, чувствуя себя невидимкой, призраком, тенью. И это было её привычное, комфортное состояние. Никто не окликнул её. Никто не хлопнул по плечу, не спросил, как дела, не предложил пойти вместе. Она просто прошла сквозь толпу, как нож сквозь масло, вышла за тяжёлые, скрипучие входные двери и вдохнула влажный, прохладный, наполненный озоном воздух. Дождь почти перестал, оставив после себя глубокие, сверкающие лужи на разбитом асфальте и запах мокрой листвы, смешанный с выхлопными газами. Союн накинула капюшон, спрятала руки в карманы и достала из кармана свой видавший виды кнопочный телефон — тонкий, серебристый, с крошечным цветным экраном, — и старенькие, спутанные проводные наушники. Они были её единственной роскошью, её единственным сокровищем. Чонгук купил их по случаю у какого-то барыги, который сбывал краденое, и звук они давали на удивление чистый и глубокий, басы чувствовались. Она вставила наушники в уши и включила музыку. Не тот примитивный рэп про тачки и бабки, который слушали местные гопники, и не попсу, от которой у неё начинала болеть голова. Она нашла на старой флеш-карте несколько альбомов в жанре downtempo и trip-hop. Глубокие, атмосферные, гипнотические биты, минорные пианинные сэмплы, женский вокал, звучащий как будто из другого, лучшего, недостижимого мира. Музыка окутывала её плотным коконом, отрезая от реальности, от шума улицы, от криков, от лая машин. Домой идти не хотелось до одури. Она знала, что её там ждёт. Чонгук, скорее всего, уже ушёл по своим делам. А это значит, что в квартире снова пьянка. Либо мать, либо отец, либо, что хуже всего, они оба вместе со своими такими же дружками. Будут орать песни, ругаться матом, выяснять отношения. Запах перегара будет стоять такой, что не продохнёшь. А если отец заметит её, снова начнёт цепляться: то не так посмотрела, то не так ответила, то не так встала. Без Чонгука он чувствовал свою пьяную, мерзкую безнаказанность. Поэтому Союн решила просто гулять. Это было её тайное оружие против одиночества и страха. Она знала каждый закоулок своего и соседних районов, как свои пять пальцев. Эти дворы с покосившимися лавочками, старые, ржавые гаражи, разрисованные неумелыми граффити, бетонные заборы с облупившейся краской были её личным лабиринтом, в котором она пряталась от мира. Здесь её никто не трогал. Здесь она была свободна. Она бродила уже больше часа. Прошла мимо старого, давно закрытого кинотеатра «Космос» с разбитыми, заколоченными фанерой витринами, на которых ещё виднелись выцветшие афиши. Мимо ржавых качелей, на которых, несмотря на моросящий дождь, сидела компания подростков с пивом и громко смеялась. Свернула в тёмную, сырую арку между двумя пятиэтажками. Музыка в ушах создавала собственный саундтрек к этому серому, унылому фильму под названием «её жизнь». Она была уже в паре кварталов от своего дома, когда что-то заставило её замедлить шаг и насторожиться. Знакомый, приземистый, хищный силуэт. Старая Хонда Аккорд тёмно-вишнёвого цвета стояла у обочины, возле открытых ворот кирпичного гаража. Сердце ёкнуло и тут же забилось быстрее, гулко отдаваясь в висках. «Опять он. Как он меня выследил? Или это просто дурацкая, невероятная случайность?» Машина стояла не просто так. Из открытых ворот гаража доносился какой-то шум, мужские голоса, звук передвигаемой мебели. И возле машины, небрежно облокотившись на капот, стоял он. Тот самый парень из магазина. Вэй. Сегодня он был без банданы. Тёмные, густые волосы, чуть влажные от дождя, спадали на глаза. Одет он был в свободную серую толстовку с капюшоном и чёрные джинсы, что делало его менее похожим на типичного гопника со двора и более — на обычного, пусть и немного бандитского вида, парня. Он что-то кричал вглубь гаража, активно жестикулируя, и на его лице играла широкая, расслабленная улыбка. Союн замерла на месте как вкопанная. Инстинкт самосохранения, отточенный годами, тут же завопил во всю глотку: «Разворачивайся и уходи! Обойди этот квартал другой дорогой! Давай, быстрее!» Она уже сделала шаг назад, собираясь бесшумно скрыться за углом дома. Ещё не хватало снова с ним столкнуться. Хватит с неё одного раза. Но в этот момент он повернул голову. Случайно. Просто бросил рассеянный взгляд в её сторону. И его тёмные, цепкие глаза встретились с её. Его лицо озарила узнаваемая, наглая и в то же время открытая, почти мальчишеская улыбка. Он тут же оттолкнулся от капота и окликнул её. Союн увидела, как шевелятся его губы, но не услышала ни слова — в наушниках гремел глубокий, ритмичный бас, пульсирующий в такт её сердцу. Весь мир был отрезан от неё плотной, непроницаемой стеной звука. Она видела, как он, слегка покачивая головой и всё ещё улыбаясь, направился к ней. Быстро, но не угрожающе. Союн хотела сделать ещё шаг назад, развернуться и убежать, но её ноги словно приросли к мокрому асфальту. Она стояла, глядя на него снизу вверх, чувствуя себя той самой мышкой перед удавом, о которой шла речь в пословице. Он подошёл почти вплотную. Так близко, что она почувствовала запах дождя, табака и чего-то сладковатого, вроде мятной жвачки, от его дыхания. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось ещё более выразительным, черты — ещё более острыми и чёткими. Он что-то сказал, всё так же улыбаясь. Союн нахмурилась и, наконец, вытащила один наушник. Звуки внешнего мира ворвались резко и оглушающе: шум машин с соседней улицы, гул голосов из гаража, его дыхание, такое близкое. — Я говорю, привет, рыжая, — повторил он, слегка наклонив голову набок и разглядывая её. — Вот так встреча. Ты что, меня преследуешь? Признайся честно. Это было так нелепо и нагло, что Союн даже растерялась на мгновение. — Это ты меня преследуешь, — буркнула она, отводя взгляд куда-то в сторону, на ржавый гараж. — Мой дом в другой стороне. Я просто гуляла. — Гуляла? — он хмыкнул, засовывая руки в карманы джинсов. — В такую погоду? Тут, кроме гаражей и бродячих собак, ничего интересного нет. Или ты собачек любишь? Коллекционируешь? — Не твоё дело, — она уже хотела развернуться и уйти, но он аккуратно, почти невесомо положил тёплую руку ей на плечо. Это прикосновение не было грубым или хватающим. Скорее, останавливающим. Его ладонь была тёплой даже через влажную ткань её ветровки. От этого простого жеста по телу Союн пробежала непонятная, странная дрожь. — Да подожди ты, вечно бежишь, как от огня, — уже мягче произнёс он. Его улыбка стала менее нахальной и более... заинтересованной. Он смотрел на неё с каким-то новым выражением в глазах. — Раз уж мы так случайно встретились. У меня вообще-то новоселье скоро. Переезжаю сюда, в этот район. Вон, видишь гараж? — он кивнул в сторону открытых ворот. — Мы с другом уже и гараж орендовали. А там, глядишь, и квартиру рядом снимем. Вот, приглашаю тебя официально. Придёшь? Союн уставилась на него во все глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она ожидала очередной глупой шутки, очередной попытки клеиться, очередной пошлой фразы. Но приглашение на новоселье? Это было что-то новое, что-то неожиданное. И настолько нелепое, что она даже не нашлась, что ответить. — Ты... ты вообще слышишь, что говоришь? — она смотрела на него, как на умалишённого. — Какое новоселье? Я ещё в школе учусь. У меня форма школьная, если ты не заметил. — Ну и что? — он засмеялся, и его смех был открытым, беззлобным, каким-то заразительным. — Ты наверняка уже в одиннадцатом классе. Взрослая девица. Самая взрослая в своей школе, да? Надоело небось с этой мелюзгой за партами сидеть и делать вид, что слушаешь. Внутри у Союн что-то ёкнуло и болезненно сжалось. Он думает, что она в одиннадцатом? Ей захотелось то ли истерически рассмеяться, то ли провалиться сквозь землю. Ей пятнадцать. До одиннадцатого класса ей ещё пилить и пилить. Она уже открыла рот, чтобы сказать ему об этом, поставить этого самоуверенного придурка на место, чтобы он знал, с кем связался. «Мне пятнадцать», — хотела произнести она, уже представляя, как вытянется и побледнеет его лицо. Но сказать она ничего не успела. — Тэхен! — раздался громкий, густой, басовитый голос из гаража. — Эй, Ким Тэхен, твою мать! Иди сюда, этот чёртов диван не пролезает в ворота, надо вдвоём его затаскивать! Союн машинально дёрнула головой на звук. Из ворот гаража, утирая пот со лба тыльной стороной ладони, вышел высокий и плечистый парень. У него было умное, серьёзное лицо, которое совершенно не вязалось с его простой, грязной от работы одеждой. Он огляделся, нашёл взглядом Вэя и остановился. Тэхен. Так его зовут. Настоящее имя. Значит, Вэй — это просто уличная кличка, как она и думала. Ким Тэхен. Имя звучало... странно. Не так, как она его себе представляла. Оно было более мягким, что ли. — Иду, Намджун, иду! — крикнул в ответ парень, которого только что назвали Тэхеном, не сводя, однако, глаз с Союн. Потом снова перевёл взгляд на неё. — Вот, слышала? Друг зовёт. Намджун. Мы с ним тут вдвоём штурмуем этот неподъёмный, проклятый диван, который весит, кажется, целую тонну. Он полез в карман и достал слегка помятую пачку сигарет «Винстон». Щелчок дешёвой зажигалки, и он с явным, глубоким удовольствием затянулся, выпустив струйку сизого дыма в сырой, холодный воздух. Запах табака донёсся до Союн, и она непроизвольно, машинально сглотнула. Это был знакомый, горький, но притягательный аромат. Она курила. Тайно. Уже год, с четырнадцати лет. Это началось не из желания покрасоваться или вписаться в компанию. Она курила в одиночестве, прячась на крыше гаражей, куда никто не лазил, или за заброшенным кинотеатром, когда тоска и злость на жизнь становились совсем уж невыносимыми. Сигарета была её молчаливым протестом, её паузой в бесконечном дерьме, её способом выдохнуть боль. Чонгук не знал и не должен был узнать — он бы этого не понял и пришёл бы в ярость. И сейчас, глядя на зажжённую сигарету в руке этого наглого парня, она почувствовала острое, почти физическое желание тоже закурить. Это был бы жест. Жест «я тебя не боюсь», «я не маленькая девочка». Жест, который разрушит эту дурацкую, неловкую стену между ними. — Дай сигарету, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Тэхен, который уже собирался сделать шаг в сторону гаража, на помощь другу, замер на полушаге. Он повернулся к ней с выражением лёгкого недоумения на лице. Потом усмехнулся и покачал головой. — Чего? Нет. Ты же школьница. Тебе ещё рано всякой дрянью дышать, — он не говорил это как ментор или занудный учитель. Скорее, как что-то само собой разумеющееся. Он, похоже, даже не рассматривал её как курящую. Это задело Союн сильнее, чем все его прошлые подколы и шуточки. — А приглашать школьницу к себе на новоселье, значит, не рано? — с вызовом спросила она, прищурившись. — Там, небось, не просто чай с печеньем будет, да? И бухло, и всё остальное. Взрослые игры. Она не дала ему времени на ответ. Пока он переваривал её слова, всё ещё глупо, растерянно улыбаясь, она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Шагнула вперёд, подошла к нему почти вплотную — так, что её макушка оказалась на уровне его подбородка, — и, не сводя с него глаз, аккуратно, двумя пальцами вытащила тлеющую сигарету прямо из его приоткрытых от удивления губ. Он опешил. Натурально. Его рот приоткрылся ещё шире, а сигарета теперь была у неё. Союн, чувствуя, как бешено, как сумасшедше колотится сердце, но не показывая виду, спокойно, даже буднично поднесла фильтр ко рту. Фильтр был чуть влажным от его губ, но она даже не поморщилась. Она сделала уверенную, глубокую, привычную затяжку. Горький дым обжёг горло, принося знакомое, почти успокаивающее чувство. Она выдохнула дым тонкой струйкой, слегка в сторону, и посмотрела на него с немым, ледяным вызовом. Тэхен смотрел на неё секунду, другую. А потом присвистнул. Его удивление сменилось искренним, почти детским восторгом и, кажется, уважением. — Ничего себе, — выдохнул он. — А ты не так проста, рыжая. Удивила. Не ожидал. В голове не укладывается. Он уже хотел что-то добавить, но из гаража снова раздался раздражённый, нетерпеливый голос Намджуна: — Тэхен! Да ё-моё, ты оглох там?! Я тут один надрываюсь, как проклятый! Диван весит как труп! Иди помогай, пока я его не уронил! Тэхен вздохнул и обернулся на голос друга. — Ну что за человек, — проворчал он себе под нос, а потом снова посмотрел на Союн. Его взгляд стал чуть серьёзнее, но в глазах всё ещё плясали те самые смешливые, опасные чёртики. Он быстро, по-свойски подмигнул ей. — Ладно, рыжая, мне пора идти. Трудовой подвиг зовёт. Но я тебя запомнил. Он развернулся и сделал пару широких шагов к гаражу, но потом остановился и крикнул ей через плечо: — Так ты придёшь на новоселье? Я серьёзно! Будет круто! Скажу Намджуну, чтобы готовил место для особой гостьи! Союн ничего не ответила. Она стояла с его сигаретой в пальцах, всё ещё чувствуя вкус его губ на фильтре, и чувствовала себя странно и непривычно. Вместо ответа она резко, одним движением высвободила свои длинные, собранные в высокий хвост рыжие волосы из-под влажного капюшона. Они тяжёлой, мокрой волной упали на плечи. Затем она, развернувшись на пятках, резко, почти демонстративно махнула головой. Кончики её рыжих, мокрых волос чувствительно хлестнули его по лицу — лёгкий, душистый, щекочущий удар. — Эй! — услышала она его притворно-возмущённый, но смеющийся голос за спиной. Она не обернулась. Она просто пошла прочь, сунув свободную руку в карман ветровки и оставляя его стоять там, у гаража, с дурацкой, растерянной улыбкой и запахом её дешёвого шампуня в носу. Музыка в одном наушнике всё ещё играла, создавая свой, особый ритм её шагам, отбивая бит по мокрому асфальту. Она продолжала гулять. Солнце уже почти село, опустившись за серые громады панелек, зажглись редкие, тусклые, дрожащие фонари. Она шла по пустым, безлюдным дворам, и её мысли путались, как старые наушники в кармане. В душе всё смешалось в один сложный, противоречивый коктейль. Лёгкое раздражение на саму себя за эту глупую выходку с сигаретой — «Зачем я это сделала? Чтобы доказать ему что-то? Чтобы что?» И в то же время, где-то глубоко, на самом дне, зарождалось новое, незнакомое, тёплое чувство. Не симпатия, нет. Пока нет. Скорее, острый, щекочущий, неподдельный интерес к чему-то новому, непонятному, запретному. Он назвал её «взрослой девицей». Он пригласил её на взрослое новоселье. Он смотрел на неё не как на тупую малолетку из школы, а как на... на кого? На равную? Она затушила докуренную почти до самого фильтра сигарету о подошву своего старого кеда и выбросила бычок в переполненную урну. Ким Тэхен. Теперь у него было имя. Не просто кличка «Вэй». Настоящее, человеческое имя. И от этого он становился ещё реальнее. Осязаемее. И ещё опаснее. Когда она, наконец, ближе к восьми вечера подходила к своему дому, в окнах на втором этаже горел тусклый, жёлтый свет. Телевизор не орал на весь двор, из форточки не доносилось пьяных криков и музыки. Тишина. Это означало одно из двух: либо родители куда-то ушли, либо спят мёртвым, беспробудным сном. И тот, и другой вариант её полностью устраивал. Брата дома, конечно, ещё не было. Он вернётся поздно. Возвращаться в пустую, холодную, провонявшую перегаром и безнадёгой квартиру, где каждый угол хранил плохие воспоминания, совсем не хотелось. Но на сегодня её лимит прогулок был исчерпан. Она вошла в подъезд, поднялась по заплёванной лестнице, открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо и темно. Она прошла в их с братом комнату, закрыла дверь, заперлась на щеколду. Стянула мокрую ветровку, скинула кеды. Села на свой диван и уставилась в одну точку на стене. На губах всё ещё был горьковатый привкус его сигареты. В ушах — эхо его низкого, смешливого голоса: «Так ты придёшь?». Интересно, что бы сказал Чонгук, если бы узнал? Что бы он сделал? Эта мысль была последней перед тем, как она провалилась в тяжёлый, тревожный сон без сновидений.