Лисичка

Дорога домой в ту ночь была самой долгой в жизни Союн. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках, а холодный, пронизывающий ветер, казалось, пробирал до самых костей, хотя она была в толстовке Тэхена, которую он снова заставил её надеть. Чонгук шёл рядом, не произнося ни слова. Его рука всё так же крепко, почти до боли сжимала её локоть, но теперь в этом жесте было нечто иное — не ярость и не желание контролировать, а страх. Страх, смешанный с отчаянием. Он боялся за неё. И она это чувствовала каждой клеточкой своего существа, и от этого на душе становилось ещё паршивее. Улицы, по которым они шли, были пустынны и безмолвны. Фонари горели через один, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие, размытые пятна света. Где-то вдалеке лаяла собака, и звук этот эхом разносился по пустым дворам, заставляя вздрагивать. Союн смотрела под ноги, на свои старенькие кеды, которые уже успели промокнуть, на бесконечные трещины в асфальте, на лужи, в которых отражалось мутное, затянутое тучами небо. Ей хотелось провалиться сквозь землю — прямо здесь, прямо сейчас. Она прокручивала в голове события этого вечера снова и снова, и каждый раз её внутренности скручивало от стыда. Вечеринка, поцелуй, руки Тэхена на её бёдрах, лицо Чонгука, искажённое гневом, и это страшное, уничтожающее слово: «пятнадцать». Она сама всё испортила. Сама, своими руками разрушила всё, что только начинало зарождаться между ней и этим странным, наглым, но таким добрым парнем. Когда они наконец поднялись по заплёванной лестнице и зашли в квартиру, Союн показалось, что она не была здесь целую вечность. В прихожей пахло всё тем же — перегаром, табаком и чем-то кислым, что, казалось, въелось в стены намертво. Но в квартире было подозрительно тихо. Родителей не было — то ли спали мёртвым сном в своей комнате, то ли ушли в очередной запой к соседям. Чонгук молча скинул свои мокрые кроссовки и, не глядя на сестру, прошёл в их комнату, даже не включив свет в коридоре. Союн последовала за ним, чувствуя, как дрожат колени. Она вошла в комнату и остановилась у двери, не решаясь сесть. Чонгук закрыл дверь — плотно, до щелчка — и наконец повернулся к ней. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Острые скулы, тёмные круги под глазами, сжатые до побелевших костяшек кулаки. Но страшнее всего были его глаза. В них не было гнева. В них была такая глубокая, всепоглощающая боль и разочарование, что у Союн перехватило дыхание. — Чонгук, пожалуйста, — заговорила она первой, и её голос сорвался, переходя в жалобный шёпот. Она всё ещё чувствовала остатки алкоголя в крови, но страх протрезвлял её с каждой секундой, вымывая хмель из сознания. — Пожалуйста, не делай ничего Тэхену. Я умоляю тебя. Он правда не виноват. Это всё я. Я сама к нему пришла. Я сама его поцеловала. Он не тащил меня на ту вечеринку, он даже отговаривал... Он вообще не знал, что я там окажусь... — Я слышал, — перебил он её. Его голос был сухим и тихим, но каждое слово било, словно хлыст по оголённой коже. Он всё ещё не садился, стоял, прислонившись спиной к двери, словно боялся, что она снова попытается убежать. — Я слышал всё, что ты сказала там, на площадке. И что он сказал. Это не меняет того факта, что ты, моя младшая сестра, наврала мне. Солгала, глядя прямо в глаза. Сказала, что пойдёшь гулять одна. А вместо этого пошла на взрослую, пьяную вечеринку к парню, которому двадцать один год. Ты вообще понимаешь, чем это могло закончиться? Ты отдаёшь себе отчёт? — Ничем бы это не закончилось! — воскликнула она, и слёзы снова брызнули из глаз. — Он бы не сделал мне ничего плохого! Он не такой! Он не просто какой-то гопник с улицы, Чонгук! Он... он заботился обо мне! Когда меня избил отец, он дал мне свою толстовку, напоил чаем и просто сидел рядом и молчал! Он не спрашивал, не лез в душу, не жалел меня! Он просто был рядом! Ты знаешь, когда в последний раз кто-то просто был рядом со мной?! Чонгук молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то дрогнуло в его взгляде. Союн продолжала, захлёбываясь слезами и словами, которые копились в ней годами: — А ты? Ты вообще где был всё это время?! Где ты был, когда я сидела одна в этой чёртовой квартире?! Где ты был, когда отец меня пинал ногами, а мать просто стояла и смотрела?! Ты приходишь раз в неделю, оставляешь деньги и снова исчезаешь! Я понимаю, ты работаешь, ты стараешься, но я... я одна, Чонгук! Я совсем одна! Она вскочила с дивана и стояла теперь посреди комнаты, сжав руки в кулаки. Рыжие волосы растрепались, глаза опухли от слёз, на щеке всё ещё виднелся желтоватый след от старого синяка. Она была похожа на загнанного, раненого зверька. — У меня нет друзей, — продолжала она, и её голос становился всё тише и горше. — В школе со мной никто не разговаривает. Никто. Я сижу одна за партой, одна обедаю в столовой, одна хожу по коридорам. Ты знаешь, каково это — быть пустым местом? Невидимкой, которую никто не замечает? Я прихожу из школы, делаю уроки и просто жду. Жду тебя. Жду непонятно чего. Живу от одного твоего прихода до другого. И когда впервые в моей жизни появился парень, который посмотрел на меня... не как на жертву, не как на синяк на ножках, не как на дочь алкоголиков, а как на человека... когда он улыбнулся мне, когда он меня поцеловал... я почувствовала себя хоть кому-то нужной! Впервые за много лет! Её голос сорвался на крик, а потом она вдруг затихла. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. — Я просто хочу быть любимой, — прошептала она. — Понимаешь? Просто любимой. Хоть кем-то. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, всепоглощающая, что было слышно, как на кухне капает вода из плохо закрученного крана, как шумит ветер за окном, как тикают часы на стене. Чонгук стоял и смотрел на сестру, и его лицо медленно менялось. Гнев, боль, страх — всё это уходило, сменяясь чем-то более глубоким и болезненным. Осознанием. Он вдруг увидел перед собой не просто свою младшую сестру, а человека. Загнанного, отчаявшегося, одинокого человека, который нуждался в любви и защите, а не в контроле и запретах. Он медленно подошёл к ней, опустился на корточки и взял её руки в свои. Его ладони были грубыми и мозолистыми, но прикосновение было нежным, почти трепетным. — Прости меня, — сказал он, и его голос дрогнул. — Прости, что меня не было рядом. Прости, что я не смог защитить тебя от них. Я стараюсь, Союн. Правда, стараюсь. Каждый день я работаю, чтобы накопить денег, чтобы мы могли уехать отсюда. Снять квартиру. Жить нормально. Чтобы ты больше никогда не видела этих... этих людей. Я думал, что деньги — это главное. Но я забыл о тебе. О том, что тебе нужно не только на еду. Он замолчал, и Союн увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Чонгук не плакал. Никогда. Даже в детстве. Но сейчас он был на грани. — Я больше не буду так, — сказал он. — Я буду приходить раньше. Я буду рядом. Только не делай так больше. Не убегай. Не обманывай меня. Ты — всё, что у меня есть. Союн всхлипнула и бросилась к нему в объятия. Они сидели на полу их маленькой, убогой комнаты, брат и сестра, прижавшись друг к другу, и плакали. Впервые за много лет они плакали вместе — не от боли, не от обиды, а от какого-то странного, горького облегчения. *** Выходные прошли под знаком тихого, неуклюжего перемирия. Чонгук действительно сдержал своё обещание — он никуда не ушёл. Ни в пятницу, ни в субботу, ни в воскресенье. Его телефон разрывался от звонков и сообщений, но он лишь хмуро смотрел на экран и сбрасывал вызовы. Союн понимала: он жертвует своей работой, своими делами, чтобы побыть с ней. И от этого на душе скребли кошки. Они вместе смотрели старые фильмы по маленькому, шипящему телевизору, который стоял на тумбочке в их комнате. Вместе ходили в магазин за продуктами — Чонгук держал корзину и спрашивал, что она хочет на ужин. Вместе готовили на грязной, заставленной пустыми бутылками кухне, пока родители в очередной раз пропадали неизвестно где. Чонгук даже попытался пожарить картошку, но сжёг её, и они ели её с кетчупом, смеясь над его кулинарными способностями. Чимин тоже был с ними почти всё время. Он заходил утром с пакетом свежих булочек из пекарни, шутил, рассказывал какие-то нелепые истории из их с Чонгуком «рабочих» будней. Он включал музыку на телефоне, и они втроём играли в карты на старом, шатающемся столе. Но Союн замечала — замечала краем глаза, подсознательно — что между Чонгуком и Чимином происходило что-то особенное. Они переглядывались слишком часто и слишком долго. Когда Чимин смеялся, Чонгук смотрел на него с какой-то странной, мягкой улыбкой, которую Союн никогда раньше не видела. Их руки иногда соприкасались — случайно, как будто невзначай, — и оба тут же отдёргивали их, словно обжёгшись. Чимин, который всегда был душой компании, вдруг становился тихим и задумчивым, когда они оставались втроём. А Чонгук, обычно суровый и немногословный, рядом с Чимином становился... другим. Более открытым, более уязвимым. Но тогда, в эти выходные, Союн не придала этому значения. Её мысли были заняты другим. Тэхеном. Его имя пульсировало в её голове постоянно, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. Она просыпалась и первым делом думала о нём. Она сидела перед телевизором, но не видела, что показывают, потому что перед глазами стояло его лицо. Она ложилась спать и прокручивала в голове каждую их встречу, каждое слово, каждый взгляд. Она вспоминала, как он преследовал её на своей дурацкой Хонде. Как нагло улыбался, как подмигивал. Как назвал её «рыжей». Как купил ей лапшу. Как стоял под дождём и держал зонт над её головой, пока сам мок до нитки. Как щёлкнул её по носу на прощание. Как смотрел на неё в тот вечер на диване — пьяными, тёмными, полными желания глазами. И как потом, на лестничной клетке, его лицо превратилось в маску шока и растерянности, когда он узнал, что ей пятнадцать. «Пятнадцать? Правда?» — этот вопрос звучал в её ушах постоянно, днём и ночью, не давая покоя. Он, наверное, разочарован. Он, наверное, злится. Он, наверное, больше никогда не захочет её видеть. Она сама всё испортила. Сама, своими руками, разрушила то хрупкое, едва зародившееся, что было между ними. Если бы она сказала правду сразу... Но она не сказала. Она струсила. Она хотела казаться взрослой, желанной, интересной. А оказалась просто ребёнком, который играл во взрослые игры и потерпел сокрушительное поражение. Идти к нему, чтобы извиниться ещё раз? Позвонить? Написать сообщение? Она не знала его номера. Да и что бы она сказала? «Прости, что я пятнадцатилетняя»? Глупо. Немыслимо. Она была уверена, что он вычеркнул её из своей жизни — быстро и без сожалений, как вычёркивают ошибку, досадное недоразумение. Взрослые парни не ждут школьниц. У него наверняка есть девушки постарше, покрасивее, поопытнее. Те самые, что были на вечеринке — с наращенными ресницами и в обтягивающих платьях. А она кто? Рыжая, колючая, с синяками и вечными проблемами. Эти мысли грызли её изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью. *** Вторник начался хмуро и серо, словно природа сама решила подыграть её настроению. С самого утра небо затянуло плотной, свинцовой пеленой облаков, а мелкий, противный дождь моросил не переставая, превращая улицы в серое, унылое месиво из луж и грязи. Союн проснулась с тяжёлой головой и твёрдым намерением никуда не ходить. Но оставаться в четырёх стенах было ещё хуже — стены давили, душили, напоминали о том, как она здесь живёт. Она предупредила Чонгука ещё накануне вечером, перед сном. — Завтра я после школы пойду гулять, — сказала она тихо, не глядя ему в глаза. — Одна. Просто хочу проветрить голову. Чонгук, который в этот момент что-то читал в телефоне, тут же поднял голову и нахмурился. Его взгляд стал острым и изучающим. — Одна? — переспросил он. В его голосе явственно слышалось сомнение. — Или с кем-то? — Одна, — твёрдо ответила Союн. — Я же сказала. — Поклянись. Она подняла на него глаза и встретила его напряжённый, полный тревоги взгляд. Ей вдруг стало стыдно. Он всё ещё боялся, что она снова сорвётся. Что снова пойдёт к Тэхену. — Клянусь, — сказала она без тени колебаний. — Я буду одна. Просто хочу погулять, послушать музыку. И я буду на телефоне, если что, ты всегда можешь позвонить. Он долго смотрел на неё, словно пытаясь прочитать её мысли, а потом коротко кивнул, хотя его взгляд всё ещё был полон сомнений и беспокойства. — Ладно, — сказал он. — Но будь на связи. И чтобы в девять была дома. — В восемь, — поправила она, выдавив слабую, бледную улыбку. На самом деле она не планировала ничего предосудительного. Ей действительно хотелось просто побыть одной. Побродить по знакомым улицам, вставить в уши наушники, включить любимую музыку и ни о чём не думать. Не думать о Тэхене, не думать о Чонгуке, не думать об отце и матери. Просто раствориться в городе, стать невидимой. После школы она так и сделала. Бродила по дворам, заходила в старый, заброшенный парк, сидела на лавочке под козырьком остановки и смотрела, как капли дождя разбиваются о лужи. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же, но хотя бы музыка заглушала их, делала терпимее. Около шести часов вечера она замёрзла и устала. Ноги промокли, руки заледенели, а в наушниках села батарея. Она решила вернуться домой раньше обещанного. В конце концов, дома всё равно никого не должно было быть. Родители ещё с утра ушли бухать к каким-то своим друзьям в соседний двор и обещали «вернуться не скоро». Чонгук, по его словам, должен был прийти только часам к десяти. Можно было прийти, спокойно переодеться в сухое, разогреть себе лапшу и лечь спать, никому не мешая и ни с кем не разговаривая. Она поднялась по лестнице, открыла дверь своим ключом и вошла в тёмную прихожую. В квартире было на удивление, подозрительно тихо. Только холодильник гудел на кухне, да из-за окна доносился шум далёкой трассы. Она скинула мокрые кеды, повесила ветровку на крючок и на цыпочках, по старой, въевшейся в кровь привычке, прошла по коридору к их с братом комнате. Дверь была приоткрыта. Оттуда пробивался тусклый, желтоватый свет настольной лампы. Она толкнула дверь и вошла. А потом мир замер. Рюкзак с громким, глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев и рухнул на пол. Союн застыла на пороге, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд, не в силах поверить своим глазам. На кровати Чонгука — узкой, старой, с продавленным матрасом и сбитым клетчатым покрывалом — лежали двое. Её брат и Пак Чимин. Чонгук был сверху, его сильные, накачанные руки упирались в подушку по обе стороны от головы Чимина. Их лица были совсем близко, их глаза закрыты, а губы... они целовались. Это не был дружеский, шуточный поцелуй, не было случайным прикосновением. Это был глубокий, страстный, полный нежности и желания поцелуй двух людей, которые знали вкус губ друг друга очень, очень давно. Союн увидела всё сразу, в одной ослепительной, шокирующей вспышке. Руку Чимина, которая лежала на затылке Чонгука и нежно перебирала его волосы. Широкую спину брата, которая вздымалась и опускалась от частого, прерывистого дыхания. Приоткрытые губы Чимина, когда Чонгук оторвался от него, чтобы сделать вдох. И то, как они посмотрели друг на друга — с такой любовью, с такой всепоглощающей нежностью, что у Союн перехватило дыхание. Время замерло. Ей показалось, что прошла целая вечность — долгая, мучительная, наполненная звенящей тишиной, — прежде чем они оба, услышав звук падения рюкзака, резко оторвались друг от друга и повернули головы к двери. Чимин побледнел так, словно увидел привидение. Его обычно весёлые, искрящиеся глаза распахнулись в выражении самого настоящего, животного ужаса. Он замер, приоткрыв рот, и не мог вымолвить ни слова. Чонгук вскочил с кровати. Но не так, как вскакивает провинившийся человек, застигнутый за чем-то постыдным. Нет, он заслонил собой Чимина, загородил его от взгляда сестры, и в его глазах она увидела не стыд. Страх. Самый настоящий, первобытный страх и отчаянную, безмолвную мольбу. — Союн! — его голос был полным паники, срывающимся. — Союн, подожди! Это не то, что ты подумала! Точнее... это то, но это не... Стой! Пожалуйста, стой! Она не стала слушать. Она развернулась на пятках и побежала. — Союн! — крик брата эхом разнёсся по подъезду, отразился от грязных стен, ударил в спину, но она уже неслась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, рискуя упасть и сломать себе шею. Она вылетела из подъезда, как пробка из бутылки, и побежала по двору, не разбирая дороги, прямо по лужам, под ледяным, секущим дождём. Она не чувствовала холода. Не чувствовала, как вода заливается в кеды, как ветер хлещет по лицу. В её голове была только одна картинка, застывшая, как фотография. Её брат и его лучший друг. Целуются. Любят друг друга. Она остановилась только через несколько кварталов, когда в боку закололо, а дыхания совсем не осталось. Она привалилась спиной к холодной, мокрой стене какого-то гаража и сползла вниз, садясь прямо на корточки. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые она даже не замечала. Её брат — гей. Чон Чонгук, её защитник, её герой, её единственная опора — гей. И Чимин. Пак Чимин, который всегда был рядом, который помогал им, который шутил и смеялся и трепал её по волосам — он не просто друг. Он парень её брата. Они вместе. Они любят друг друга. Союн не ненавидела геев. Ей было всё равно, кто с кем спит, кого любит и как. Она никогда не понимала предрассудков и никогда не разделяла их. Но это было другое. Это был её брат. Тот самый Чонгук, который только пару дней назад читал ей лекции о том, что ей рано встречаться с парнями. Тот самый Чонгук, который запретил ей видеться с Тэхеном под предлогом, что он «слишком взрослый для неё» и что она «ещё ребёнок». Тот самый Чонгук, который контролировал каждый её шаг и требовал от неё абсолютной, кристальной честности. А сам... И тут её накрыло. Не шок. Не обида. Чистая, яростная, всепоглощающая злость. Лицемерие. Вот что это было. Чудовищное, ничем не прикрытое лицемерие. Ей нельзя было даже просто общаться с парнем, который ей понравился. Ей запретили чувствовать. А сам он... сам он целовался со своим лучшим другом в их комнате, пока она была уверена, что его нет дома. «Значит, мне нельзя, да? — стучало в висках. — Мне нельзя любить? Мне нельзя быть с кем-то, кто на меня смотрит не как на пустое место? А тебе можно? Тебе можно, а мне нет?» Она сидела под дождём и злилась — злилась так сильно, как никогда в жизни. Ей надо было забыть то, что она увидела. Стереть из памяти. Выжечь калёным железом. Просто чтобы не сойти с ума. Ноги сами принесли её к знакомому магазину «Продукты 24», неоновая вывеска которого размытым, дрожащим пятном светилась в темноте. Она зашла внутрь. В магазине было пусто, только та же самая уставшая женщина за кассой смотрела в свой телефон. Союн подошла к витрине и ткнула пальцем в самую дешёвую бутылку вина. — И сигареты, — добавила она глухо. Кассирша равнодушно пробила покупки, даже не взглянув на её лицо, не спросив документы. Союн сунула бутылку в рюкзак, пачку сигарет в карман и вышла обратно под дождь. Она пошла на ту самую детскую площадку, где они когда-то с Чонгуком играли в детстве. Теперь здесь было пусто, темно и тоскливо. Дождь размыл все следы, качели, ржавые и скрипучие, одиноко болтались на ветру. Она села на одну из них, открутила пробку с бутылки и сделала первый глоток. Вино было отвратительным — кислым, дешёвым, палёным, с мерзким, химическим привкусом. Но ей было плевать. Она пила большими, жадными глотками, прямо из горла, и смотрела, как сгущается тьма над серыми панельками, как зажигаются окна в домах напротив, как ветер гоняет по лужам опавшие листья. Мысли текли медленно и вязко. Но, как ни странно, думала она сейчас не о Чонгуке и не о Чимине. Она думала о Тэхене. О его дурацкой бандане и наглой улыбке. О том, как он заботливо накинул на неё свою толстовку, когда она сидела на лавочке, мокрая и замёрзшая. О том, как он молча стоял рядом, пока она курила у него на кухне. О том, как он улыбнулся, когда она стащила сигарету прямо у него изо рта. О том, как его губы касались её — жадно, горячо, требовательно. Он, наверное, даже не вспоминает о ней теперь. А если и вспоминает, то с отвращением и досадой. «Связался с малолеткой», — наверное, думает он. Или, что ещё хуже, вообще не думает. Вычеркнул и забыл, как досадную помеху. А она... она не могла забыть. Не могла выкинуть его из головы. Бутылка опустела уже на две трети. Союн почувствовала, как мир вокруг начал плыть и искажаться. Качели под ней качались, хотя она не отталкивалась, и земля уходила из-под ног. Внутренности скрутило резким, болезненным спазмом. Тошнота подкатила к горлу. Она поняла, что ей очень, очень плохо. Голова закружилась с такой силой, что она едва не упала с качелей. Перед глазами заплясали яркие, разноцветные пятна, сливаясь в одно размытое, тошнотворное месиво. Она слезла с качелей и, шатаясь на ватных, непослушных ногах, попыталась добрести до скамейки. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Мир вращался, как чёртова карусель, которую невозможно остановить. Она дошла. Упала на скамейку, прижимая руку к животу и закрывая глаза. Потом перевернулась на спину и легла, раскинув руки в стороны. Холодное дерево скамейки немного остужало разгорячённое тело, но тошнота не проходила. Небо над ней кружилось, вызывая новые приступы головокружения. В этот самый момент она услышала звук. Низкий, утробный рёв знакомого старого двигателя. Свет фар ударил прямо в глаза — резкий, ослепляющий, — и Союн зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Машина остановилась где-то рядом, но мотор не заглох. Она слышала его урчание, чувствовала, как вибрирует воздух. Хлопнула дверца. Послышались быстрые, решительные шаги по мокрому асфальту. А потом его голос. До боли, до дрожи, до мурашек знакомый голос, который она ни с кем и никогда не могла бы спутать. — Союн?.. Чон Союн! Это ты? Что с тобой? Что ты, чёрт возьми, здесь делаешь в такое время?! Она попыталась ответить, но язык не слушался. Она убрала руку с глаз и с трудом, с невероятным усилием сфокусировала взгляд на фигуре, которая возвышалась над ней. Прямо над ней, заслоняя собой тусклый, размытый свет уличного фонаря, стоял Ким Тэхен. На нём была простая чёрная толстовка, волосы влажные от дождя, в тёмных глазах застыла смесь тревоги, непонимания и какого-то странного, болезненного узнавания. — Уходи, — прошептала она, отворачивая лицо и снова зажмуриваясь. — Не смотри на меня. Пожалуйста. Но её тело снова предало её. Новый спазм, более сильный и безжалостный, скрутил желудок, и она, вскочив со скамейки, сделала два нетвёрдых шага в сторону, споткнулась и упала на колени прямо на мокрую, холодную траву. Её вырвало. Резко, мучительно, до слёз, до звёзд перед глазами. Она стояла на четвереньках, и её плечи содрогались, а из горла вырывались жалкие, скулящие звуки. Она ждала, что он уйдёт. Зачем ему на это смотреть? Зачем ему она — пьяная, жалкая, блюющая на газон, в луже собственной блевоты? Это же отвратительно. Это конец всему. Он уйдёт, сядет в машину и уедет, и больше никогда не захочет её видеть. Но он не ушёл. Она услышала, как хрустнул гравий под его ногами, когда он опустился рядом с ней на корточки. А потом почувствовала, как его руки — осторожно, почти невесомо, — собрали её длинные, рыжие волосы в хвост, убирая их от лица, чтобы они не испачкались, пока её снова и снова выворачивало наизнанку. — Тихо, тихо, — проговорил он. Его голос был низким, спокойным, почти по-деловому будничным. — Давай, легче будет, когда выйдет всё. Дыши. Не задерживай дыхание. Вот так. Она не могла дышать. Слёзы, сопли, слюни — всё смешалось в один позорный комок. Но он держал её волосы и тихо, почти ласково говорил что-то, чего она даже не разбирала. И в его голосе не было брезгливости, не было осуждения, не было желания поскорее уйти. Только спокойствие и терпение. Когда спазмы наконец прекратились, она обессиленно откинулась назад, садясь прямо на холодный, мокрый асфальт. Стыд жёг её изнутри с такой силой, что, казалось, ещё немного, и она загорится. — Не нужна мне твоя помощь, — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос был слабым и дрожащим. — Я не хочу снова... доставлять тебе проблемы. Уходи. Пожалуйста. Тэхен ничего не ответил. Она не видела его лица, потому что смотрела в землю. Но услышала, как он вздохнул — тяжело, протяжно. А потом он поднялся на ноги, нагнулся и одним лёгким, уверенным движением подхватил её на руки. — Ты что делаешь?! — она попыталась дёрнуться, попыталась сопротивляться, но её тело было ватным, слабым и абсолютно непослушным. — Пусти меня! Я сама! — Молчи, — коротко бросил он, и в его голосе не было злобы. Только усталость и какая-то непреклонная, упрямая решимость. — Не дёргайся, а то уроню. Он понёс её к своей Хонде, которая всё ещё работала, освещая фарами пустую, мокрую детскую площадку, и аккуратно, словно хрустальную вазу, уложил на пассажирское сиденье. В салоне было тепло, работала печка, и пахло табаком, бензином и его парфюмом — сладковатым, с горькой ноткой. Он захлопнул дверь и куда-то ушёл. Союн осталась одна в машине. Она закрыла глаза, чувствуя, как всё вращается и плывёт. Ей было плохо, ей было стыдно, ей хотелось умереть прямо здесь, прямо сейчас. Но где-то глубоко внутри, под слоями тошноты и отвращения к себе, теплилось странное, почти забытое чувство. Он не ушёл. Он остался. Он помог. Через некоторое время, которое показалось ей одновременно и вечностью, и одним мгновением, дверь снова открылась. Тэхен вернулся с небольшим аптечным пакетом в руках и бутылкой воды без газа. Он опустился на корточки прямо у открытой двери, так что его лицо оказалось на уровне её лица. — Давай, поднимайся, — сказал он. Его голос был мягче, чем минуту назад. — Вот, выпей. Это активированный уголь. Самое то после такого. И запей водой. Много пей. Союн с трудом приподнялась на локте. Мир снова поплыл, но он поддержал её за плечи, помогая сесть ровно. Она дрожащими пальцами взяла у него таблетки, положила в рот, запила прохладной, чистой водой. Сделала несколько жадных глотков и снова бессильно откинулась на сиденье, прижимая ладонь ко лбу. Прошло несколько минут. Тошнота, к её удивлению, действительно начала отступать, головокружение становилось менее сильным. Она повернула голову и увидела, что Тэхен всё ещё стоит на корточках у открытой двери. Он смотрел на неё и молчал. В его взгляде не было ни осуждения, ни брезгливости, ни жалости. Только тихая, спокойная, какая-то даже усталая забота. И тут её прорвало. Слёзы хлынули из глаз сами собой — горячие, солёные, беззвучные. — Прости меня, — прошептала она. — Пожалуйста, прости меня. За всё. За то, что не сказала про свой возраст. За то, что поцеловала тебя тогда. За то, что подставила тебя перед Чонгуком. За то, что ты сейчас возишься со мной, как с каким-то... как с уличным котёнком. Я такая дура, Тэхен. Я такая дура... Я всё испортила. Я всё и всем испортила... Она заплакала, закрывая лицо руками, и не могла остановиться. Плечи тряслись, из груди вырывались жалобные, скулящие всхлипы. — Эй, — тихо произнёс он. — Ну хватит. Перестань. Она почувствовала, как его рука легла ей на голову. Нежно, почти невесомо. Он погладил её по волосам, убирая рыжие пряди с мокрого, заплаканного лица. Это было так неожиданно, так тепло, так по-настоящему, что она зарыдала ещё громче. — Я обижаюсь на тебя только за одно, — сказал он спокойно. — Что ты мне не сказала про свой возраст. Правда. Это было нечестно с твоей стороны. — Я знаю... — всхлипнула она. — А всё остальное — ерунда, — продолжил он. — Ты не подставила меня. Не испортила ничего. Я не злюсь на тебя, слышишь? — Правда? — она убрала руки от лица и посмотрела на него. Её глаза были красными и опухшими, нос распух, по щекам текли слёзы, но она была так искренна в этот момент, что у Тэхена внутри что-то дрогнуло. — Правда, — сказал он. — А теперь поехали. Я отвезу тебя домой. — Нет! — она резко выпрямилась, и головокружение снова ударило в виски. — Пожалуйста... не надо домой. Я не хочу туда. Правда, не хочу. — Это из-за родителей? — спросил он, и его голос стал серьёзным, даже мрачным. — Они снова?.. — Нет... да... и из-за этого тоже, — она замялась, не зная, как объяснить. — Но в основном из-за того, что я пьяная. Чонгуку нельзя меня видеть такой. Он убьёт меня. И тебя заодно. Это... это правда, но не вся. Тэхен долго, очень долго смотрел на неё. В его глазах читалась внутренняя борьба. Он понимал, что снова ввязывается в то, во что ввязываться не должен. Что проблемы этой рыжей девчонки — не его проблемы. Что ему двадцать один, а ей пятнадцать, и что это неправильно, и что это может плохо кончиться. Но потом он посмотрел на её дрожащие руки, на её мокрое от дождя и слёз лицо, на её кеды, насквозь промокшие и грязные. И он сдался. — Ладно, — вздохнул он, принимая решение. — Поедешь ко мне. *** Через десять минут они уже были в его квартире. Тэхен включил свет в коридоре, помог ей разуться, снял с неё мокрую ветровку и проводил в комнату. — Ложись на диван, — сказал он. — Я сейчас чайник поставлю. Он уложил её, укрыл тёплым, мягким пледом, который пах стиральным порошком, и ушёл на кухню. Союн лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как он гремит кружками, как закипает чайник. Этот звук успокаивал, баюкал, заглушал всё остальное. Всё как в прошлый раз. Тепло. Тихо. Безопасно. — Сладкий будешь? — раздался его голос с кухни. — Буду, — слабо отозвалась она. Она лежала и думала, что он не такой, как все. Не такой, как она думала о нём изначально. Не просто гоповатый парень на старой Хонде. Он был... настоящим. И от этого было ещё больнее. Потому что она не знала, что будет дальше. Когда он принёс чай, она уже почти спала. Он поставил кружку на журнальный столик, поправил на ней плед и тихо отошёл к окну. — Спи, — сказал он. — Завтра будет лучше. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, мутный сон без сновидений. *** Проснулась она от того, что кто-то осторожно тряс её за плечо. Голос был знакомым, но не тем, который она хотела услышать. — Союн. Союн, просыпайся. Она с трудом разлепила глаза. Первое, что она увидела, — лицо Чонгука. Он сидел перед ней на корточках, и на его лице застыло сложное выражение: облегчение пополам с тревогой и усталостью. — Чонгук? — прошептала она, и память мгновенно вернулась. Всё случившееся — ссора, примирение, выходные, возвращение домой раньше, дверь в комнату, поцелуй, крик, бегство, вино, Тэхен... — Как ты... где... — Тихо, тихо, — он выставил руки вперёд, успокаивая её. — Всё нормально. Всё хорошо. Тэхен позвонил мне и всё рассказал. Сказал, что нашёл тебя пьяной на детской площадке, что ты была в ужасном состоянии и он привёз тебя к себе. Я сразу приехал. Союн огляделась. Тэхена в комнате не было. Его не было и на кухне, хотя там горел свет. Он снова оставил их одних, чтобы они могли поговорить наедине. — Я... — она села на диване, и голова слегка закружилась. — Я не специально. Так вышло. Просто... — Я знаю, — перебил Чонгук. — Не сейчас, ладно? Поехали домой. Там поговорим. Ты проспала пару часов. Уже поздно. Он помог ей встать, накинул на плечи её ветровку, которая успела высохнуть, и они вышли из квартиры. Тэхен стоял на кухне, опершись на столешницу и сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Когда они проходили мимо, он встретился взглядом с Союн. Долгий, спокойный, задумчивый взгляд. Не злой. Не осуждающий. Просто внимательный. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук, не глядя на него. — Не за что, — ответил Тэхен. — Береги её. На этом они попрощались. Дверь закрылась, и Союн с братом начали спускаться по лестнице. Домой. В квартире было тихо. Родители, видимо, ещё не вернулись. Чимина в комнате не было — Чонгук явно попросил его уйти, чтобы они могли поговорить. Союн села на свой диван, поджав под себя ноги. Чонгук закрыл дверь, опустился на стул напротив неё и долго молчал, собираясь с мыслями. Потом он закрыл лицо руками и тяжело, прерывисто вздохнул. Когда он отнял руки от лица, Союн увидела, что его глаза покраснели. — Прости меня, — начал он глухо. — За то, что ты увидела. Я не должен был... Мы должны были быть осторожнее. Ты не должна была узнать это вот так. Он замолчал, подбирая слова. — Мы с Чимином... Мы не просто друзья. Мы вместе. Уже почти год. — Я поняла, — тихо сказала Союн. — Я люблю его, — голос Чонгука дрогнул. — Правда люблю. Я знаю, что для кого-то это неправильно. Знаю, что это странно. Я должен был сказать тебе раньше, но я боялся. Боялся, что ты не поймёшь. Что ты будешь ненавидеть меня. Что ты решишь, что я какой-то... извращенец. — Я не думаю так, — Союн покачала головой. — Я никогда так не думала. — Правда? — в его голосе была такая уязвимость, такая детская, отчаянная надежда, что у неё сжалось сердце. Она встала с дивана, подошла к брату и крепко обняла его, прижимая его голову к своей груди. — Ты мой брат, — сказала она. — Ты единственный, кто у меня есть. Я люблю тебя. И приму тебя любым. Хоть с Чимином, хоть с кем угодно. Ты не перестанешь быть моим братом. Чонгук обнял её в ответ — крепко, так, что рёбра затрещали. И она почувствовала, как его плечи дрожат. Он не плакал, но это было очень, очень близко к тому. — Спасибо, — прошептал он. Они сидели так долго, обнявшись, посреди их маленькой, убогой комнаты. За окном шумел ветер. В коридоре капала вода из крана. Родителей всё ещё не было. И в этой тишине, нарушаемой только их дыханием, было что-то правильное. Что-то мирное. Где-то вдалеке, за несколько кварталов, зашуршали шины по мокрому асфальту, и одинокие фары старой Хонды Аккорд осветили ночную дорогу.