Лисичка

Тэхен положил телефон на грудь и закрыл глаза. Экран ещё светился, подсвечивая в кромешной темноте комнаты его лицо — расслабленное, умиротворённое, с той самой дурацкой, совершенно несвойственной ему улыбкой, которую он не мог с себя стереть уже несколько минут. Она застыла на его губах, тёплая и мягкая, словно отпечаток чего-то очень важного и до невозможности хрупкого. Он лежал на своём старом, продавленном диване, закинув одну руку за голову, и чувствовал, как внутри разливается что-то густое, вязкое, тягучее, как свежий мёд. Что-то, чему он пока не находил точного названия, но что было ему чертовски приятно. Это чувство растекалось от груди к конечностям, наполняя каждую клеточку тела странным, незнакомым теплом. Он не помнил, когда в последний раз испытывал что-то подобное. Возможно, никогда. Она заснула. Он слышал это по её голосу — тому самому моменту, когда слова становятся медленными, тягучими, как тёплый мёд, а интонации — мягкими, беззащитными, почти детскими. Её дыхание в трубке становилось всё ровнее и глубже, голос — всё тише, а слова — всё менее разборчивыми. Она боролась со сном до последнего, цеплялась за нить разговора, не хотела вешать трубку, и от этого осознания внутри него всё переворачивалось и завязывалось в тугие, сладкие узлы. «Хочу с тобой разговаривать», — сказала она, и эти простые, незамысловатые слова, произнесённые полусонным, едва ворочающимся языком, ударили его куда-то в самое сердце — туда, куда не попадало ничто и никогда за всю его двадцатиоднолетнюю жизнь. Он открыл глаза и уставился в потолок, где трещины складывались в причудливые, замысловатые узоры, напоминающие карту какого-то несуществующего, вымышленного мира. Где-то в углу паутина колыхалась от едва уловимого сквозняка. Старая люстра, доставшаяся от прежних жильцов, висела чуть криво, и он смотрел на неё уже, наверное, в тысячный раз. За окном шумел осенний ветер, гоняя по асфальту сухие, мёртвые листья и обрывки целлофановых пакетов. Где-то вдалеке, за несколько кварталов, проехала одинокая машина, и звук её мотора эхом разнёсся по пустому ночному двору, постепенно затихая, растворяясь в тишине. В квартире было тихо — так тихо, что он слышал, как на кухне мерно гудит старый, дребезжащий холодильник, как капает вода из неплотно закрученного крана — монотонно, размеренно, капля за каплей, — как тикают часы на стене, неумолимо отсчитывая минуты этой бессонной, наполненной мыслями ночи. И в этой всеобъемлющей, почти звенящей тишине он вдруг позволил себе подумать о том, о чём запрещал себе думать уже несколько недель. О том, что грызло его изнутри, не давало спать по ночам и заставляло курить одну сигарету за другой, пока лёгкие не начинали гореть, а пепельница не наполнялась до краёв. Чон Союн. Рыжая. Школьница. Ей пятнадцать. Он помнил тот день, когда увидел её впервые. Помнил до мельчайших, почти фотографических деталей, словно это было не несколько недель назад, а вчера. Помнил всё: угол падения солнечных лучей, пробивающихся сквозь серую пелену облаков, цвет неба — грязно-розовый на закате, тяжёлый от приближающегося дождя, запах пыли и бензина с трассы, смешанный с запахом прелых листьев. Он тогда ехал по району без особой цели — просто катался, слушал музыку, убивал время. У него был выходной от всех дел, редкий день, когда никто не звонил, никто не требовал его присутствия, никто не втягивал в очередную авантюру. Намджун уехал к родителям, Хосок где-то зависал со своей девушкой, Юнги, как обычно, спал. Делать было абсолютно нечего, и он бесцельно кружил по знакомым до каждого поворота, до каждой выбоины в асфальте дворам, высматривая, не подвернётся ли какое дело или хотя бы знакомое лицо, чтобы перекинуться парой слов. И тут он увидел её. Она шла по тротуару вдоль облупленных, ржавых гаражей, низко опустив голову, с тяжёлым, набитым учебниками рюкзаком на плечах и старенькими, спутанными наушниками в ушах. Её рыжие волосы — неестественно яркие, кричащие, явно крашеные самой дешёвой краской из ларька, — горели в лучах заходящего солнца, словно сигнальный огонь, словно маяк, который невозможно было не заметить. Они были длинными, ниже плеч, и развевались на ветру, когда она шла. Она была маленькой, худой, какой-то угловатой и нескладной, словно подросток, который ещё не привык к своему телу — тело уже начало меняться, но движения оставались резкими и неуклюжими. Одета в простую, слегка потёртую школьную форму — тёмно-синюю юбку до середины бедра, которая сидела на ней чуть мешковато, словно с чужого плеча, белую блузку, которая уже пожелтела от времени и многочисленных стирок, пиджак, который болтался на её узких плечах и был явно велик на размер, а то и на два. На ногах — старенькие кеды, выцветшие, с потрескавшейся подошвой, явно видавшие лучшие времена. Она шла быстро, нервно, словно хотела поскорее скрыться с открытого пространства, и её тонкие пальцы с побелевшими костяшками до боли сжимали лямку рюкзака. Ничего особенного. Обычная девчонка с района, каких тысячи. Тэхен видел таких каждый день — они шли из школы, усталые и злые, мечтали поскорее прийти домой или, наоборот, не хотели возвращаться. Но что-то в ней зацепило его. Сразу. С первого взгляда. Что-то на уровне инстинктов, что-то, что он не мог объяснить словами. Что-то в её походке — не просто быстрой, а какой-то затравленной. Она шла не как человек, который просто возвращается домой после школы. Она шла как человек, который хочет поскорее скрыться, исчезнуть, стать невидимой для всех. Её плечи были напряжены, голова втянута, словно она ожидала удара в любой момент. Что-то в том, как она сжимала лямку рюкзака — не просто держала, а именно сжимала, до побелевших костяшек, словно боялась, что его сейчас отнимут, что кто-то подойдёт сзади и вырвет его у неё. Что-то в её взгляде, который она на секунду подняла, когда он поравнялся с ней на своей Хонде, опустил окно и сказал какую-то дежурную, глупую, ничего не значащую фразу про «прокатимся». В этом взгляде не было страха. Не было кокетства. Не было интереса. Не было даже простого женского любопытства, к которому он так привык. Только холодное, колючее, пробирающее до костей равнодушие и лёгкое, едва заметное раздражение — как будто он был не парнем на крутой тачке, а назойливой мухой, которая жужжит над ухом и которую хочется поскорее прихлопнуть, чтобы она замолчала. Это задело его. По-настоящему задело. Зацепило за живое. Его, Кима Тэхена, по кличке Вэй, которого на районе знали все — от малолеток на детской площадке до стариков у подъезда, сидящих на лавочках и лузгающих семечки. Перед которым заискивали, которого боялись, которому девушки сами вешались на шею, набиваясь на поездку в его Хонде, кокетничая и стреляя глазками. А эта рыжая малявка, эта пигалица в поношенной форме, посмотрела на него как на пустое место. Как на ноль. Как на ничто. Как на досадную помеху на её пути. Сначала это была просто игра. Ему хотелось её зацепить, вывести из себя, увидеть хоть какую-то реакцию, кроме этого ледяного безразличия, которое бесило его больше, чем любое оскорбление. Он ехал за ней, опустив окно, говорил какие-то глупые фразы — «прокатимся», «ветер в волосах», «музыка, всё дела», — чувствуя себя полным идиотом, но не в силах остановиться. Она даже не обернулась. Даже не удостоила его взглядом. Даже не показала средний палец. Она просто продолжала идти, ускоряя шаг, словно он был не человеком, а пустым звуком. Тогда в нём проснулся азарт, смешанный с лёгкой, щекочущей самолюбие обидой. Он поехал за ней до самого подъезда. Просто из принципа. Просто чтобы доказать самому себе, что он не сдаётся, что он может заставить её реагировать. «Теперь я знаю, где ты живёшь, — крикнул он ей вслед, и сам не понял, зачем это сказал. Слова вырвались сами, до того, как он успел их обдумать, сорвались с языка прежде, чем мозг успел их осознать. — Я теперь тут часто буду». Она скрылась за обшарпанной, облезлой железной дверью с нацарапанными гвоздём нецензурными словами и сломанным домофоном, даже не обернувшись. Даже не показав ему средний палец. Даже не крикнув что-то обидное в ответ. Просто исчезла, растворилась в темноте подъезда, как призрак. А он остался сидеть в машине, глядя на этот убогий, облупленный подъезд, и чувствовал странное, непривычное послевкусие. Эта девчонка его отшила. Полностью. Абсолютно. Без вариантов. Так, как его не отшивал никто и никогда за всю его жизнь. Это должно было его разозлить. Должно было разозлить и заставить забыть о ней через пять минут, выбросить из головы, как мусор. Но вместо этого внутри поселилось что-то другое. Ему стало... интересно. По-настоящему интересно. Как такое могло быть? Почему она не реагировала? Почему ей было всё равно на него — на него, на которого никогда и никому не было всё равно? Что скрывалось за этими колючими, равнодушными глазами? Эти вопросы засели в его голове, как заноза, которую невозможно вытащить, как крючок, на который он попался сам, того не желая. Потом была вторая встреча. В магазине «Продукты 24», который сиял холодной, мертвенной неоновой вывеской посреди тёмного, унылого двора, разрезая осеннюю тьму. Он зашёл за сигаретами — у него кончилась последняя пачка, а без курева он долго не выдерживал, начинал нервничать и срываться на всех подряд. И тут он увидел её у кассы. Она пересчитывала мелочь. Монетки, смятые, замусоленные купюры — она раскладывала их на заляпанном прилавке, аккуратно расправляя каждую бумажку, хмуря тонкие брови, и её лицо становилось всё более напряжённым. Пыталась наскрести на какую-то жалкую лапшу быстрого приготовления — самый дешёвый «Доширак», который даже бомжи не едят, — сосиски в вакуумной упаковке и буханку самого дешёвого, почти несъедобного хлеба. Он видел, как она считает — сосредоточенно, отчаянно, — как её пальцы дрожат, как она сглатывает тяжёлую, горькую слюну, понимая, что не хватает. Что сейчас придётся что-то убрать из своих жалких покупок и уйти, опустив голову, под презрительным взглядом кассирши. Он заплатил за неё. Протянул купюру через её плечо, не спрашивая разрешения. Не потому что хотел покрасоваться, не потому что хотел произвести впечатление, не потому что хотел её купить. Просто увидел, как она стоит — такая напряжённая, готовая в любой момент сорваться и убежать, — и что-то внутри него сжалось. Сжалось сильно и болезненно, как сжамается сердце, когда видишь что-то до боли знакомое. Он знал этот взгляд. Знал слишком хорошо. Знал до дрожи в коленях, до холодного, липкого пота на спине, до комка в горле. В детстве он сам так считал мелочь у кассы. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и пересчитывал копейки, откладывая монетку за монеткой, пока очереди за спиной не начинали возмущаться. Когда мать пропивала всё, что было в доме — а это случалось регулярно, почти каждую неделю, — ему приходилось выбирать: купить хлеб или отложить на проезд. Он помнил это чувство до сих пор — оно врезалось в память, как шрам: когда каждая монета на счету, когда ты пересчитываешь их по десять раз, надеясь на чудо, надеясь, что ошибся и денег всё-таки хватит, надеясь, что кассирша не посмотрит на тебя с презрением, как на ничтожество. И когда не хватает — этот жгучий, удушающий, невыносимый стыд, от которого хочется провалиться сквозь землю, раствориться, исчезнуть. Он заплатил за неё, даже не думая. Просто потому что мог. Просто потому что знал, каково это. Просто потому что в тот момент она была не чужой незнакомкой — она была им самим десять лет назад. Но она снова отшила его. Сказала, что ей не нужны его деньги — резко, холодно, почти грубо. Гордая. Колючая. Дикая. Её глаза сверкнули — он впервые увидел в них что-то, кроме равнодушия. Гнев. Чистый, сверкающий, почти осязаемый гнев. Она была в ярости от того, что он посмел ей помочь. Она выхватила пакет с продуктами и вылетела из магазина, даже не поблагодарив, даже не взглянув на него, даже не кивнув на прощание. А он остался стоять с дурацкой пачкой сигарет в руке и такой же дурацкой, бессмысленной улыбкой на лице. И в этот момент он впервые подумал — не просто отметил факт, а именно подумал, осознал: «Она не такая, как все. Она другая. Она... особенная». С этого всё и началось. С этого момента что-то сдвинулось в его мире, что-то изменилось в нём самом, и он даже не заметил, как. Тэхен перевернулся на бок, подложив согнутую руку под голову, и мысли потекли дальше — медленно, плавно, как тёплая, неторопливая река, несущая свои воды к неизвестному морю. Перед закрытыми глазами всплывали образы, словно кадры из старого, выцветшего, многократно просмотренного фильма, который он прокручивал в голове снова и снова, каждый раз находя в нём что-то новое. Вот она стоит у гаража, под моросящим, противным, секущим лицо дождём. Он тогда переезжал, таскал тяжёлые, неподъёмные коробки и мешки с Намджуном, матерился сквозь зубы, проклинал тот день, когда решил снять эту чёртову квартиру. И тут она — появляется из ниоткуда, как видение, как мираж, как что-то нереальное. Просто идёт по улице, засунув руки в карманы ветровки, в своих потрёпанных кедах, и её рыжие волосы — единственное яркое пятно в этом сером, унылом, пропитанном дождём мире. Он заметил её, окликнул — просто чтобы поздороваться, просто чтобы увидеть её реакцию. Она вытащила один наушник и посмотрела на него с этим своим вечным выражением — смесью лёгкого раздражения и сдержанного любопытства, как смотрят на надоедливого, но забавного зверька. Он пригласил её на новоселье. Она сказала, что ещё школьница. Он засмеялся — легко, искренне, ему и в голову не пришло, что она не в выпускном классе, что она на самом деле младше. А потом она, глядя ему прямо в глаза — не отводя взгляда, не смущаясь, не робея, — вытащила сигарету у него изо рта и затянулась. Глубоко, уверенно, привычно. Вот это был момент. Он стоял и смотрел на неё, открыв рот, забыв обо всём на свете. Она курила его сигарету — ту самую, которую он только что держал в губах, на которой ещё остался привкус его слюны, — и смотрела на него с немым, спокойным вызовом. «А приглашать на новоселье не рано, а курить рано?» — спросила она, и в её голосе звенела сталь и ирония. И он не нашёлся что ответить. Он, который всегда знал, что ответить. Он, который мог заговорить зубы кому угодно — от разъярённых конкурентов до скучающих продавщиц. Он, который славился своим острым языком на весь район. Просто стоял и смотрел на эту дерзкую, рыжую, невозможную девчонку и чувствовал, как она ломает все его шаблоны, все его представления о людях, всё, что он знал о жизни. Потом она махнула своим длинным конским хвостом, слегка, почти невесомо ударив его волосами по лицу, и ушла, не оборачиваясь. А он остался стоять, чувствуя на лице запах её шампуня — дешёвого, наверное, самого простого, но такого приятного, — а в груди — странное, незнакомое, почти пугающее тепло. Что-то новое. Что-то, чего он не испытывал раньше ни к кому. Вот она, мокрая насквозь, дрожащая и заплаканная, сидит на лавочке под проливным, хлещущим дождём. Он тогда возвращался от Намджуна, уставший после целого дня, и сначала даже не понял, что это она. Просто увидел какую-то сжавшуюся в комок фигурку на детской площадке — одинокую, жалкую, беззащитную. А когда подошёл ближе и узнал — сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Она сидела, обхватив себя руками за плечи, дрожала всем телом, и по её щеке — свежей, ещё не успевшей зажить после прошлого раза — расплывался новый, багровый, уродливый синяк, который уже начал опухать. Её глаза были красными от слёз, опухшими, и в них была такая всепоглощающая, чёрная безнадёга, такая глубокая, бездонная боль, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё и не мог произнести ни слова. Он опустился рядом с ней на корточки, прикрыл её своим зонтом, хотя сам промок до последней нитки за считанные секунды — вода текла по волосам, по лицу, за воротник. А потом увидел её руки. Худые, бледные, почти прозрачные, покрытые старыми, желтовато-зелёными синяками — целой картой боли, которая рассказывала историю её жизни без единого слова. У него внутри всё похолодело, а потом вспыхнуло — ярко, жарко, ослепляюще. — Кто это сделал? — спросил он, и его голос дрогнул, сорвался, хотя он пытался говорить спокойно. — Родитель, — ответила она. Не «отец». Не «папа». Просто «родитель». Словно она отказывала ему даже в этом. Словно он не заслуживал называться отцом. В тот момент в Тэхене что-то проснулось. Что-то древнее, первобытное, инстинктивное, идущее из самых глубин естества. Не просто желание защитить. Не просто жалость. Ярость. Чистая, холодная, концентрированная, обжигающая ярость на того, кто посмел поднять руку на это хрупкое, беззащитное существо. На того, кто оставил эти следы на её коже. Ему хотелось найти этого человека и убить. Голыми руками. Без оружия. Просто бить и бить, пока он не перестанет дышать. И одновременно — острое, почти болезненное желание. Забрать её оттуда. Укрыть. Спрятать. Сделать так, чтобы никто и никогда больше не причинил ей боль. Завернуть в одеяло, посадить в машину и увезти далеко-далеко, где её никто не найдёт. Тогда он ещё не понимал, что это значит. Не хотел понимать. Отгонял эти мысли. Он привёл её к себе домой — в ту же квартиру, где сейчас лежал на диване, — напоил горячим чаем с сахаром, заварил покрепче, дал свою любимую толстовку, потому что она дрожала как осиновый лист на ветру, хотя батареи жарили на полную. Она сидела на стуле у окна, поджав под себя босые ноги, курила его сигареты — молча, сосредоточенно, глубоко затягиваясь, — и смотрела на дождь за стеклом. А он сидел напротив, на краю дивана, тоже молчал и не знал, что сказать. Он, который всегда знал, что сказать. Он, который мог заговорить зубы кому угодно. Просто молчал и смотрел на неё. На то, как она держит сигарету — не как девчонка, которая хочет казаться взрослой, а как человек, для которого это привычный, почти медитативный ритуал. На то, как она отпивает чай — маленькими, осторожными глотками, дуя на обжигающую жидкость. На то, как она смотрит в окно, на струйки дождя, стекающие по стеклу. И в этом молчании было что-то правильное. Что-то настоящее. Что-то, чего ему не хватало всю его суетную, наполненную шумом и пустыми разговорами жизнь. А потом была та чёртова вечеринка, которую он никогда себе не простит. Тэхен зажмурился, прогоняя воспоминания, которые причиняли почти физическую боль — тупую, ноющую боль где-то глубоко под рёбрами. Он тогда купил целую гору алкоголя — водку, джин-тоник, ром, пиво, — позвал всех своих, хотел отпраздновать новоселье как полагается: шумно, весело, с громкой музыкой и танцами до утра. И тут она — заходит в магазин, такая же колючая, с этим своим вечным «мне ничего не нужно», держа в руках банку дешёвого энергетика и пачку сигарет. Он уговорил её прийти. Сам не знал зачем — просто вдруг понял, что хочет видеть её там, среди всех этих людей. Хочет, чтобы она была рядом. И она пришла. И сидела на его диване, такая маленькая, неловкая, напряжённая, в своей дурацкой школьной юбке и белой блузке, не зная, куда деть руки и ноги. И пила джин-тоник, который он сам ей наливал — стакан за стаканом, — даже не задумываясь о последствиях. А потом она вдруг пересела к нему на колени, её руки обвили его шею, и она поцеловала его. Он ответил. Потому что хотел этого — хотел так сильно, что голова кружилась. Потому что она ему нравилась — нравилась так, как никто и никогда до неё. Потому что в тот момент он вообще не думал. Его мозг отключился, сознание сузилось до одной точки, остались только инстинкты и это пьяное, дурманящее желание. Он чувствовал её губы, её дыхание, её тепло, и весь остальной мир перестал существовать. А потом пришёл Чонгук. И сказал: «Ей пятнадцать». Тэхен до сих пор помнил это чувство. Словно его ударили под дых — резко, без предупреждения, выбив весь воздух из лёгких. Словно мир разверзся под ногами, и он полетел в чёрную, бездонную пропасть, не в силах остановиться. Словно ледяная вода обрушилась на голову, смывая пьяный дурман и оставляя только отрезвляющий, уничтожающий, парализующий ужас. Пятнадцать. Ей пятнадцать. Ей, чёрт возьми, пятнадцать лет. А он — взрослый мужик, ему двадцать один, — чуть не совершил то, за что сам бы себе никогда не простил. Он бы сломал ей жизнь. Искалечил. Растоптал. И всё из-за того, что не спросил. Не проверил. Повёлся на её взрослый, серьёзный взгляд и колючий, дерзкий характер. Поверил в ту иллюзию, которую она сама же и создала. В ту ночь после вечеринки он не спал. Вообще. Ни минуты. Ни секунды. Сидел на кухне, тупо уставившись в стену, курил одну сигарету за другой, пока пепельница не наполнилась до краёв, а воздух в комнате не стал сизым и горьким. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка. «Как я мог? Как я мог не спросить? Как я мог быть таким идиотом? Как я мог не заметить?» Он вспоминал каждую их встречу. Раньше он видел в её поведении дерзость и взрослость. Теперь он видел другое: боль, одиночество, страх и отчаянное желание казаться сильной. Она не была взрослой. Она была ребёнком. Ребёнком, который слишком рано узнал, что такое жестокость этого мира. Ребёнком, который построил вокруг себя высокие, неприступные стены, чтобы никто не увидел её уязвимости. Ребёнком, который нуждался в защите и заботе, а не в его пьяных ласках на грязном диване. От этой мысли его затошнило. В прямом смысле — он едва добежал до туалета. Его вырвало. Он просидел там полчаса, прижимаясь пылающим лбом к холодному, спасительному кафелю, и ненавидел себя так сильно, как никогда раньше. Ему было противно от самого себя. Он должен был держаться от неё подальше. Это было единственно правильным, единственно разумным решением. Забыть. Вычеркнуть. Исчезнуть из её жизни, пока не случилось непоправимое. Но не смог. Следующие дни превратились в самую настоящую пытку, в изощрённое издевательство над самим собой. Он пытался убедить себя, что это просто жалость. Простое человеческое сочувствие. Просто желание помочь бедной девочке из неблагополучной семьи. Просто инстинкт защитника — базовый, животный, — который проснулся в нём после того, как он увидел её синяки. Он говорил себе это снова и снова, как мантру, как заклинание, пытаясь заглушить то, что росло внутри — тёплое, настойчивое, неконтролируемое. То, что отказывалось подчиняться логике и здравому смыслу. Каждый раз, когда он видел её — случайно, издалека, мельком, просто рыжий отблеск волос в толпе, — его сердце начинало биться чаще, быстрее, громче. Каждый раз, когда он думал о ней — а он думал о ней постоянно, днём и ночью, за едой и за рулём, — в груди разливалось предательское тепло, от которого невозможно было избавиться. Каждый раз, когда он вспоминал её улыбку — редкую, робкую, почти испуганную, словно она боялась, что её накажут за любое проявление радости, — его собственные губы растягивались в дурацкой, бессмысленной ухмылке, и он ничего не мог с этим поделать. Он пытался работать. Пытался отвлекаться. Пытался тусоваться с друзьями, пить, курить, делать всё то, что делал обычно. Но ни черта не помогало. Она была везде. В его мыслях, в его снах, в каждом рыжем отблеске уличного фонаря за окном. Она стала его личным наваждением, от которого он не мог и, если честно, не хотел избавляться. А потом была та ночь, которая всё изменила. Ночь, когда он нашёл её пьяной на детской площадке. Он ехал домой поздно вечером, уставший, вымотанный после долгого, тяжёлого дня. Глаза слипались, тело ныло, хотелось только одного — доползти до дивана и рухнуть спать. И вдруг в свете фар он увидел её. Она лежала на скамейке, раскинув руки в стороны, и не двигалась. Совсем. Ни единого движения. Его сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, гулко и часто. Он остановил машину, даже не заглушив двигатель. Выскочил, подбежал к ней. Пьяная. В стельку. В полный ноль. От неё разило дешёвым, палёным вином за версту — таким, от которого даже у бывалых алкашей язва. На земле, в грязи, валялась пустая бутылка с яркой, кричащей этикеткой. Он хотел разозлиться. Хотел прочитать ей лекцию, отругать её. Хотел спросить, какого чёрта она творит. Но не успел — она вдруг вскочила, сделала два нетвёрдых, заплетающихся шага в сторону, упала на колени прямо в мокрую, холодную траву, и её вырвало. Резко. Мучительно. До слёз. Другой на его месте поморщился бы и отошёл. Другой сказал бы «фу, как отвратительно» и уехал. Но он не мог. Не мог просто взять и уйти. Тэхен помнил этот момент с кристальной, почти болезненной ясностью. Помнил каждую секунду. Помнил, как опустился рядом с ней на корточки, даже не заметив, что колени утонули в ледяной, чавкающей грязи. Помнил, как собрал её длинные, рыжие волосы в тугой пучок, чтобы они не испачкались, не попали в лицо. Помнил, как держал их одной рукой, отводя от лица, а второй придерживал её за плечо — осторожно, но крепко, — чтобы она не упала лицом прямо в эту вонючую лужу. Она была такой хрупкой, такой беззащитной, такой невесомой под его ладонями. Её плечи вздрагивали, тело сотрясалось от спазмов, из горла вырывались жалкие, скулящие, почти животные звуки, и каждое её движение, каждый её всхлип отдавался в нём тупой, ноющей болью. — Тихо, тихо, — повторял он, и его голос был спокойным и мягким, хотя внутри всё кипело. — Дыши. Давай, легче будет. Всё хорошо. В этот момент он не думал о том, что она грязная. Не думал о том, что его штаны промокли насквозь и их теперь только выбросить. Не думал о том, что любой случайный прохожий мог увидеть эту малоприятную сцену. Он не думал ни о чём, кроме неё. О том, чтобы ей стало легче. О том, чтобы она знала: она не одна. Он рядом. Когда спазмы наконец прекратились, она откинулась назад, обессиленная, сев прямо на холодный, мокрый асфальт. Её лицо было бледным, губы дрожали, по щекам текли слёзы вперемешку с каплями дождя. — Не нужна мне твоя помощь, — прохрипела она, вытирая рот рукавом. — Я не хочу снова... доставлять тебе проблемы. Уходи. Он ничего не ответил. Просто поднялся на ноги, нагнулся и одним лёгким движением подхватил её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, словно пустая оболочка. Её голова безвольно упала ему на плечо, и он чувствовал её горячее, влажное дыхание на своей шее — такое слабое, такое беззащитное. Он уложил её на пассажирское сиденье, укрыл своей курткой, подоткнув края, чтобы не дуло, включил печку на полную мощность и поехал в круглосуточную аптеку за таблетками и водой. Когда он вернулся, она лежала, не открывая глаз, и дышала тяжело, с хрипом. Её лицо было бледным, почти серым, а губы синими от холода. Он помог ей приподняться, дал таблетки — активированный уголь, самый простой и надёжный, — заставил запить большими глотками прохладной воды. Она пила, и вода стекала по подбородку, капала на куртку, но ей было всё равно. Ей было плохо. — Прости меня, — прошептала она, когда ей стало немного легче. Её голос был слабым, надтреснутым, едва слышным. — Прости за всё. За то, что не сказала про возраст. За то, что поцеловала тебя тогда. За то, что подставила перед братом. За то, что ты сейчас возишься со мной, как с ребёнком. Я такая дура, Тэхен. Такая дура... И она заплакала. Закрыла лицо ладонями, размазывая по щекам слёзы и грязь, и заплакала — беззвучно, горько, отчаянно. Только плечи вздрагивали. И он, глядя на неё, вдруг понял. Понял окончательно, бесповоротно, всем своим существом. Это не жалость. Не инстинкт защитника. Не мимолётное увлечение и не желание поиграть. Он любит её. По-настоящему. Так, как не любил никогда в своей чёртовой жизни. Так, как даже не думал, что способен любить. И от этого открытия ему стало страшно. По-настоящему страшно, до дрожи в коленях, до холодного пота, до бешено колотящегося сердца. Потому что ей пятнадцать. Потому что это неправильно. Потому что весь мир — её родители, её брат, их друзья, весь этот чёртов район — будет против них. Потому что если кто-то узнает, её вырвут у него, переломают им обоим жизнь, и он ничего не сможет с этим сделать. Ни-че-го. Он отвёз её к себе домой — она не хотела к родителям, умоляла не везти её туда. Уложил на диван, укрыл пледом, подоткнул края, как в детстве. Она заснула почти мгновенно — провалилась в тяжёлый сон без сновидений, свернувшись калачиком. А он сидел на кухне и думал. Думал о том, что делать дальше. Думал о том, что он не имеет права подвергать её опасности. Думал о том, что должен позвонить Чонгуку — потому что это правильно, потому что брат имеет право знать. И он позвонил. Набрал номер и сказал коротко, без лишних слов: «Твоя сестра у меня. Она напилась. С ней всё в порядке. Забери её». Чонгук приехал через двадцать минут — взъерошенный, злой, напуганный. Он влетел в квартиру, готовый крушить всё вокруг. Но когда увидел спящую сестру — бледную, с укрытыми пледом плечами, такую хрупкую и беззащитную, — его лицо смягчилось. Гнев ушёл, уступив место усталости и горькому облегчению. — Спасибо, — сказал он Тэхену. Коротко. Сухо. Но это было сказано. И это было важно. Они не стали обсуждать ничего в ту ночь. Чонгук просто поднял сестру на руки — такую же невесомую, какой Тэхен нёс её пару часов назад, — и увёз домой. После той ночи Тэхен пытался держаться от неё подальше. Настоятельно пытался. Но не мог. Даже не старался больше. Она была везде. В его мыслях, в его снах, в каждом рыжем отблеске уличного фонаря, в каждой случайной прохожей с похожей походкой. Она стала частью его — въелась под кожу, проросла внутри, как дерево прорастает сквозь асфальт. Именно в эти дни, когда он мучительно размышлял о своих чувствах и пытался понять, что ему делать, в его квартире появилась Миён. Это было через пару дней после той ночи на детской площадке. Вечером раздался звонок в дверь, и на пороге стояла Миён — младшая сестра Намджуна. Заплаканная и злая, как обычно, когда ссорилась со своим вечно проблемным парнем. Они знали друг друга с самого детства, росли в соседних дворах, играли в одной песочнице. Он помнил её ещё совсем мелкой, с косичками и вечно разбитыми коленками. Она была ему как младшая сестра — надоедливая, болтливая, иногда невыносимая, но бесконечно родная. А он для неё был старшим братом, которого у неё никогда не было. Она могла завалиться к нему в любое время дня и ночи, и он никогда ей не отказывал. — Опять поругались? — спросил он, открывая дверь и видя её зарёванное, опухшее лицо. — Он полный идиот, — коротко ответила Миён, проходя внутрь и сбрасывая мокрые туфли. — Я его ненавижу. Можно я у тебя переночую? Не хочу ни домой, ни к родителям. — Оставайся, — пожал он плечами. — Диван в твоём распоряжении. Миён прошла в комнату, бросила сумку на пол и уселась на диван, поджав под себя замерзшие ноги. Тэхен принёс ей плед и чай, сел в кресло напротив. Она укуталась, сделала глоток и, взглянув на его осунувшееся, измождённое лицо, спросила: — Что с тобой? Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Или месяц. — Потому что не спал, — честно признал он. — Из-за чего? Тэхен молчал. Он не знал, стоит ли рассказывать. Но Миён смотрела на него с таким искренним, неподдельным беспокойством, что он сдался. — Ты слышала о девушке, с которой я был на вечеринке? — спросил он, отводя взгляд. — О той, рыжей? — Слышала, — кивнула Миён. — Намджун рассказывал в красках. И о том, как Чонгук пришёл и устроил разнос, тоже слышала. Ей, говорит, пятнадцать. Это правда? — Да, — Тэхен отвёл взгляд, уставившись в стену. — Пятнадцать. — И что? — Миён приподняла бровь. — Ты поэтому не спишь? — Не только поэтому. — Он вздохнул так тяжело, словно на его плечах лежал неподъёмный груз. — Я не знаю, что мне делать, Миён. Я думаю о ней постоянно. Утром, днём, вечером, ночью. Я пытался забыть, пытался держаться подальше. Но не могу. Я вижу её — и всё. Мир останавливается. Замирает. Ничего больше не существует. — Ты влюбился? — это был не вопрос. Утверждение. Констатация факта. Тэхен долго молчал. Смотрел в пол, на свои руки, сцепленные в замок. А потом медленно, словно делая самый трудный шаг в своей жизни, поднял на неё глаза и впервые сказал вслух то, в чём боялся признаться даже самому себе: — Да. Кажется, влюбился. Нет, не кажется. Я люблю её. Миён присвистнула. Громко, удивлённо. — Ничего себе, — она покачала головой. — Вот это поворот. Ким Тэхен, вечный холостяк, который менял девчонок как перчатки, влюбился. В школьницу. — Я знаю, что это звучит ужасно, — он закрыл лицо руками, не в силах смотреть на неё. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что все будут против. Я знаю, что это может разрушить ей жизнь. Но я ничего не могу с собой поделать. Я пытался. Честно пытался. Не получается. Миён смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она редко видела Тэхена таким — уязвимым, разбитым, потерянным. Обычно он был спокоен, уверен в себе, даже нагловат. Но сейчас перед ней сидел совершенно другой человек — мучимый собственными чувствами, раздавленный собственным бессилием. — Расскажи мне про неё, — попросила она. И он рассказал. Выложил всё. С самого начала. Как увидел её впервые, как пытался познакомиться, как она его отшивала — раз за разом, неумолимо. Как нашёл её под дождём с синяками — мокрую, замёрзшую, несчастную. Как она сидела у него на кухне и пила чай, курила его сигареты, молчала. Рассказал про вечеринку, про поцелуй, про скандал с Чонгуком. Рассказал про ту ночь, когда нашёл её пьяной на детской площадке, как держал её волосы, пока её рвало, как она плакала и извинялась, а он ничего не мог сделать. — Она не такая, как все, — говорил он, и его голос теплел с каждым словом. — Она колючая, дерзкая, она не боится меня, не заискивает, не пытается понравиться. Она настоящая. Насквозь настоящая. И когда я рядом с ней, я чувствую... я не знаю... я чувствую себя живым. Миён слушала, не перебивая. Когда он закончил, она долго молчала, обдумывая услышанное. — Знаешь, — сказала она наконец, — я тебя понимаю. Это странно. Это сложно. Это необычно. Ей пятнадцать, тебе двадцать один. Но... я никогда не видела тебя таким. — Каким? — он поднял на неё усталые, покрасневшие глаза. — Счастливым, — просто ответила она. — Ты всегда был одиночкой. Всегда делал вид, что тебе никто не нужен, что ты сам по себе. А сейчас ты сидишь тут и говоришь о какой-то рыжей школьнице, и твои глаза светятся. По-настоящему светятся, Тэхен. — Но ей пятнадцать, — повторил он, как заезженная пластинка. — И если кто-то узнает... — А кто узнает? — Миён пожала плечами. — Ты же не собираешься тащить её в постель прямо сейчас. Ты же сам сказал — ты просто хочешь быть рядом. Защищать. Заботиться. Ждать. Разве это плохо? Разве это преступление? Он молчал. — Разница в возрасте — это не приговор, — продолжила Миён. — Когда ей будет восемнадцать, тебе будет двадцать четыре. Это не пятнадцать лет разницы. Это шесть. Это не так много. Многие пары живут с такой разницей. Она встала, подошла к нему и села на подлокотник его кресла. — Я знаю тебя с детства, — сказала она, кладя руку ему на плечо. — Ты не подонок. Ты не урод. Ты не тот, кто стал бы пользоваться ребёнком. Если ты говоришь, что твои чувства серьёзны — я тебе верю. Я знаю тебя лучше многих. — Чонгук... — начал он. — Чонгук уже знает, — перебила она. — И он не убил тебя. Значит, он дал тебе шанс. Цени это. Докажи ему, что ты достоин. Тот разговор с Миён стал для Тэхена поворотным моментом. Точкой невозврата. Он перестал бороться с собой. Перестал пытаться вырвать эти чувства из сердца, словно больной, гнилой зуб. Вместо этого он решил принять их. Принять и перестать мучить себя. И ждать. Сколько бы ни потребовалось. А потом случился тот самый вечер, когда Союн пришла вернуть толстовку. Миён всё ещё была у него — они с парнем пока не помирились, и она жила у него уже несколько дней. Она спала в комнате, завернувшись в плед, когда вечером раздался стук в дверь. Тэхен открыл и замер на пороге. Это была Союн. Запыхавшаяся, взволнованная, с его толстовкой в руках — той самой, которую он дал ей дождливой ночью. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была такой красивой в этот момент — с растрёпанными рыжими волосами, с раскрасневшимися от быстрой ходьбы щеками, с этим гордым, колючим выражением в глазах. — Я принесла, — сказала она и протянула ему свёрток обеими руками. — Это твоё. Я постирала. — Вообще-то, — он не спешил брать толстовку, — я думал, ты оставишь её себе. На всякий случай. Ну, мало ли. Дождь, холод. — Мне не нужно чужое, — отрезала она. Он аккуратно, почти нежно взял толстовку из её рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — тёплое к холодному, — и она тут же отдёрнула руку, спрятала в карман. Между ними повисла пауза. Тяжёлая, напряжённая, полная недосказанных слов. Она набрала в грудь воздуха, чтобы что-то сказать. Что-то важное — он видел это по её лицу, по тому, как она хмурилась. И тут из комнаты вышла Миён. Босиком. В джинсах и простой белой футболке, которая была ей велика. Заспанная, растрёпанная, с подушкой на голове. Она даже не взглянула на гостью — просто подошла к Тэхену, положила руку ему на плечо и сказала ленивым, сонным голосом: — Вэй, ты долго? Я жду. Ты обещал чай. Тэхен видел, как изменилось лицо Союн. Как будто кто-то выключил свет. Надежда в её глазах — та самая, которую он только начал замечать, — погасла в одно мгновение. Растворилась. Исчезла. Плечи поникли, лицо превратилось в непроницаемую маску. — Я... — выдохнула она, пятясь назад. — Извините. Я не хотела мешать. Простите. — Союн, подожди! — он шагнул вперёд, всё ещё сжимая в руках толстовку. — Это не то, что ты подумала! Это Миён, она сестра Намджуна! Мы с детства знакомы, она просто... Но она уже не слушала. Развернулась и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Союн! — его крик разнёсся по подъезду, отразился от стен, но она не остановилась. Он стоял в дверях, сжимая в руках эту чёртову толстовку, и чувствовал себя так, словно ему только что вырвали сердце и растоптали его прямо здесь, на лестничной клетке. Она подумала не то. Она решила, что Миён — его девушка. Что он такой же, как все. Что все его слова ничего не стоят. — Это была она? — спросила Миён, подходя ближе. — Та самая рыжая? — Да, — глухо ответил он. — Это она. — И она решила, что я твоя девушка? — Да, — он прислонился к дверному косяку. — Она убежала. Она даже не дала мне объяснить. — Так догони! — воскликнула Миён. — Беги за ней! Прямо сейчас! — Нет. — Он закрыл дверь и покачал головой. — Она сейчас не станет слушать. Она слишком злая и обиженная. Пусть остынет. А потом я всё объясню. Но объяснить сразу не получилось. На следующий день ему пришлось уехать — срочные дела, которые нельзя было отложить. Он звонил ей снова и снова, но её старый кнопочный телефон был недоступен. Абонент не в сети. И он уехал из города, думая о ней каждую минуту, каждую секунду. Неделя. Целых семь грёбаных дней. Он мотался по делам, решал вопросы, встречался с людьми — а в голове была только она. Как она там? Не обижает ли её отец? Не плачет ли она? Не думает ли, что он её обманул? Он вернулся в четверг вечером и, даже не заезжая домой, сразу поехал к её школе. Знал, что она задерживается на дополнительных. И когда он увидел её, выходящую из ворот, его сердце подпрыгнуло к горлу — а потом упало вниз. У неё на щеке была царапина. Свежая. Красная. Ещё кровоточащая. — Что с тобой? Кто это сделал? — он подлетел к ней, забыв обо всём. — Подралась в школе, — ответила она, отводя взгляд. — Из-за тебя. — Из-за меня? — Кто-то разнёс слух, что я сплю со взрослым парнем. Что ты — тупой наркоман с района. Я не сдержалась. Вырвала одной фифе клок волос. Внутри у Тэхена всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она дралась за него. За его честь. За его имя. Эта маленькая, хрупкая девчонка, которая весила килограммов сорок, пошла в одиночку против тех, кто его оскорблял. Ради него. Он уговорил её сесть в машину. И там, в тихом, безлюдном переулке, всё ей объяснил. Рассказал про Миён. Про то, что она — сестра Намджуна. Про то, что между ними ничего нет и никогда не было. Про то, что Миён для него — просто сестра, как Союн для Чонгука. — Мне всё равно, — сказала она, но он видел — это неправда. Её губы дрожали, а глаза блестели. — А мне не всё равно, — ответил он. — Мне не всё равно на тебя, Чон Союн. С самого первого дня. С того раза, когда я увидел тебя на лавочке под дождём. С того раза, когда ты стащила мою сигарету. С того раза, когда ты сидела у меня на кухне и пила чай. С того раза... — он запнулся. — Да просто всегда. Она смотрела на него, и в её глазах что-то медленно оттаивало. А потом он наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно. Без спешки. И она ответила — так же. Как тогда, на вечеринке. Только сейчас она была трезвой. И он был трезвым. И это было по-настоящему. Они целовались долго, забыв обо всём. О школе, о драке, о прошедшей неделе. Когда оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я отвезу тебя домой, — сказал он. — Не хочу, — прошептала она. — Дома пусто без Чонгука. — Тогда куда? — Куда угодно. Лишь бы с тобой. И тогда он отвёз её в магазин техники. Они провели там почти час, споря о моделях телефонов. Она упиралась, твердила, что ей нужен самый дешёвый. Он настаивал на варианте получше. В итоге сошлись на простом, но приличном смартфоне. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, когда они вышли из магазина. — Потому что я хочу быть с тобой на связи, — ответил он. — Всегда. В любое время. Чтобы я мог написать тебе среди ночи и узнать, как ты. Чтобы слышать твой голос, когда тебя нет рядом. Она посмотрела на него так, что у него перехватило дыхание. Дома, прощаясь, она поцеловала его. Долго и страстно, прижимаясь всем телом. И он ответил — так же жадно. Но потом отпустил. Потому что надо было. Потому что иначе он не сдержится. — До завтра, — сказал он. — До завтра. А вечером она позвонила. И они проговорили несколько часов — о школе, о его работе, о какой-то ерунде. Он помог ей зарегистрироваться в мессенджере, объяснял, как отправлять фотографии. Она смеялась — легко, свободно. И её смех был самым прекрасным звуком на свете. А потом она заснула. С его именем на губах. И сейчас он лежал на диване, улыбался в потолок и чувствовал себя... счастливым. По-настоящему счастливым. Просто от того, что она есть. Просто от того, что она заснула, думая о нём. Просто от того, что завтра он снова её увидит. Телефон пиликнул. Сообщение от Чонгука: «Спасибо за телефон. Она рада. Я вижу». Тэхен улыбнулся ещё шире. «Не за что. Заеду завтра в восемь», — написал он в ответ. «Ок. И, Вэй...» «Что?» «Береги её.» Тэхен прочитал эти два слова несколько раз. «Береги её». Чонгук написал это. Тот самый Чонгук, который ещё недавно орал на него и обещал убить. Теперь он доверял ему. Пусть не полностью, пусть с оговорками. Но доверял. Он отложил телефон и закрыл глаза. Завтра он снова увидит её. Завтра они снова будут вместе — десять минут утром, десять минут вечером, может быть, чуть больше, если она опять не захочет домой. Этого было достаточно. Пока достаточно. Он никогда не думал, что способен на такое. Никогда не представлял себя в роли того, кто будет ждать. Кто будет терпеть. Кто поставит чужие интересы выше своих собственных желаний. Но с ней всё было по-другому. С ней он был готов на всё. Потому что она была не просто «рыжей». Не просто «школьницей». Не просто «младшей сестрой Чонгука». Она была его. Пусть пока только в мыслях. Пусть пока только в мечтах. Но он знал: однажды это станет реальностью. Он дождётся. Сколько бы ни потребовалось.