Лисичка

Пятница. Три часа дня. Лифт привычно пах хлоркой и чьим-то вчерашним ужином. Ирэн нажала кнопку пятого этажа и прислонилась к холодной стене, машинально скользнув взглядом по кнопкам. Седьмой этаж — его этаж. Она поймала себя на мысли, что ждёт, что двери вот-вот откроются на первом, и в лифт войдёт он — лохматый, в дурацкой толстовке, возможно, пританцовывая под музыку в наушниках. И скажет что-нибудь глупое. И придётся снова делать вид, что он её раздражает. Но двери закрылись, и лифт поехал пустым. Только она и её отражение в мутном зеркале на стене. Ирэн одёрнула рукава. Почувствовала лёгкое разочарование, в котором не хотелось себе признаваться, и тут же разозлилась на себя за это. Квартира отца встретила её тишиной и запахом жареного мяса — на удивление, приятным. Отец возился на кухне, что случалось редко, а Хэвон сидела в гостиной на диване, скрестив ноги и уткнувшись в телефон. На ней был очередной шёлковый халат — на этот раз изумрудно-зелёный, переливающийся в свете лампы. Она даже не подняла глаз, когда Ирэн вошла, только чуть отодвинулась в угол дивана, освобождая место вовсе не для падчерицы, а просто чтобы не соприкасаться с ней невзначай. — Ирэн! — Отец вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и на его лице сияла непривычно широкая, почти нежная улыбка. — Проходи, проходи. Я тут кое-что приготовил. Последние несколько раз, когда она приезжала, он либо был пьян, либо спал, либо орал о матери, либо вообще отсутствовал. А сегодня — смотрел на неё ясными глазами, трезвый, и это было странно. Почти подозрительно. — У меня для вас подарки, — объявил он, и в его голосе прозвучала та самая гордость, знакомая Ирэн с детства, когда папа приносиил что-то домой и ждал восхищения. — В честь того, что мы всё-таки семья. Несмотря ни на что. Он протянул две небольшие коробки — одну Ирэн, другую Хэвон. Внутри оказались сумки. Небольшие, аккуратные, из мягкой кожи — явно не с рынка, а из приличного универмага. Сумка Ирэн была белая, с серебристой фурнитурой, минималистичная и элегантная. Сумка Хэвон — точно такая же, но серая. — Ого. — Ирэн вертела сумку в руках, не зная, как реагировать. — Спасибо, пап. Красивая. Отец просиял. Он явно ждал этого «спасибо», ждал одобрения, ждал подтверждения, что он ещё может быть хорошим отцом — хотя бы раз в месяц, хотя бы на выходные. Идиллия продлилась ровно полторы минуты. Хэвон открыла свою коробку, и её лицо изменилось мгновенно — как у ребёнка, которому подарили не ту игрушку. Губы сложились в капризную складку, брови нахмурились. Она вытащила серую сумку двумя пальцами, будто та была из грязной тряпки, а не из дорогой кожи. — А почему у меня серая? — её голос прозвучал обиженно, почти плаксиво. — Я хотела белую. Ты же знаешь, что я хотела белую. Отец растерянно моргнул: — Но они одинаковые вообще-то. Просто цвета разные. Серая тебе больше подходит, я подумал... — Ты не подумал! — Хэвон отбросила сумку на диван, словно та была бракованной. — Ты всегда так! Я тебе говорила в прошлый раз, что белая лучше. А ты отдал белую ей. — Она кивнула в сторону Ирэн, не глядя на неё. — Я твоя жена вообще-то. Или кто? Ирэн смотрела на эту сцену с растущим отвращением. Хэвон было около двадцати пяти, но сейчас она вела себя как пятилетка в очереди за мороженым. Верхняя губа у неё дрожала почти натурально, глаза заблестели — то ли от искренней обиды, то ли от мастерского притворства. Ирэн не могла понять, что бесило её больше — сама истерика или то, что отец на это покупался. — Ладно, ладно, — отец примирительно поднял руки. — Ирэн, давай поменяемся, а? Ты ведь не против? Тебе же всё равно, да? Серая тоже красивая. Он уже протягивал руку к её белой сумке — той самой, которую минуту назад подарил с гордостью и теплотой. Его пальцы почти коснулись ремешка, когда что-то внутри Ирэн оборвалось. Не раздумывая, не взвешивая последствий, она размахнулась и швырнула сумку прямо в Хэвон. Та пролетела недлинный путь от кресла до дивана и ударила молодую жену отца в плечо — не больно, скорее обидно. Хэвон взвизгнула так, будто в неё кинули кирпичом, а не мягким кожаным аксессуаром. — Ты!.. — она вскочила с дивана, прижимая руку к плечу, как раненый солдат. — Ты видишь?! Ты видишь, что она делает?! — Её голос сорвался на крик, адресованный отцу. — Она psychованная! Я тебе говорила! Твоя дочь — ненормальная! — Ирэн! — Отец развернулся к ней, и от его прежней улыбки не осталось и следа. Лицо покраснело, на шее вздулись жилы. — Ты с ума сошла?! Извинись немедленно! — За что? — Голос Ирэн прозвучал тихо, почти ровно, но внутри всё кипело. — За то, что ты сначала подарил мне, а потом решил отобрать? За то, что она устроила истерику из-за цвета, как избалованный ребёнок? За то, что ты всегда выбираешь не меня? — Не смей так говорить! — Он шагнул к ней, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, знакомое, то самое, что Ирэн видела в день, когда он ударил кулаком по дверному косяку. — Ты хоть понимаешь, что я для тебя делаю?! Я деньги присылаю, я подарки покупаю, я пытаюсь быть тебе отцом, а ты... — Ты пытаешься?! — Ирэн повысила голос впервые за долгие месяцы. — Ты называешь это «пытаться»?! Ты бросил маму! Ты привёл в дом эту... эту... — она запнулась, не в силах подобрать достаточно грязное слово, — которая даже не смотрит на меня, как на человека! А когда ты пьёшь, ты говоришь такие вещи о маме, что меня тошнит! И ты хочешь, чтобы я была благодарна?! — Заткнись! Он толкнул её. Не ударил — толкнул. Ладонями в плечи, сильно, так, что Ирэн отшатнулась назад и врезалась спиной в стену прихожей. Картина на стене — дешёвый пейзаж в рамке — покачнулась и упала. Стекло разбилось с тонким, звенящим звуком. На секунду все замерли. Хэвон, которая до этого стояла с видом оскорблённой королевы, вдруг разразилась рыданиями — громкими, театральными, с всхлипами и подвываниями. Она выбежала из комнаты в спальню и с грохотом захлопнула за собой дверь. По звуку было ясно, что она бросилась на кровать и теперь будет рыдать там ближайший час — или пока отец не придёт извиняться. Отец стоял тяжело дыша, глядя на Ирэн. Его руки всё ещё были сжаты в кулаки. Он смотрел на неё так, будто только сейчас осознал, что сделал, — но в этом осознании не было раскаяния. Только раздражение. Только досада на то, что она снова всё испортила. — Убирайся, — сказал он глухо. — Просто убирайся. Ирэн не пришлось просить дважды. Она выскочила в подъезд, захлопнула дверь и почти кубарем скатилась по лестнице — не дожидаясь лифта, не желая стоять на месте ни секунды. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. На улице она прижалась спиной к холодной стене дома и судорожно достала телефон. Пальцы дрожали. Контакты. Список короткий — мать звонить было нельзя, она сейчас скажет что-нибудь вроде «я же говорила, что он чудовище», и от этого станет только хуже. Подруги — какие подруги? Их больше нет. Сокджин. Он ответил после второго гудка. — Ирэн? Что-то случилось? Она открыла рот, но голос сорвался. Получилось только короткое, сдавленное: — Забери меня. Пожалуйста. Он не стал задавать лишних вопросов. Только бросил: «Стой где стоишь, я близко» — и положил трубку. Он приехал через пятнадцать минут. Машина остановилась у тротуара, и Ирэн молча села внутрь. В салоне было тепло, играла тихая музыка, пахло табаком и тем же сладким освежителем, что и в прошлый раз. Сокджин бросил на неё один взгляд — быстрый, цепкий, всё понимающий, — и ничего не спросил. Просто тронулся с места и повёз прочь. Квартира Сокджина была однокомнатной, с минимумом мебели, но чистой. Минимализм, граничащий с безликостью: серая стенка, чёрный диван, журнальный столик, на котором в беспорядке лежали ключи, зажигалка и пепельница. Никаких фотографий. Никаких личных вещей на виду. Как будто человек здесь не жил, а только ночевал. — Садись, — Сокджин кивнул на диван и пошёл к стеллажу. Открыл верхний ящик, достал небольшую жестяную коробочку и уже знакомый набор: бумагу, фильтры, измельчитель. Ирэн сидела, обхватив себя руками. Плечи всё ещё дрожали от пережитого, хотя она и пыталась выровнять дыхание. Сокджин тем временем скрутил косяк — ловко, быстро, привычными движениями. Поджёг, затянулся сам, проверяя, потом протянул ей. — Держи. Это поможет. Она взяла без колебаний. Уже зная, как правильно затягиваться. Дым вошёл мягче, чем в прошлый раз, и почти сразу начал делать своё дело — стены комнаты чуть раздвинулись, звуки стали приглушённее, дрожь в плечах понемногу утихла. Ирэн откинулась на спинку дивана, чувствуя, как голова становится тяжёлой, а мысли — медленными и вязкими. — Иди сюда, — сказал Сокджин тихо. Он сел удобнее, откинувшись на подушки дивана, и похлопал по своим коленям. — Ложись. Отдыхай. Ирэн заколебалась лишь на секунду. Потом медленно, будто под водой, сдвинулась в сторону, развернулась и опустила голову на его колени. Джинсовая ткань его джинсов была грубоватой, но тёплой. От него пахло стиральным порошком, табаком и тем самым терпким мужским запахом, который она запомнила с прошлой вечеринки. Его рука легла ей на волосы — не гладя, просто положив сверху тяжёлую, тёплую ладонь. — Вот так, — пробормотал он. — Всё хорошо. Никто тебя здесь не тронет. Никто на тебя не наорёт. Ты в безопасности. Ирэн закрыла глаза. В голове всё ещё отдавались эхом отцовские слова, звук разбитого стекла, театральные рыдания Хэвон. Но здесь, в полумраке чужой квартиры, под тяжестью чужой руки, это всё становилось далёким. Неважным. Как шум дождя за окном. Трава сделала мысли мягкими, и они потекли в странном направлении. Она вдруг вспомнила лифт. Пустой лифт, в котором никого не было. Почему-то ей стало обидно, что Хосок не появился. Глупо. Какая разница? Но перед закрытыми глазами встала картинка: его лохматые карамельные волосы, его дурацкая улыбка, то, как он сказал «будь осторожнее с этим Сокджином». Она лежала головой на коленях у того самого Сокджина, о котором её предупреждал сосед-гопник, и чувствовала себя... странно. Спокойно, но странно. Как будто она была не в своей жизни, а в чьей-то чужой. Как будто наблюдала за собой со стороны. — Спасибо, — прошептала она, не открывая глаз. — Что приехал. — Я всегда приеду, — ответил он сверху, и его голос прозвучал так уверенно, так надёжно, что Ирэн почти поверила. Минуты тянулись медленно, как патока. Где-то тикали настенные часы, с улицы доносился приглушённый шум машин. Сокджин не двигался. Его рука по-прежнему лежала на её волосах — тяжёлая, спокойная. Ирэн чувствовала, как проваливается в странное пограничное состояние между сном и явью, где уже нет боли, но ещё нет забвения. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: завтра она проснётся, и всё вернётся. И мать, которая то ледяная, то пьяно-нежная. И школа, где на неё смотрят косо. И лезвие в пенале. Но это будет завтра. А сейчас — только темнота, только тепло, только тишина. И этого было почти достаточно. *** Понедельник навалился на Ирэн серым, душным одеялом. Она вошла в школьные двери с тем же чувством, с каким приговорённый заходит в зал суда — заранее зная, что ничего хорошего её там не ждёт, и всё равно вынужденная идти. Коридоры гудели привычным утренним шумом: топотом ног, хлопаньем шкафчиков, обрывками разговоров и взрывами смеха. Ирэн двигалась сквозь этот шум, как сквозь густой туман, натянув рукава форменной блузки до предела — до самых костяшек пальцев, до боли в швах. На ней снова был этот старый чёрный свитер с высоким горлом, скрывающий ключицы, и тёмные джинсы, в которых она казалась ещё худее, чем была. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого выбивались блондинистые пряди, липнущие к бледным щекам. Она шла, глядя прямо перед собой, но периферийное зрение безжалостно ловило образы. Вот у окна стоят Джиын и Суён — её бывшие подруги, её бывшая компания, её бывшая жизнь. Джиын — высокая, с длинными чёрными волосами, уложенными идеальными волнами, в форменной юбке, которую она намеренно подвернула на пару сантиметров короче дозволенного. Суён — пониже, с короткой стрижкой каре и родинкой над губой, которая раньше казалась Ирэн милой, а теперь — почти хищной. Они стояли, склонившись друг к другу, и перешёптывались, глядя прямо на Ирэн. Их губы кривились в одинаковых усмешках — тех самых, которые Ирэн слишком хорошо помнила. Только раньше эти усмешки были обращены на других — на Союн, на неловких первогодок, на девчонок из параллельного класса, которые осмеливались носить «немодную» обувь. А теперь мишенью стала она. Джиын что-то шепнула Суён, и та прикрыла рот ладонью, подавляя смешок. Потом они обе демонстративно отвернулись, как будто Ирэн была пустым местом — даже не достойным прямого взгляда. Ирэн сжала лямку рюкзака и прошла мимо, не ускоряя шага. Игнорировать. Просто игнорировать. Первые три урока тянулись бесконечно — математика, история, корейский. Ирэн сидела на последней парте, рисовала в тетради бессмысленные узоры и почти не слушала учителей. Её мысли витали далеко — в прокуренной квартире отца, в тихой гостиной Сокджина, на балконе той шумной вечеринки. На переменах она не выходила в столовую. Просто сидела за своей партой, положив голову на сложенные руки, и ждала, когда прозвенит звонок. Но на большой перемене ей понадобилось в уборную. Мочевой пузырь не интересовался её психологическими травмами. Ирэн поднялась, выскользнула в коридор и направилась к туалету на втором этаже — тому, что находился в дальнем крыле и обычно пустовал. Она выбрала последнюю кабинку, закрыла щеколду и наконец выдохнула. Здесь было тихо. Пахло хлоркой и жидким мылом с искусственным ароматом лаванды. Через узкое окошко под потолком пробивался тусклый дневной свет. Ирэн прислонилась спиной к холодной плитке стены и на секунду закрыла глаза, наслаждаясь редким моментом уединения. Дверь уборной с грохотом распахнулась. Звук ударил по ушам, как выстрел — слишком громкий, слишком резкий для этого тихого убежища. Внутрь ворвались шаги: стук каблуков по кафелю, шуршание ткани, звон браслетов. Два голоса — один повыше, звонкий, принадлежащий Суён, второй чуть ниже, с ленивыми, тягучими интонациями Джиын. Ирэн замерла. Её пальцы, уже потянувшиеся к щеколде, застыли в воздухе. — Боже, ты видела её сегодня? — Голос Суён прозвучал громко, с той особенной интонацией сплетницы, которая знает, что говорит гадость, и наслаждается этим. — Она выглядит как ходячий труп. Эти её синяки под глазами... хоть фильм ужасов снимай. — А ты чего хотела? — Джиын хмыкнула с превосходством, и по звуку было слышно, как она подошла к зеркалу и теперь поправляет волосы, разглядывая своё отражение с привычным обожанием. — Она же теперь у нас королева драмы. Все должны её жалеть. Родители развелись — о боже, какая трагедия! Как будто у половины школы родители не в разводе. Ирэн стояла в кабинке, прижав ладонь ко рту. Сердце бухнуло где-то в горле и теперь колотилось там, мешая дышать. — А помнишь, как она раньше строила из себя крутую? — подхватила Суён, и по звуку открывшегося крана стало понятно, что она моет руки. — «Я общительная, я весёлая, все за мной бегают». Королева школы, блин. А на деле — просто пустышка. Любила, когда на неё внимание обращают. Любила, когда все вокруг неё пляшут. — Ой, да она до сих пор это любит, — фыркнула Джиын. — Только теперь другим способом. Раньше она в компаниях блистала, а теперь драму разводит, чтобы её жалели. Все эти её «нервные срывы», это стояние у окна... Цирк. Дешёвый цирк. Лишь бы кто-нибудь заметил, лишь бы кто-нибудь подбежал и начал спасать. Ирэн почувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно — горячей, пульсирующей волной. Это было хуже, чем просто сплетни. Это было препарирование её души тупыми ножницами — небрежное, безжалостное, произносимое с таким же равнодушием, с каким говорят о погоде. — Слушай, а помнишь, как она рассказывала про того старшеклассника? — Голос Суён стал заговорщическим, интимным, и она даже приглушила его — но недостаточно. — Ну, того, из спортивного клуба? Хёнсока или как его там? Она ещё говорила: «Я хочу с ним переспать, я уверена, у меня есть шанс». Типа она такая опытная, такая желанная. А он на неё даже не смотрел! Ни разу не посмотрел! А она расписывала в деталях, что и как сделает. Мы же сидели и слушали это с каменными лицами. Боже, как смешно было. Какая же она жалкая. Смех. Обе засмеялись — громко, переливчато, как смеются над анекдотом, который рассказали уже в сотый раз. — А теперь посмотри на неё, — добавила Джиын, и в её голосе прорезалась почти брезгливая интонация. — Ходит как наркоманка. Честное слово. Бледная, дёрганая, рукава вечно натягивает. Может, она и правда что-то употребляет? Ну, или режет себя? Типичная позёрка. Внимания не хватает, вот и придумывает себе страдания. — Королева драмы, я же говорю, — подытожила Суён, и кран снова зашумел, на этот раз выключаясь. — Ладно, пойдём. А то звонок скоро. Ирэн не помнила, как её рука легла на щеколду. Не помнила, как щеколда отодвинулась с металлическим щелчком. Не помнила, как дверь кабинки распахнулась, ударившись о стену. Она просто вдруг оказалась стоящей посреди уборной — бледная до синевы, с серыми глазами, горящими, как ледяные угли, с пальцами, сжатыми в кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони даже сквозь ткань рукавов. Джиын и Суён замерли. Они стояли у раковин, и их лица вытянулись в одинаковом выражении — смеси шока, узнавания и мгновенного, инстинктивного страха. Джиын, которая как раз подносила к губам тюбик блеска, застыла с открытым ртом, демонстрируя ровные белые зубы. Суён, державшая в руках бумажное полотенце, медленно опустила его в раковину, где оно тут же напиталось влагой и расползлось. В уборной повисла тишина — густая, звенящая, нарушаемая только капаньем воды из плохо закрученного крана да далёким эхом школьного гомона за стенами. — Ой, Ирэн... — начала Джиын, и её голос дрогнул, теряя прежнюю уверенность. Она попыталась улыбнуться — вымученно, фальшиво, как улыбаются, когда их застают врасплох. — А мы тебя не заметили. Ты давно тут стоишь? Мы вообще-то не про тебя говорили... — Заткнись. Слово вылетело изо рта Ирэн, как лезвие — острое, холодное, не оставляющее пространства для манёвра. Она шагнула вперёд, и её подошвы гулко стукнули по кафелю. — Ты... — Суён попятилась к стене, натолкнулась спиной на кафель и вжалась в него. — Слушай, мы просто шутили, правда. Ты чего? Это же просто разговоры. Ты же сама раньше так шутила, забыла? Мы все так шутили, и ты в том числе. Помнишь Союн? Ты же сама... Вместо ответа Ирэн размахнулась и ударила. Пощёчина пришлась по левой щеке Джиын — звонкая, хлёсткая, такая, от которой голова дёрнулась в сторону, а глаза на секунду потеряли фокус. Щека мгновенно заалела — сперва розовым, потом ярко-красным, будто кто-то плеснул краской на белую бумагу. Джиын схватилась за лицо обеими руками, из её горла вырвался звук — не крик даже, а какой-то сдавленный писк, птичий, беспомощный, не вяжущийся с её обычной самоуверенностью. Ирэн не остановилась. Она повернулась к Суён, которая стояла, оцепенев, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, и толкнула её ногой — резко, почти не целясь, в бедро. Этого хватило. Суён пошатнулась, её каблук подвернулся с отвратительным хрустом, она схватилась за край раковины, но пальцы соскользнули с мокрого фаянса, и она рухнула на кафельный пол — неловко, боком, ударившись локтем о плитку и взвизгнув от боли пополам с унижением. — Ирэн! Ты сумасшедшая! — закричала Джиын, отступая к двери и всё ещё прижимая ладонь к горящей щеке. Слёзы уже текли по её лицу, размазывая тщательно нанесённую подводку в чёрные дорожки. — Ты совсем больная! Мы же были твоими подругами! Мы столько для тебя сделали! — Подругами? — голос Ирэн прозвучал низко, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше яда, чем в самом громком крике. — Вы никогда не были моими подругами. Вы были моими зеркалами. Вам нравилось отражаться во мне, пока я была «крутой». А когда я сломалась, вы просто выбросили меня, как сломанную игрушку. И теперь смеётесь. За моей спиной. Как трусы. Дверь уборной распахнулась — на этот раз от удара снаружи. На пороге возникла учительница — госпожа Ким, преподаватель корейского языка, полная женщина с пучком седеющих волос и глазами, которые ничего не упускали. За её спиной уже толпились ученики, прибежавшие на шум: кто-то с любопытством вытягивал шею, кто-то уже снимал происходящее на телефон. — Что здесь происходит?! — госпожа Ким обвела взглядом сцену: рыдающую Джиын, сидящую на полу Суён, потирающую локоть, и Ирэн, стоящую посреди всего этого с каменным лицом и кулаками, сжатыми до белых костяшек. — Ирэн! Объяснись немедленно! Ирэн не стала объяснять. Она просто стояла и смотрела на своих бывших подруг — одну с пылающей щекой, другую с подвернувшимся каблуком, — и внутри неё было пусто. Ни удовлетворения, ни раскаяния. Только пустота. Только та самая темнота, из которой она вырезала узоры на запястьях по ночам. Дальнейшее было смазано, как плёнка, прокрученная слишком быстро. Прибежал завуч. Потом ещё одна учительница. Суён подняли и отвели в медпункт — жаловаться на ушибленный локоть и разрыв связок на щиколотке, который, как она клялась, «будет сниться ей в кошмарах». Джиын сквозь рыдания требовала вызвать полицию, но её успокоили холодным компрессом и обещанием «во всём разобраться». А Ирэн отвели в кабинет директора — тот самый, с деревянными панелями на стенах и портретом бывшего президента над столом, куда вызывали только злостных нарушителей. Директор — седой мужчина в очках с золотой оправой — говорил долго, используя слова вроде «недопустимое поведение», «физическое насилие», «серьёзные последствия», «пятно на репутации школы». Ирэн сидела на жёстком стуле напротив и смотрела в одну точку где-то над его плечом. Ей нечего было сказать в своё оправдание. Вернее, она могла бы рассказать — про то, как эти «жертвы» только что смеялись над её желанием переспать со старшеклассником, над её нервными срывами, над её шрамами, спрятанными под рукавами. Но какой в этом смысл? Взрослые всё равно примут сторону тех, кто громче плачет. А Джиын плакала очень громко. Вызвали мать. Она вошла в кабинет директора через сорок минут — запыхавшаяся, в помятом офисном костюме, с волосами, собранными кое-как, и с тем самым выражением лица, которое Ирэн ненавидела больше всего. Смесь стыда, злости и усталости. Стыда — потому что её дочь опять «опозорила семью». Злости — потому что её оторвали от работы или от бутылки вина, кто знает. Усталости — потому что это всё повторялось, повторялось, повторялось, как заезженная пластинка, и конца этому не было видно. — Госпожа Ким, — директор обратился к ней с той особенной вежливостью, за которой скрывалось презрение к неблагополучным семьям, — ваша дочь сегодня напала на двух учениц. Одна из них получила травму. Это очень серьёзный инцидент. Мы понимаем, что у Ирэн сейчас непростой период, но школа — это школа, и насилие здесь неприемлемо. Мать кланялась. Кланялась директору, кланялась завучу, даже госпоже Ким, которая просто стояла в углу и поджимала губы. Её лицо горело красными пятнами — на шее, на щеках, даже на лбу. Ирэн видела, как мать сжимает ремешок своей сумки — той самой, старой, из искусственной кожи, которую она носила уже три года и которую отец когда-то назвал «нищенской». — Я приношу глубочайшие извинения, — говорила мать, и её голос был тонким, надтреснутым, совсем не похожим на тот, которым она обычно орала на Ирэн дома. — Этого больше не повторится. Я лично прослежу. Моя дочь... у неё сейчас действительно непростой период, но это не оправдание. Я проведу с ней беседу. Обещаю. Беседу. Ирэн чуть не усмехнулась вслух. Беседа в исполнении её матери — это крики, оскорбления и сравнения с отцом. Это «ты мне всю жизнь сломала» и «ты не понимаешь, через что я прошла». Это бутылка белого вина вечером и ледяное молчание утром. Директор что-то ещё говорил — про испытательный срок, про предупреждение, про «последний шанс», — но Ирэн уже не слушала. Она просто ждала, когда это закончится. Закончилось. Мать схватила её за локоть — сильно, до боли, ногтями сквозь ткань свитера — и почти волоком вытащила из кабинета. Они прошли по коридору под взглядами учеников, которые шептались и показывали пальцами. Ирэн увидела мельком лицо Союн — рыжие волосы, фарфоровая кожа, внимательные глаза. Союн смотрела на неё без насмешки. Просто смотрела. Ирэн не смогла выдержать этот взгляд и отвернулась. В машине мать молчала ровно до первого поворота. А потом взорвалась: — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! — Её голос заполнил салон, как сирена. Она ударила ладонью по рулю, и сигнал гудка рявкнул на всю улицу. — Ты меня опозорила! Перед директором, перед учителями, перед этими... этими школьницами! Я стояла и кланялась, как служанка, из-за тебя! У меня важный проект на работе, а я всё бросила и помчалась разбираться с твоими истериками! О чём ты вообще думала?! Ирэн смотрела в окно. Мимо проплывали серые фасады домов, вывески магазинов, деревья, начинающие желтеть к середине сентября. Мир за стеклом был размытым, чужим, не имеющим к ней никакого отношения. — Я задала вопрос! — Мать повысила голос до визга. — Что, язык проглотила? Или будешь сидеть и играть в молчаливую трагедию, как ты любишь? Твой отец — твой драгоценный отец, к которому ты ездишь на выходные — звонил мне вчера, кстати! Знаешь, что он сказал?! Он сказал, что ты устроила скандал у него дома! Что ты швырнула сумку в Хэвон — в его жену! Что ты орала на него и довела Хэвон до слёз! И что он тебя выгнал! Ирэн зажмурилась. Не помогло. Голос матери пробивался сквозь веки, сквозь стекло, сквозь кости черепа — прямо в мозг. — И теперь ещё это! Ты и в школе устроила драку! Как уличная хулиганка! — Мать почти задыхалась от ярости. — Мы с твоим отцом снова поссорились из-за тебя, ты понимаешь это?! Он сказал, что я плохая мать, что я не справляюсь, что ты стала такой из-за меня! А я... я... — Её голос вдруг дал трещину, и в нём прорезалась неожиданная, почти жалобная нота. — Ты хоть раз подумала обо мне? Через что я прохожу? Мой муж изменил мне! Бросил меня! Ушёл к молодой девке! А ты... ты не помогаешь мне! Ты не поддерживаешь меня! Ты только добавляешь проблем! Ты вообще не думаешь, каково мне! Ты думаешь, мне легко — работать, тащить всё на себе, разбираться с твоими выходками, выслушивать от бывшего мужа, что я никчёмная?! Ирэн прикусила губу. Во рту появился металлический привкус крови. Она знала этот привкус. Знала лучше, чем вкус завтрака или обеда. — Ты позор, — подытожила мать глухо, сворачивая во двор их дома. — Ты мой позор. И отцовский позор. Мы хотя бы в этом солидарны. Машина дёрнулась и замерла. Мать вышла, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. Ирэн посидела ещё минуту, глядя прямо перед собой в спинку водительского кресла. Потом медленно, как во сне, отстегнула ремень и вышла следом. Дома она сразу прошла в свою комнату и закрыла дверь. Мать что-то крикнула ей вслед — кажется, про то, что ужина не будет, или что она не хочет её видеть, или что-то ещё такое же, — но Ирэн уже не разбирала слов. Она села на пол у кровати, на своё привычное место. Достала пенал. Достала лезвие. Закатала рукав. На этот раз она не вырезала узоры. Просто линии. Просто боль. Просто красные бусины, выступающие на коже, как роса на мёртвой траве. Вечером мать постучала в дверь. Голос её звучал по-другому — тише, мягче, почти виновато. Та самая «тёплая фаза», которая всегда наступала после шторма: — Ирэн? У нас хлеб закончился. И молоко. Сходи в магазин, пожалуйста. Тут недалеко. Заодно проветришься. Ирэн ничего не ответила. Но через минуту встала, одёрнула рукава, натянула толстовку и вышла. Мать стояла в прихожей, прислонившись к стене. В руке у неё был бокал с чем-то прозрачным — не вином на этот раз, а чем-то покрепче. Она посмотрела на Ирэн долгим, мутным взглядом и отвернулась. Улица встретила её промозглым ветром и низким, набухшим небом. Тяжёлые тучи висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Пахло надвигающимся дождём — тем особенным, электрическим запахом, который всегда предшествует настоящей буре. Деревья вдоль дороги гнулись под порывами ветра, и их листья шелестели тревожно, как тысячи шёпотов. Ирэн дошла до круглосуточного магазинчика на углу, купила хлеб, молоко и ещё пачку дешёвых лапшичных снеков — просто так, из привычки тянуть время перед возвращением домой. Продавец — сонный парень с прыщавым лицом — даже не посмотрел на неё, пробивая товар. Обратный путь лежал через небольшой парк — два ряда скамеек, облезлые качели, чахлые кусты и старый фонтан, который не работал уже лет пять. Обычно Ирэн срезала здесь дорогу. Сегодня парк выглядел иначе — тревожнее, темнее, наполненный гулом приближающейся бури. Именно там она их увидела. На скамейке, стоящей чуть в стороне от дорожки, сидела компания — человек пять или шесть, все в возрасте около двадцати, одетые небрежно, дерзко, с нотками уличного стиля. Рядом валялись скейтборды. Кто-то курил, кто-то пил из жестянок, кто-то громко ржал, толкая соседа плечом. Обычные гопники, из тех, что оккупируют парки по вечерам. Но один из них был ей знаком. Хосок. Он стоял чуть поодаль от скамейки — прямо на траве, которая уже начала намокать от первых капель начинающегося дождя. Его светло-коричневые лохматые волосы трепал ветер, и они метались по голове, как языки карамельного пламени. На нём снова была мешковатая толстовка — на этот раз ярко-оранжевая, кислотная, кричащая — и широкие джинсы с протёртостями на коленях. Он двигался — переступал ногами в каком-то сложном, рваном ритме, то замирая, то срываясь на быстрые шаги. Его кроссовки скользили по мокрой траве, и он балансировал, смешно размахивая руками, периодически взрываясь коротким смехом, когда движение не получалось. Он что-то пытался станцевать. Было в этом что-то до абсурдного нелепое: приближающийся шторм, темнеющее небо, гнущиеся деревья — и этот парень в оранжевой толстовке, который самозабвенно танцевал на мокрой траве, пока его друзья лениво комментировали его попытки со скамейки. Ирэн замедлила шаг, сама не зная зачем. Пакет с хлебом и молоком оттягивал руку. Он поднял голову. Это произошло случайно — он выпрямлялся после очередного па, переводя дыхание, и его взгляд скользнул по дорожке. Заметил её. Узнал. И его лицо — всё его лицо, от лба до подбородка, — озарилось той самой улыбкой, широкой, открытой, какой-то до нелепого искренней, будто он встретил не хмурую соседку, а лучшего друга после долгой разлуки. Он замахал рукой — энергично, преувеличенно, как машут с борта отплывающего корабля: — Э-эй! Ирэн! Ирэн-и! Она отвернулась и пошла дальше — быстро, целеустремлённо, делая вид, что не заметила. Сердце ёкнуло и забилось чаще, но она списала это на холод. Просто холод. Шаги за спиной. Быстрые, шлёпающие по асфальту, потом по траве — он срезал путь. — Эй, подожди! — Хосок догнал её и пошёл рядом, чуть запыхавшись. От него пахло дождём и какой-то дешёвой жвачкой. — Ты чего, не слышишь? Я тебя звал! — Я спешу, — бросила Ирэн, не поворачивая головы и не замедляя шага. — Куда спешить? Домой? Да ладно, успеешь. — Он забежал чуть вперёд, заглядывая ей в лицо. — Слушай, это же судьба! Третий раз за... сколько там? За пару недель! Сначала лифт, потом вечеринка, теперь парк. Вселенная явно что-то имеет в виду. — Вселенная ничего не имеет в виду, — отрезала Ирэн. — Просто совпадение. — Не-не-не! — Хосок замотал головой, и его мокрые от начинающегося дождя волосы разлетелись в стороны. — Я в это не верю. Три совпадения подряд? Это статистически невозможно. Это судьба. Ты смотрела когда-нибудь «Пункт назначения»? Ну, там где смерть догоняет? Вот тут то же самое, только в хорошем смысле. Судьба нас сводит для чего-то позитивного. — Сейчас начнётся шторм, — сказала Ирэн, кивнув на небо. — Тебе не кажется, что позитивнее будет уйти домой? — Шторм? — Хосок поднял голову и посмотрел на тучи так, будто только что их заметил. Потом перевёл взгляд обратно на Ирэн, и его глаза загорелись. — Шторм! Это же круто! Ты видела когда-нибудь шторм? Ну, не по телевизору, а вживую? Настоящий шторм с большими волнами и ветром, который сбивает с ног? — Я живу в Сеуле, — сухо ответила она. — Тут не бывает больших волн. — Бывают! Ещё как бывают! — Он почти подпрыгивал на месте от воодушевления. — Ты просто не там смотрела! Тут недалеко есть пирс, маленький такой, рыбацкий. Во время шторма там такие волны поднимаются — ух! Метра три высотой! Они бьются о пирс, и брызги летят до неба! Это самое крутое, что можно увидеть в этом районе! Бесплатное шоу! Пойдём! — С ума сошёл? — Ирэн наконец повернулась к нему и посмотрела прямо — своими серыми глазами, холодными, как вода в колодце. — У меня пакет с продуктами. Меня мать дома ждёт. И вообще — отстань от меня. — Пакет с продуктами — это не проблема, — Хосок ни капли не смутился. — Мы быстро. Туда и обратно. Двадцать минут. Мама подождёт. А шторм — нет. Шторм — это здесь и сейчас. Такое нельзя пропускать. Он говорил и говорил — безостановочно, перескакивая с одного на другое, то про волны, то про какой-то документальный фильм про океан, который он смотрел в детстве, то про то, как однажды его чуть не смыло в море, когда он был маленьким. Его голос был как ручей — быстрый, переливчатый, бесконечный. Ирэн шла, сжимая пакет с молоком до побелевших пальцев, и пыталась сосредоточиться на раздражении, но что-то мешало. Может, дело было в том, что он не замечал её «нет». Или в том, что его энтузиазм был слишком заразителен. Или в том, что дома её ждали только мать с бокалом и лезвие в пенале. Или в том, что день был настолько дерьмовым, что дальше было уже всё равно. Она не заметила, как они свернули с дороги. Не заметила, как прошли мимо ржавых гаражей и старого склада с разбитым окном — Хосок вёл её коротким путём, который знали только местные. Ветер усиливался, и пакет с продуктами хлопал на ветру, как флаг. Первые капли дождя — крупные, тяжёлые — начали падать на асфальт, оставляя тёмные кляксы. Ирэн чувствовала, как вода стекает по волосам, по лицу, по шее, но ей было... всё равно. Странное оцепенение охватило её — то ли от усталости, то ли от шока после всего пережитого, то ли от этого бесконечного голоса Хосока, который звучал как белый шум, заглушающий другие мысли. Пирс был маленьким и старым — деревянные доски, местами подгнившие, бетонные опоры, позеленевшие от водорослей, одинокий фонарь, который ещё не горел, но раскачивался на ветру с жалобным скрипом. Он выдавался в море метров на тридцать и заканчивался небольшой площадкой с перилами, которые когда-то были выкрашены в белый цвет, но теперь облупились до серой древесины. Ирэн остановилась у начала пирса, но Хосок уже бежал вперёд, раскинув руки, как крылья. Ветер бил ему в грудь, толстовка надулась пузырём, волосы встали дыбом, и он был похож на сумасшедшую оранжевую птицу, пытающуюся взлететь. — Иди сюда! — крикнул он, обернувшись. Его голос почти тонул в шуме ветра. — Не бойся! Тут безопасно! Ну, относительно! Если волна не накроет! Но она не накроет! Наверное! Ирэн медленно, неуверенно ступила на доски. Они поскрипывали под ногами, и сквозь щели было видно тёмную, взбешённую воду внизу. Волны — серые, с белыми гребнями пены — бились о опоры пирса с глухими, мощными ударами. С каждым ударом в воздух взлетали фонтаны брызг, которые ветер тут же подхватывал и швырял в лицо. Она прошла до середины пирса и остановилась. Волны были... огромными. Может, не три метра, как обещал Хосок, но метра два с половиной — точно. Они поднимались, как живые существа, тёмные и мускулистые, увенчанные пеной, и с грохотом обрушивались на пирс, разбиваясь на миллион солёных капель. Брызги долетели до Ирэн — холодные, колючие, мгновенно промочившие толстовку и волосы. Она моргнула, стряхивая воду с ресниц. Пакет с хлебом и молоком промок насквозь, и картонная упаковка молока уже размякла. Хосок тем временем стоял на самом краю пирса, широко расставив ноги, балансируя под ударами ветра. Он повернул к ней лицо — мокрое, сияющее, с прилипшими ко лбу волосами и этой невыносимой улыбкой до ушей. — Сними меня! — крикнул он. — Сними на телефон! Я хочу станцевать под шторм! Это будет крутейшее видео! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Ты больной! — крикнула она в ответ, но рука уже полезла в карман за телефоном. Почему? Она сама не знала. Может, потому что это было самое странное, самое бессмысленное, самое далёкое от реальности, что она делала за последние месяцы. А может, потому что ей вдруг захотелось иметь доказательство. Что этот момент был. Что этот парень существует. Что с ней самой происходило что-то, кроме боли. Она навела камеру. На экране Хосок был похож на персонажа дурацкой комедии — мокрый, лохматый, в оранжевой толстовке, которая облепила его плечи, с выражением абсолютного, беспримесного счастья на лице. Он принял стойку — одну из тех танцевальных поз, которые выглядят круто только на сцене, — и начал двигаться. Его руки взлетели в сложном рисунке, ноги заскользили по мокрым доскам, и на секунду, на одну короткую секунду, это выглядело почти красиво. А потом пришла волна. Она была больше предыдущих — настоящая стена воды, поднявшаяся у края пирса, как разбуженный зверь. Хосок не успел ничего сделать. Волна ударила в пирс с глухим, утробным звуком, и гребень её перехлестнул через край. Фонтан ледяной воды обрушился на площадку, накрыв его с головой. Он пошатнулся — руки взметнулись в воздух в отчаянной попытке сохранить равновесие, — но мокрые доски не дали ни единого шанса. Ноги поехали в стороны, как в дешёвом скетче. Он взмахнул руками, сделал полуоборот и рухнул на задницу — с таким звуком, будто кто-то шлёпнул мокрой тряпкой об пол. Ирэн не сдержалась. Смех вырвался из неё — короткий, неожиданный, хрипловатый, как будто её горло забыло, как это делается, и теперь заново училось. Это был не злой смех — не такой, каким она когда-то смеялась над Союн. Это был смех удивления. Смех абсурда. Смех человека, который целый день провёл в аду и вдруг увидел клоуна. Хосок сидел на мокрых досках, пытаясь отдышаться. С его волос потоками лилась вода, толстовка превратилась в мокрую оранжевую тряпку, и он выглядел настолько жалко и настолько комично одновременно, что Ирэн снова усмехнулась — уже тише, но всё равно. — Ты это сняла? — выдавил он, отплёвываясь от солёной воды. — Скажи, что ты это сняла! — Сняла, — ответила она, и её голос дрогнул от остатков смеха. — Получилось отлично. Оскар за лучшую мужскую роль. В категории «падение». — Оскар — это для кино, — он начал подниматься, поскальзываясь, хватаясь за перила. — Мне надо на танцевальный конкурс. В категории «современная хореография с элементами выживания». Это новый стиль. Называется «донт-дай-плиз». Он уже почти выпрямился, когда посмотрел ей за спину, и его глаза вдруг расширились. — Ой-ёй. Ирэн обернулась. То, что она увидела, заставило её забыть про смех. Со стороны открытого моря на пирс шла волна — не такая, как предыдущие. Эта была выше. Шире. Тяжелее. Она поднималась, как тёмная стена, и на её гребне пена закручивалась в тугие жгуты, напоминая оскал какого-то подводного чудовища. — Бежим! — заорал Хосок, и в его голосе больше не было ни капли комедии. Только чистый, животный инстинкт. Он метнулся к ней, схватил за руку — мокрые пальцы сомкнулись на её запястье, сильно, до боли, прямо поверх шрамов, но Ирэн даже не заметила — и рванул к лестнице, ведущей с пирса наверх, к набережной. Она побежала за ним, спотыкаясь на мокрых досках, чувствуя, как доски ходят ходуном под ногами, как пакет с размокшим хлебом бьёт по ноге, как сердце колотится где-то в горле. Позади них волна ударила в пирс с оглушительным грохотом, и фонтан ледяной воды взметнулся на пять метров вверх, обрушиваясь дождём на то место, где они только что стояли. Они взлетели по лестнице — узкой, железной, скользкой от дождя, — и выбежали на набережную. Хосок отпустил её руку, согнулся пополам, упёрся ладонями в колени и тяжело дышал, перемежая выдохи полубезумным смехом. Его спина ходила ходуном под мокрой толстовкой. Ирэн стояла рядом. Она смотрела на бушующее море внизу, на разбивающиеся о пирс волны, на тёмное, рваное небо, из которого хлестал уже полноценный ливень, — и чувствовала, как внутри неё что-то странное, непонятное, давно забытое медленно распускается, как синяк. Она не знала, что это было. Может быть, адреналин. Может быть, облегчение. Может быть, просто усталость, достигшая той точки, где она превращается в эйфорию. Хосок выпрямился, откинул мокрые волосы с лица и посмотрел на неё — мокрую, дрожащую, с остатками усмешки на бледных губах. — Ну что? — выдохнул он. — Понравился шторм?