Лисичка

Прошёл месяц. Целый месяц с того самого дня, когда Чонгук и Тэхен пожали друг другу руки в машине Чимина, заключив хрупкое, но такое важное перемирие. Месяц, за который многое изменилось — и в то же время осталось прежним. Октябрь плавно перетёк в ноябрь, затянув небо плотной, серой, непроглядной пеленой тяжёлых облаков и засыпав улицы первым, ещё робким и неуверенным снегом, который таял, едва коснувшись холодного асфальта, оставляя после себя только мокрые, тёмные следы. Воздух стал колючим и морозным, по утрам лужи покрывались тонкой, хрустящей корочкой льда, а изо рта при дыхании вырывались густые облачка белого пара. Район жил своей привычной, монотонной, серой жизнью — всё те же облупленные панельки с трещинами на фасадах, всё те же пьяные компании у круглосуточных ларьков, всё те же ржавые гаражи и пустые детские площадки с покосившимися качелями. Но для Союн этот месяц стал, пожалуй, самым счастливым в её короткой, нелёгкой жизни. Она часто оставалась у Тэхена с ночёвкой — так часто, что это почти вошло в привычку, стало чем-то само собой разумеющимся. Чонгук, скрепя сердце и стиснув зубы, смирился с этим, особенно после их разговора в машине и того, что Тэхен спас ему жизнь, выбив нож из рук того громилы в Северном секторе. Он всё ещё хмурился, когда сестра сообщала, что сегодня не придёт домой, всё ещё бросал на Тэхена тяжёлые, предупреждающие взгляды, но больше не устраивал скандалов и не ломился в двери на рассвете. Просто писал сообщения с требованием быть на связи и стандартными угрозами немедленной и мучительной расправы, если с ней что-то случится. Тэхен же, как и обещал — как поклялся, — спал на полу. Каждую ночь. Без единого исключения. Он стелил свой старый, продавленный, видавший виды матрас, который доставал из пыльной кладовки, бросал сверху куртку вместо одеяла и ложился, закинув руки за голову и глядя в потолок, где уже наизусть знал каждую трещину. Союн ворочалась на диване, кутаясь в его толстовку, и иногда, просыпаясь среди ночи от какого-то шума или просто так, видела его силуэт в темноте — такой близкий, но такой мучительно, невозможно недосягаемый. — Ты можешь хотя бы лечь рядом, — говорила она в который раз. — Просто лечь. Я не буду к тебе приставать. Честное слово. Без всего. — Не могу, — отвечал он, не поворачивая головы и продолжая изучать потолок. — Я же говорил, лисичка. Не искушай. Ты сама не понимаешь, насколько это тяжело. — Ты невозможный. — Я знаю. Я вообще уникальный. Спи. И она засыпала — с улыбкой на губах и лёгким, тёплым, щекочущим чувством где-то глубоко в груди. *** Всё началось с того, что Тэхен заехал за ней в пятницу вечером, как обычно, без предупреждения. Он ждал у подъезда, облокотившись на капот своей старой, видавшей виды, но всё ещё надёжной Хонды Аккорд тёмно-вишнёвого цвета, и курил, выпуская сизый дым в холодное, колючее ноябрьское небо. На нём была его любимая, чуть выцветшая чёрная бандана, скрывающая волосы, тёмная толстовка с капюшоном и слегка потёртая, но добротная кожаная куртка. Выглядел он, как всегда, нагловато, расслабленно и абсолютно, непоколебимо уверенно — тот самый Вэй, которого она встретила впервые пару месяцев назад и который тогда показался ей просто очередным самодовольным гопником с района. — Лисичка, — сказал он, увидев её, выходящую из подъезда. Его губы растянулись в знакомой ухмылке. — У меня есть предложение. Даже два. Но начнём с первого. — Какое? — она подошла ближе, засовывая замёрзшие руки в карманы, и он тут же, не теряя времени, притянул её к себе за талию, коротко, но крепко чмокнув в висок. — Завтра вечером мы всей компанией идём в клуб. В «Август». Это клуб старшего брата Юнги, тихое место, только для своих, чужие туда не ходят. Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Как моя девушка. Официально. Перед всеми. — В клуб? — Союн удивлённо подняла брови, и её сердце пропустило удар. — Я никогда не была в клубах. Вообще. Ни разу. — Значит, пора начать, — он ухмыльнулся ещё шире, сверкнув глазами с тем самым нахальным огоньком, который она когда-то ненавидела, а теперь обожала. — Я уже позвал Чонгука и Чимина. Они тоже будут. Так что твой братец будет за тобой присматривать своим фирменным коршунячьим взглядом. Ну, и я заодно. Двойная охрана. Элитный эскорт. — Чонгук согласился? — она искренне удивилась. Обычно брат был категорически против любых мероприятий, где мог присутствовать Тэхен. — Не сразу, — признался Тэхен, делая затяжку и выпуская дым в сторону. — Сначала он послал меня куда подальше. Потом ещё раз послал. А потом Чимин его уговорил. Знаешь, у Чимина талант — он может уговорить кого угодно на что угодно. Сказал, что это хорошая идея — всем вместе куда-то выбраться. Развеяться. Отдохнуть. Перестать смотреть друг на друга волками. Союн замялась, переминаясь с ноги на ногу и кусая губу. С одной стороны, это было волнительно и немного страшно — она никогда не была в клубах, не знала, как там себя вести, что говорить, как танцевать. С другой — ей отчаянно хотелось увидеть этот мир, в котором жил Тэхен. Понять его лучше. Стать частью его жизни — настоящей, а не только той, что проходила в его квартире на диване и на кухне. — Хорошо, — сказала она наконец, решившись. — Я пойду. — Отлично, — он снова ухмыльнулся, и в его глазах заплясали те самые опасные, весёлые чёртики, которые она так любила. — Тогда завтра в восемь вечера. Надень что-нибудь... красивое. Ну, знаешь, такое, чтобы у меня челюсть отвисла. Хотя ты и так красивая, даже в моей толстовке и с растрёпанными волосами. — Подлиза, — фыркнула она, но её щёки предательски порозовели от удовольствия. — Вэй никогда не льстит, — он подмигнул ей. — Вэй говорит правду. Такой уж я человек — честный до безобразия. Ладно, давай дуй домой, а то замёрзнешь. Завтра увидимся. *** На следующий день Союн стояла перед раскрытым настежь шкафом в их с Чонгуком комнате и понимала, что случилась катастрофа вселенского масштаба. У неё не было платья. Вообще. Ни одного. За всю жизнь. В шкафу висели только джинсы — одни, старые, с протёртыми коленками, — старые, растянутые свитера, пара ветровок на все случаи жизни и ненавистная школьная форма. Всё. Весь её гардероб, всё её имущество. Она стояла, смотрела на эти жалкие вешалки и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она не могла пойти в клуб в джинсах и свитере. Она не могла появиться перед Тэхеном, перед его друзьями, перед братом в таком виде, когда все девушки вокруг наверняка будут в платьях и на каблуках. Ей хотелось быть красивой — по-настоящему красивой, такой, чтобы у него перехватило дыхание. Дрожащими пальцами она набрала номер Чимина — но телефон прозвонил в пустоту, он не ответил. Тогда, отчаявшись, она позвонила Миён. Это был единственный человек, который мог ей помочь. — Алло? — раздался в трубке бодрый, энергичный голос Миён, перекрываемый какой-то музыкой на заднем плане. — Миён, привет. Это Союн. У меня проблема. Серьёзная. Катастрофа. — Что случилось? — голос Миён мгновенно стал встревоженным. — Что-то с Вэем? С Чонгуком? — Нет-нет, с ними всё в порядке. Дело во мне. Тэхен пригласил меня в клуб. Сегодня вечером. В «Август». — Ого! — Миён просияла, и её голос стал радостным. — Это же здорово! Это отличная новость! Почему у тебя голос, как на похоронах? — Потому что... — Союн запнулась, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. — У меня нет платья. Вообще. Никакого. Я не знаю, что надеть. Мне нечего надеть. В трубке повисла короткая пауза. А потом Миён решительно, не терпящим возражений тоном сказала: — Жди. Я сейчас за тобой приеду. Никуда не уходи. Поедем ко мне. У меня целый шкаф — там платьев на целую армию. Что-нибудь подберём, не переживай. Будешь выглядеть как принцесса. Через двадцать минут старая «Тойота» Миён уже парковалась у подъезда Союн, а ещё через полчаса они были в квартире Миён — небольшой, но невероятно уютной студии, заставленной растениями в горшках, ароматическими свечами и высокими стопками модных журналов с загнутыми уголками. В углу, занимая почти всю стену, возвышался огромный шкаф-купе с зеркальными дверцами, который, казалось, ломился от одежды. Миён распахнула его театральным, широким жестом, словно фокусник, показывающий свои сокровища. — Выбирай! — объявила она торжественно. — Что хочешь, то и бери. У меня этих шмоток — на три жизни вперёд. Серьёзно, я шопоголик. Мне нужно лечиться, но я не хочу. Союн подошла ближе и замерла, глядя на ряды платьев, юбок, блузок, топов. Она никогда не видела столько красивой одежды в одном месте. Её пальцы осторожно коснулись подола одного платья, потом другого — ткани были мягкими, струящимися, нежными. Она чувствовала себя совершенно потерянной, как ребёнок в музее. — Я даже не знаю, с чего начать, — пробормотала она. — Я никогда... никогда не носила такие вещи. — Тогда начнём с главного, — Миён прищурилась, окидывая её долгим, оценивающим взглядом профессионального стилиста. — Какова твоя цель на сегодня? Что ты хочешь получить от этого вечера? — Что? — Ну, чего ты хочешь? — Миён начала загибать пальцы. — Просто хорошо выглядеть? Чтобы Вэй сказал: «О, прикольно» и забыл? Чтобы он потерял дар речи и не мог вымолвить ни слова? Чтобы он не мог оторвать от тебя глаз весь вечер и ревновал к каждому, кто на тебя посмотрит? Или, — она понизила голос до заговорщического шёпота и наклонилась ближе, — чтобы он наконец перестал строить из себя благородного монаха и забыл о своей дурацкой клятве спать на полу? Союн покраснела так густо, что румянец, казалось, достиг корней её рыжих волос. Она опустила глаза, не в силах выдержать проницательный взгляд Миён. — Я... — она запнулась, собираясь с духом. — Я хочу выглядеть так, чтобы он не мог оторвать от меня глаз. Чтобы он смотрел на меня и забывал, как дышать. Чтобы он захотел меня. По-настоящему. Так, чтобы его дурацкие правила перестали иметь значение. — Отлично! — Миён хищно улыбнулась, и в её глазах загорелся азартный огонёк. — Именно это я и хотела услышать. Значит, будем действовать. Изымаем тяжёлую артиллерию. У меня есть кое-что подходящее. Оно висит здесь уже полгода, я ни разу его не надела — ждало своего часа. И, кажется, этот час настал. Она нырнула в недра шкафа с головой и через минуту, порывшись в самой дальней секции, вынырнула с платьем в руках. Она держала его перед собой, как величайшую драгоценность. Оно было коротким — до середины бедра, не выше, но достаточно, чтобы привлечь внимание, — с облегающим, подчёркивающим фигуру верхом и пышной, воздушной, почти невесомой юбкой из лёгкой, струящейся, переливающейся ткани цвета тёмного изумруда, который при определённом освещении отливал в глубокий, благородный синий. Тонкие, изящные бретельки, открытые плечи, ключицы, аккуратный, соблазнительный, но не вульгарный вырез. — Вот, — сказала Миён, протягивая его Союн с таким видом, словно вручала ей корону. — Примерь. Я уже представляю, как это будет выглядеть. Это будет бомба. Союн взяла платье в руки и замерла, не в силах поверить, что ей предстоит такое надеть. Она никогда не носила ничего подобного. Ткань была невероятно мягкой, почти невесомой на ощупь, и переливалась в свете лампы, словно жидкий драгоценный камень. — Ты уверена? — спросила она с сомнением. — Может, что-то более... скромное? — Абсолютно уверена. Никаких «скромное». Давай, иди в ванную, переодевайся. И без возражений. Это приказ. Когда Союн вышла из ванной, Миён ахнула так громко, что, казалось, соседи за стеной услышали. Платье сидело идеально, словно было сшито специально для неё — подчёркивало тонкую, изящную талию, мягко, но соблазнительно облегало бёдра, а пышная, воздушная юбка делала образ одновременно дерзким и невероятно женственным, создавая красивый силуэт. Открытые плечи и выступающие ключицы добавляли образу хрупкости и нежности, а изумрудный цвет платья удивительно, просто магически шёл к её ярким рыжим волосам, создавая смелый, запоминающийся, цепляющий взгляд контраст. — Союн... — выдохнула Миён, прижимая руки к груди. — Ты выглядишь... нет, честно... просто потрясающе. Обалденно. Если Вэй сегодня не забудет, как дышать, я в него чем-нибудь кину. — Правда? — Союн недоверчиво повернулась к большому зеркалу и замерла, не в силах отвести взгляд. Из зеркала на неё смотрела незнакомка — красивая девушка с распущенными, сияющими рыжими волосами, в великолепном, переливающемся платье, с блестящими от волнения глазами и румянцем на щеках. Она саму себя не узнавала. Это была не та забитая, вечно хмурая школьница в потёртой форме. Это была... другая. — А теперь, — Миён решительно взяла её за плечи и усадила на стул перед туалетным столиком, заставленным баночками и кисточками, — я сделаю тебе макияж. Лёгкий, не переживай. Не боевой раскрас. Только чтобы подчеркнуть глаза и губы. Ты у меня будешь такая красивая, что Вэй сам не свой станет. Следующие полчаса пролетели незаметно, словно один миг. Миён колдовала над её лицом с сосредоточенностью художника, работающего над шедевром — нанесла лёгкий, почти невесомый тональный крем, выровняв тон кожи, слегка припудрила щёки, подвела глаза тонкой, изящной чёрной линией, отчего взгляд стал глубже и выразительнее, нанесла несколько слоёв туши, сделав ресницы длинными и пушистыми. Потом добавила капельку прозрачного, мерцающего блеска на губы. — Готово, — объявила она наконец, отступая на шаг, чтобы полюбоваться результатом. — Смотри. Союн снова подошла к зеркалу и замерла, не в силах поверить своим глазам. На неё смотрела та же девушка, что и несколькими минутами раньше, но теперь всё в ней стало ярче: глаза казались больше, выразительнее и загадочнее, черты лица — тоньше и изящнее, а губы блестели, словно покрытые тонким слоем сахарной глазури. Она выглядела старше. Взрослее. Увереннее. И очень, очень красиво. — Ну что, — Миён улыбнулась, довольная произведённым эффектом, — теперь Вэй точно потеряет дар речи. А если не потеряет — я в него запущу туфлей. У меня каблук острый. *** Ровно в восемь вечера в дверь позвонили. Союн, всё ещё босая, выглянула в дверной глазок — сердце тут же подпрыгнуло к горлу. Это был Тэхен. Он стоял, облокотившись плечом на дверной косяк, в своей неизменной чёрной бандане, тёмных джинсах и кожаной куртке. Выглядел он, как всегда, нагловато, расслабленно и абсолютно, непрошибаемо уверенно. Миён открыла дверь первой, сияя, как ведущая телешоу. — Добрый вечер, Вэй! — пропела она, театрально взмахнув рукой. — Проходи. Союн почти готова. И, предупреждаю сразу: держись за что-нибудь. Тэхен шагнул внутрь, и в этот самый момент из комнаты вышла Союн. Она остановилась в дверном проёме, нервно теребя край юбки, — в своём изумрудном платье, с распущенными по плечам волосами, с лёгким макияжем на лице, делающим её старше и загадочнее. Тэхен замер на полпути. Абсолютно. Его рука, которой он поправлял бандану, застыла в воздухе, так и не завершив движение. Глаза расширились — она видела это отчётливо, — и в них отразилось что-то, чего она раньше никогда не видела. Не просто желание. Не просто восхищение. Что-то более глубокое, почти благоговейное. Его челюсть слегка отвисла. Он открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. — Вэй? — Союн нервно улыбнулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты чего молчишь? Скажи что-нибудь. — Я... — он наконец издал какой-то звук, сглотнул, провёл ладонью по лицу. — Я просто... Чёрт. — Что «чёрт»? — она приподняла бровь, уже начиная волноваться. — Чёрт, — повторил он, наконец обретая дар речи, и на его лице начала расползаться та самая знакомая, нахальная, но сейчас какая-то особенно тёплая улыбка. — Чёрт, Союн. Ты выглядишь... Я даже не знаю, как описать. У меня слов нет. Просто... вау. — «Вау»? — она скрестила руки на груди. — И это всё, на что ты способен? «Вау»? — Ну, я не поэт, — он расплылся в улыбке ещё шире, но в глазах всё ещё читалось то самое искреннее, неприкрытое восхищение, от которого у неё подкашивались колени. — Я простой парень с района. Скажем так: если бы у меня были слова, я бы сказал, что ты самая красивая девушка, которую я видел в своей грёбаной жизни. Но у меня нет таких слов. Поэтому просто: вау. — Подлиза, — повторила она, но её щёки залились густым, горячим румянцем, и она опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд. — Вэй никогда не льстит, — он подмигнул ей. — Вэй говорит правду. Это моё проклятие. Ладно, звёздочка моя, поехали, а то опоздаем. Намджун не любит ждать. Она надела туфли, которые одолжила Миён — простые чёрные лодочки на небольшом каблуке, — и они втроём вышли из квартиры. *** «Август» встретил их густым, приглушённым светом и тяжёлыми, вибрирующими басами, которые, казалось, проходили сквозь всё тело, заставляя сердце биться в унисон. Клуб ещё не был заполнен до отказа — брат Юнги пускал далеко не всех, только проверенных, — но на танцполе уже двигались в такт музыке несколько десятков человек, а за длинной, подсвеченной неоном барной стойкой сидели какие-то люди, попивая коктейли. В воздухе висел знакомый, густой запах — табак, дорогой алкоголь, сладкие духи и что-то ещё, едва уловимое, пряное, что Союн уже научилась распознавать. Их компания уже была в полном сборе. Намджун, как всегда серьёзный и задумчивый, сидел в углу VIP-зоны с бокалом какого-то тёмного напитка и что-то обсуждал с барменом. Хосок, излучающий свою обычную, невероятную, фонтанирующую через край энергию, первым заметил их и подскочил к ним, раскинув руки. — О, вы пришли! — воскликнул он, перекрикивая музыку. — Союн, ты выглядишь просто... ничего себе! Нет, серьёзно, ничего себе! Вэй, береги её, а то тут полно желающих увести такую красоту. — Пусть попробуют, — лениво усмехнулся Тэхен, но его рука тут же собственнически легла на талию Союн, притягивая её чуть ближе. — Я быстро объясню им, что это плохая идея. — Ой, какие мы грозные, — хмыкнул Хосок. — Ладно, идите, расслабляйтесь. Я сегодня в ударе — буду танцевать до утра. Юнги, развалившийся в углу дивана с таким видом, будто он тут главный — что, впрочем, было недалеко от истины, — лениво кивнул им, подняв руку в приветственном жесте. Его глаза были полузакрыты, и Союн не могла понять, спит он или просто медитирует. Она уже привыкла к его манере общения — вернее, к почти полному отсутствию таковой — и даже находила это забавным и успокаивающим. Юнги никогда не задавал лишних вопросов. Тэхен провёл её к мягкому дивану, обитому тёмным бархатом, усадил, и сам устроился рядом — не напротив, а именно рядом, почти вплотную. Его рука тут же, словно по привычке, легла на спинку дивана позади неё, пальцы едва касались её плеча — тот самый знакомый, собственнический жест, от которого у неё по коже бежали мурашки и сердце начинало биться быстрее. Он словно обозначал: она со мной, она моя, даже не думайте. — Что будешь пить? — спросил он, наклоняясь к самому её уху, чтобы перекричать грохочущую музыку. Его дыхание было тёплым и пахло мятной жвачкой, и от этой близости у неё по спине пробежала дрожь. — Что-нибудь сладкое, — ответила она, поворачиваясь к нему так, что их лица оказались непозволительно близко. — И не очень крепкое. Я хочу продержаться весь вечер, а не вырубиться после первого стакана. — Будет сделано, лисичка, — он усмехнулся и махнул рукой бармену. — Мохито для дамы. И повтори для меня. Двойной. Первый коктейль — холодный, сладкий, с привкусом мяты и лайма — она выпила почти залпом, слишком быстро, потому что всё ещё нервничала, чувствовала себя не в своей тарелке и боялась, что делает что-то не так. Алкоголь приятно обжёг горло и разлился теплом по телу. Второй коктейль она потягивала уже медленнее, через соломинку, чувствуя, как приятное, расслабляющее тепло растекается от желудка к конечностям, как уходит напряжение в плечах, как громкая музыка перестаёт оглушать и становится частью атмосферы. Чонгук и Чимин пришли, когда она допивала первый коктейль и уже чувствовала лёгкое, приятное головокружение. Брат вошёл в VIP-зону быстрым, уверенным шагом, окинул цепким взглядом всех присутствующих, словно сканируя помещение на предмет угроз, потом посмотрел на сестру — в этом платье, с этим макияжем, с бокалом в руке и с Тэхеном, сидящим рядом и обнимающим её за плечи. Его глаза сузились до щёлочек, на скулах заходили желваки. Союн внутренне напряглась, ожидая неизбежного скандала. Но Чонгук, к её огромному удивлению, промолчал. Лишь подошёл, коротко кивнул Тэхену — сухо, но без явной враждебности, — и сел на свободный диван напротив, закинув ногу на ногу. — Ты как? — спросил он сестру, стараясь перекричать музыку. — Хорошо, — ответила она, встречая его взгляд прямо. — Очень хорошо. Правда. Не волнуйся. Чимин плюхнулся рядом с ним, сразу же заказал себе что-то у бармена и, заметив напряжение между Чонгуком и Тэхеном, тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Он понимал, что лучше не вмешиваться. Когда Союн попросила третий коктейль, Чонгук всё-таки не выдержал. Он подался вперёд и, понизив голос, произнёс: — Союн, не много тебе? Ты же ещё не ужинала толком. Она медленно повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза — спокойно, но с вызовом. — Чонгук, — сказала она, — я не хочу, чтобы ты контролировал меня сегодня. Как папочка. Хорошо? Я здесь, я с вами, я в полной безопасности. Просто дай мне повеселиться. Я заслужила. Мы оба заслужили. Чонгук сжал губы в тонкую линию, но, к её удивлению, ничего не сказал. Только вздохнул тяжело и откинулся на спинку дивана. Чимин тихо хмыкнул и толкнул его локтём в бок — мол, оставь девочку в покое, она уже не маленькая. Когда третий коктейль был допит до последней капли, Миён, которая всё это время сидела рядом с Намджуном и что-то оживлённо рассказывала ему, вдруг вскочила и схватила Союн за руку, потянув её с дивана. — Хватит сидеть, как две статуи! — воскликнула она. — Пошли танцевать! Музыка отличная! — Я не умею... — начала было Союн, упираясь. — Никто не умеет! Поэтому все танцуют! — засмеялась Миён, уже увлекая её за собой на танцпол. — Просто двигайся под музыку, и всё. Тело само знает, что делать. Доверься ему. Они вышли на танцпол. Сначала Союн чувствовала себя неловко, как слон в посудной лавке. Она не знала, куда деть руки — они висели как чужие, — не знала, как двигаться, боялась выглядеть глупо. Но постепенно алкоголь и ритм сделали своё дело — сопротивление растаяло. Она закрыла глаза, позволила музыке проникнуть в каждую клеточку тела, и просто начала двигаться. Платье мягко колыхалось при каждом движении, волосы развевались, музыка заполняла всё, и через несколько минут она поймала себя на том, что улыбается — легко и свободно. Тем временем в VIP-зоне, отгороженной от остального зала плотными бархатными шторами, парни «веселились» по-своему. Намджун протянул Тэхену небольшой пакетик с белым, мелкокристаллическим порошком и гладкую стеклянную пластинку. — Новая партия, — сказал он негромко, оглядываясь по сторонам. — Попробуй. Говорят, чистый, как слеза. Пришёл по новому каналу, надо оценить качество перед тем, как пускать в оборот. Тэхен взял пластинку, высыпал немного порошка на холодную стеклянную гладь и ловко, привычным, отточенным движением, разделил его на несколько тонких, ровных дорожек. Одна за другой они исчезли — сначала Тэхен, коротко, резко вдохнув, потом Хосок, энергично потёрший нос, потом Намджун, спокойно и деловито. Юнги откинулся в кресле ещё глубже и от предложения отказался — он редко употреблял, предпочитая сохранять ясность ума. Чонгук, которому Тэхен протянул пластинку, тоже покачал головой. — Нет, — сказал он твёрдо. — Я за сестрой слежу. И за рулём сегодня. Так что трезвый. — Как хочешь, дело твоё, — Тэхен пожал плечами и не настаивал. Кокаин уже начинал действовать — по телу разлилась волна приятной, энергичной бодрости, мысли стали острее, звуки — чётче, а краски вокруг — ярче и насыщеннее. Мир словно обрёл дополнительную резкость, как будто кто-то нажал на кнопку HD. Чимин, заметив, что Чонгук слишком напряжён и мрачен, схватил его за руку и решительно потащил на танцпол. — Хватит сидеть с кислым лицом, как будто ты на поминках! — закричал он. — Пошли! Развеешься! Музыка — огонь! — Чимин, я... — Никаких «Чимин»! Вставай! Это приказ твоего лучшего друга! Или ты хочешь просидеть весь вечер, уставившись в одну точку и сверля взглядом Тэхена? И они ушли в гущу танцующих. Хосок тоже не выдержал, подорвался, утащив за собой какую-то смеющуюся девушку из бара. Намджун, помедлив ровно мгновение, тоже поднялся и пошёл танцевать — двигался он, надо сказать, на удивление плавно, совсем не так неуклюже, как можно было ожидать от человека его габаритов. В VIP-зоне остался только Юнги, который, кажется, действительно задремал в своём кресле, скрестив руки на груди. Тэхен посмотрел на танцпол. И увидел её. Союн двигалась в такт музыке — больше не скованно и неуклюже, а свободно и естественно. Её рыжие волосы развевались, ловили свет неоновых ламп и вспыхивали золотом, платье взлетало при каждом движении, открывая стройные, изящные ноги, а на лице застыла та самая улыбка — лёгкая, счастливая, беззаботная. Она была так красива, так ослепительна в этом свете, что у него перехватило дыхание и на секунду остановилось сердце. Кокаин в крови делал всё ярче, острее, ближе. Её образ впечатывался в память, как фотография. Он поднялся с дивана, чувствуя, как адреналин смешивается с желанием, и направился к ней. *** Он подошёл к ней сзади — бесшумно, словно хищник, выслеживающий добычу. Она не видела его, не слышала в грохоте музыки, но чувствовала — чувствовала его приближение каждой клеточкой своего тела, каждым нервным окончанием. Воздух вокруг неё сгустился, стал плотнее, горячее. А потом его руки легли на её талию. Сначала — едва ощутимо. Просто кончики пальцев коснулись ткани платья, провели по изгибу талии, едва надавливая. Союн вздрогнула — не от испуга, нет, она сразу поняла, кто это. Никто другой не прикасался к ней так. Его ладони — тёплые, широкие, с чуть шершавой от работы кожей — легли на её талию уже увереннее, и она почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она откинула голову назад и тут же ощутила его — его запах, смесь табака, парфюма и чего-то неуловимо мужского, его тепло, его дыхание. Её затылок лёг ему на плечо, волосы скользнули по его шее, по кожаной куртке. В ушах гремела музыка — низкие, вибрирующие басы, которые, казалось, проходили сквозь них обоих, заставляя сердца биться в унисон. Она начала двигаться. Медленно, плавно — бёдрами, спиной, всем телом, — чувствуя, как его пальцы то сжимаются на её талии, то расслабляются. Он не прижимал её к себе — всё ещё держал эту чёртову дистанцию, — но его ладони скользили по её бокам, поднимаясь выше к рёбрам, затем снова опускаясь к бёдрам. Каждое его прикосновение отдавалось электрическим разрядом, и она чувствовала, как внутри разливается жар. — Вэй... — прошептала она одними губами, но он не услышал. Да и неважно это было. Он наклонился ниже, и теперь его губы оказались прямо у её виска. Она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, неровное. Кокаин и алкоголь смешались в крови, делая его менее осторожным, более жадным. Его пальцы на её талии сжались крепче. А потом она решилась. Она подалась назад — резко, одним движением, — и прижалась своей попой прямо к его паху. Вплотную. Без зазора. Без стеснения. Тэхен замер. Его пальцы впились в её бёдра с такой силой, что наутро наверняка останутся синяки. Он перестал дышать — она почувствовала это спиной, — а потом издал низкий, гортанный звук, что-то среднее между стоном и рычанием. Она ощутила его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в неё через грубую ткань его джинсов и тонкую ткань её платья. Это было невозможно игнорировать. И осознание того, что это она вызвала в нём такую реакцию — что это из-за неё он теряет контроль, — наполнило её странным, пьянящим чувством. Она улыбнулась — довольно, почти хищно, — и продолжила двигаться, теперь уже намеренно медленно, томительно, чувственно, притираясь к нему бёдрами в такт музыке. — Ты играешь с огнём, лисичка, — его голос раздался прямо над её ухом. Низкий. Хриплый. Опасный. — Я хочу, чтобы ты горел, — ответила она, не открывая глаз. — Со мной. Для меня. Он тихо выругался сквозь зубы. Она почувствовала, как его рука скользнула с её талии на живот, прижимая её к себе ещё крепче, ещё теснее. Теперь между ними совсем не осталось пространства — она чувствовала каждый изгиб его тела, каждый мускул, каждую линию. Он был везде — вокруг неё, позади неё, внутри неё. А потом его губы коснулись её шеи. Сначала — едва ощутимо. Просто прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, словно дуновение ветра. Союн замерла, перестав двигаться, и весь мир вокруг исчез — не стало музыки, не стало танцпола, не стало людей. Осталась только эта точка на шее, к которой прикасались его губы. Он целовал её шею. Медленно. Томительно. Опьяняюще. Его губы двигались от основания шеи вверх — к уху, к виску, к линии подбородка, — оставляя за собой дорожку из горячих, влажных поцелуев. Иногда он задерживался на одном месте, чуть прикусывая кожу, чуть втягивая её губами, и тогда с её губ срывался тихий, почти неслышный стон. Его язык касался её кожи, пробовал на вкус — солоноватую от пота, сладкую от духов Миён, — и каждое такое прикосновение посылало по её телу новую волну дрожи. Его руки блуждали по её телу — по талии, по бёдрам, по животу. Одна ладонь скользнула выше, почти к рёбрам, большой палец прошёлся по нижнему краю груди, и Союн выгнулась в его руках, прижимаясь к нему ещё сильнее, запрокидывая голову ещё дальше, открывая ему доступ ко всей своей шее. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали, дыхание стало быстрым и рваным. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — проговорил он ей в самое ухо, и его голос сорвался на хрип. — Ты даже не представляешь, лисичка. — Представляю, — ответила она, и её собственный голос был низким, грудным, незнакомым ей самой. — Я чувствую. Я всё чувствую. Она снова двинула бёдрами — на этот раз намеренно медленно, кругом, — и услышала, как он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его возбуждение было невозможно скрыть — оно упиралось в неё, твёрдое и горячее, и от этого осознания у неё самой кружилась голова. — Союн... — его голос был напряжённым, почти умоляющим. — Мы на танцполе. Здесь люди. Твой брат где-то рядом. — Мне всё равно, — прошептала она. — Мне всё равно на всех. Только ты. Только ты, Вэй. Его губы снова коснулись её шеи — на этот раз более настойчиво, более жадно. Его зубы легонько прикусили мочку её уха, и она тихо, прерывисто ахнула от неожиданного, острого удовольствия. Всё тело горело. Каждое прикосновение, каждое движение, каждый вздох отдавались эхом где-то глубоко внутри, разжигая огонь, который уже невозможно было потушить. Они двигались вместе — единым целым, — и музыка вела их, задавала ритм, становилась частью этого момента. Его руки на её талии. Её спина, прижатая к его груди. Её бёдра, двигающиеся в такт. Его дыхание, горячее и частое, на её шее. Их сердца, бьющиеся в одном бешеном ритме. А потом он отстранился. Резко. Одним движением. Она покачнулась, потеряв опору, и едва не упала. Его руки всё ещё держали её за талию, но уже на расстоянии. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, а глаза — тёмные, почти чёрные от желания, — смотрели на неё с такой мукой, что у неё перехватило дыхание. — Я сейчас, — сказал он хрипло, сглатывая. — Выпить возьму. Заодно проветрюсь. Мне нужно... мне нужно на воздух. И ушёл. Просто развернулся и ушёл — быстрым, широким шагом, почти побежал, оставив её стоять посреди танцпола, разгорячённую, возбуждённую, тяжело дышащую и совершенно сбитую с толку. Она смотрела ему вслед и не понимала: что она делает не так? Почему он продолжает бежать от неё? Тэхен вышел на улицу через чёрный, неприметный вход, которым пользовались только сотрудники. Дверь с грохотом захлопнулась за ним, отрезая громкую музыку. Холодный, колючий ноябрьский воздух ударил в разгорячённое лицо, пробираясь под куртку и немного отрезвляя, смывая пелену желания. Он прислонился спиной к холодной, шершавой кирпичной стене, закрыл глаза и глубоко, прерывисто вздохнул, выдыхая облако пара. Кокаин всё ещё бурлил в крови, делая ощущения острее, ярче, а желание — почти невыносимым, почти болезненным. Перед глазами стояла она — в этом чёртовом платье, прижимающаяся к нему, её запах, её кожа, её стоны. «Чёрт. Чёрт. Чёрт. Что я творю? Я же обещал ей. Я же обещал себе. Я же держался. Держись, Вэй. Держись, ты, слабак». Он достал из пачки сигарету, прикурил дрожащими пальцами и жадно, глубоко затянулся. Дым обжёг горло, но помог немного успокоиться. Сердце всё ещё колотилось как бешеное, в паху было горячо и тесно, а мысли путались в один сплошной, горячечный коктейль из желания, вины и решимости. — Эй, — раздался рядом женский, незнакомый голос. Он открыл глаза. Рядом стояла девушка — высокая, симпатичная, в коротком, вызывающе облегающем платье. Яркий, профессиональный макияж, длинные чёрные волосы, нарощенные ресницы, пухлые губы. Классический типаж девушек, которые обычно тусуются возле таких клубов. Она улыбалась откровенно, игриво, явно зная себе цену. — Сигареты не найдётся? — спросила она, подходя ближе и стреляя глазами. Тэхен молча протянул ей пачку. Она взяла сигарету, прикурила от его зажигалки, сделала затяжку и выдохнула дым, глядя на него оценивающе. — Ты красивый, — сказала она томно. — Очень красивый. Я тебя раньше здесь не видела. Ты новенький или просто редко бываешь? — Нет, — коротко ответил он, глядя куда-то в сторону. — А я здесь часто бываю, — она сделала ещё шаг, сокращая расстояние до минимума. — Меня зовут Ари. А тебя? — Никак, — бросил он. — Грубиян, — она засмеялась, ничуть не обидевшись, и сделала ещё шаг. Теперь она стояла почти вплотную. — Слушай, может, поедем отсюда? Ко мне? У меня есть выпивка получше, чем здесь. И музыка. И... всё остальное, что может тебе понравиться. Он не отвечал, продолжая курить и глядя куда-то сквозь неё. Девушка восприняла это как поощрение. — Ну же, — она положила руку ему на грудь и провела пальцами по кожаной куртке. — Не будь таким скучным. Я знаю, что ты хочешь. Я вижу, как ты на меня смотришь. Давай, поехали ко мне, и я покажу тебе, что такое настоящее удовольствие. Я умею быть... очень убедительной. Она продолжала что-то говорить — что-то пошлое, самоуверенное, — но Тэхен её не слушал. Наконец, когда она потянулась к его лицу, пытаясь развернуть его к себе, он наклонился к самому её уху — почти вплотную, как любовник перед поцелуем, — и произнёс ледяным, полным стали и плохо скрываемой угрозы голосом: — Отвали от меня. Я. Сказал. Нет. Поняла? Ещё раз тронешь — я за себя не отвечаю. Девушка замерла, побледнела. Её лицо исказилось смесью обиды, шока и жгучей, уязвлённой злости. Она отдёрнула руку так, словно обожглась, фыркнула, пробормотала презрительное «козёл» и удалилась, нервно цокая каблуками по асфальту и виляя бёдрами. Тэхен выдохнул, сделал последнюю, почти ожесточённую затяжку, отшвырнул бычок в урну и развернулся, чтобы наконец вернуться в клуб. И замер, пригвождённый к месту. В дверях чёрного входа стояла Союн. Она смотрела на него — и в её глазах, обычно таких тёплых и живых, сейчас была такая боль, такая всепоглощающая, горькая ревность и такое неверие, что у него внутри всё оборвалось и рухнуло в какую-то бездну. Вся ярость, вся обида и всё отчаяние смешались в её взгляде. В её глазах блестели слёзы — ещё не пролитые, но уже готовые пролиться. — Союн... — он шагнул к ней, протягивая руку. — Это не то, что ты думаешь. Послушай меня... Она увернулась от его руки с грацией раненого зверя — одним резким, отчаянным движением, — и бросилась внутрь клуба быстрее, чем он успел среагировать. — Союн! Стой! — он побежал за ней, расталкивая людей. *** Она бежала, лавируя между танцующих, не разбирая дороги. Слёзы уже текли по её щекам, размывая тщательно нанесённый макияж, превращая тушь в чёрные дорожки. Перед глазами всё плыло — не от алкоголя, а от боли. Она снова это увидела. Снова. Девушка. Красивая. С рукой на его груди. И он — он наклонился к ней. Почти поцеловал. Она видела это. Видела. Он следовал за ней, не отставая. Она ворвалась в женский туалет — дверь с грохотом распахнулась, ударилась о стену. Внутри было пусто, только длинный ряд закрытых кабинок и большие зеркала над раковинами, отражающие её — зарёванную, растрёпанную, жалкую. Она подбежала к одной из раковин, оперлась дрожащими руками о холодный мрамор и попыталась отдышаться, но слёзы душили. Дверь снова распахнулась. Он вошёл следом, плечом толкнув створку, и быстро, резким движением закрыл её на защёлку изнутри. Они остались одни. — Кто это была?! — она развернулась к нему, и её голос звенел от слёз и ярости. Грудь тяжело вздымалась, пальцы сжимались в кулаки. — Кто эта девушка, Вэй?! Ты ушёл от меня, сказал, что тебе нужно проветриться, а потом я выхожу и вижу, как ты стоишь с ней! Как она трогает твою грудь! Как ты наклоняешься к ней! Ты почти целовал её! Я всё видела своими глазами! — Союн, стоп, — он выставил руки вперёд, пытаясь успокоить её. — Ты всё не так поняла. Я знаю, как это выглядело со стороны. Я понимаю, что это выглядело ужасно. Но ты не так поняла. Просто дай мне объяснить. — Я видела! — она почти кричала, и её голос срывался, отражаясь от кафельных стен и зеркал. Слёзы текли по её щекам, размывая остатки туши, превращая её лицо в размытую акварель. — Ты наклонился к ней! Вы стояли так близко, что между вами воздуха не было! Она держала руку на твоей груди, а ты... ты не оттолкнул её! Ты позволил ей! Ты хотел её! Я видела, как она на тебя смотрела, и как ты... — Я сказал ей отвалить, — перебил он, уже не пытаясь кричать. Его голос был спокойным, тихим и твёрдым, и именно это — это спокойствие — заставило её замереть на полуслове. — Я сказал ей, чтобы она убралась от меня как можно дальше. Я сказал ей, что она мне не нужна. Я сказал ей: «Отвали от меня. Я сказал нет. Поняла?» Я наклонился к её уху только для того, чтобы она точно услышала меня в этом шуме. Я не целовал её. Мне не нужна она. Мне не нужен никто. Потому что у меня уже есть ты. Она замерла, как вкопанная, глядя на него широко распахнутыми, полными слёз глазами. Её губы дрожали, руки тряслись, но она больше не кричала. — Ты... ты правда?.. — прошептала она, не в силах закончить вопрос. — Правда, — он медленно, осторожно сделал шаг к ней. Потом ещё один. — Лисичка, зачем мне кто-то ещё, если у меня есть ты? Ты — всё, что мне нужно. Вся. Целиком. Эта дура просто подошла на улице, пока я курил и пытался успокоиться. Сама. Я ей даже имени не сказал. Я стоял и молчал, а она всё говорила и говорила, и трогала меня, а я... я её не хотел. Я хочу только тебя. Слёзы продолжали течь по её лицу, но теперь в них было что-то другое — не боль, а облегчение. Губы дрожали, но уже не от ярости. — Я... я ненавижу себя за это, — прошептала она, опуская голову и прижимая дрожащие ладони к мокрому от слёз лицу. — Я веду себя как сумасшедшая. Как ненормальная. Я вижу тебя с любой девушкой — и внутри всё закипает. Мне кажется, что ты однажды поймёшь, что я — просто ребёнок, школьница, которая ничего не умеет и ничего не может тебе дать. Что ты найдёшь кого-то получше. Кого-то взрослее. Кого-то без всех этих проблем — без пьющих родителей, без синяков, без голода. Кого-то, кто может... кто может дать тебе всё. А я... я даже не могу дать тебе то, что дают другие девушки. Ты спишь на полу, как монах, из-за меня! Месяц! Я вижу, как ты мучаешься, и ничего не могу с этим сделать! — Союн... — Я хочу дать тебе всё! — она подняла на него глаза, полные отчаяния, и сделала шаг навстречу. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. В этом чёртовом туалете. Мне плевать, что это некрасиво и неромантично. Мне плевать на всё. Я просто хочу быть твоей — полностью, без остатка, без всяких границ! Чтобы после этого тебе не захотелось никаких других баб. Чтобы ты был только моим. Навсегда. Тэхен смотрел на неё — на её мокрое от слёз лицо, на её дрожащие губы, на её сжатые кулаки, на её грудь, которая вздымалась и опускалась от частого дыхания, — и внутри него боролись два желания. Одно — поддаться. Заняться с ней любовью прямо здесь, на холодном кафельном полу, под гул музыки из-за стены. Второе — защитить её. Даже от самой себя. Даже от её собственного отчаяния. Второе победило. Как всегда. Он подошёл к ней — медленно, давая ей возможность отступить. Она не отступила. Он взял её лицо в свои ладони — очень осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, — и поцеловал. Это был глубокий, страстный поцелуй. Его губы накрыли её — мягко, но настойчиво, — и она ответила мгновенно, обвивая его шею руками и притягивая к себе с силой, которой он от неё не ожидал. Он целовал её так, как мечтал целовать каждую ночь, лёжа на своём дурацком матрасе на полу. Так, как хотел поцеловать её там, на танцполе, но не мог. Так, как хотел целовать её всегда — без оглядки, без запретов, без страха. Её губы раскрылись навстречу, и он углубил поцелуй — его язык коснулся её языка, сначала осторожно, потом более требовательно. Она застонала ему в рот — тихо, почти неслышно, — и этот звук разнёсся по всему его телу, как электрический разряд. Он подхватил её под бёдра — легко, как пушинку, — и усадил на холодную мраморную раковину, не разрывая поцелуя ни на секунду. Холод камня проник сквозь тонкую ткань платья, но она даже не заметила этого. Её ноги тут же обвили его талию, скрестились за его спиной, притягивая ближе, ближе, ещё ближе. Они целовались так, словно от этого зависели их жизни — жадно, горячо, не в силах оторваться друг от друга. Его руки блуждали по её телу — по голым плечам, по спине, по бёдрам. Тонкие бретельки платья сползли с одного плеча, но он этого даже не заметил. Его пальцы зарывались в её рыжие волосы, сминая идеальную укладку, превращая аккуратные локоны в дикую, растрёпанную гриву. Её пальцы сжимали его плечи, впивались в кожаные рукава куртки, она тихо, прерывисто постанывала в его губы, и каждый этот звук отдавался в нём новой, невыносимой волной желания. Его губы оторвались от её рта и переместились ниже — к подбородку, к шее, к открытому плечу. Он целовал её ключицы, вдыхал запах её кожи — сладкий от духов Миён и солоноватый от пота, — и его дыхание становилось всё более рваным и частым. Она выгибалась в его руках, открывая ему доступ, и её голова запрокидывалась назад, ударяясь затылком о зеркало над раковиной. Ей было всё равно. Ей было всё равно на всё. — Я люблю тебя, — прошептала она, задыхаясь. — Я так сильно тебя люблю, Вэй. — Я знаю, — его голос был хриплым, срывающимся. — Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете. В какой-то момент, осмелев от отчаяния и желания, её пальцы скользнули вниз по его животу, по ремню, и решительно потянулись к его ширинке. Она хотела довести это до конца — здесь и сейчас. Её пальцы дрожали, но она была полна решимости. Но он остановил её руку. Мягко. Нежно. Но абсолютно непреклонно. Его тёплые пальцы осторожно сомкнулись на её запястье, останавливая движение. — Нет, — прошептал он, отрываясь от её губ. Его дыхание было тяжёлым и рваным, глаза — почти чёрными от желания, расширенными зрачками, но голос звучал твёрдо. — Не здесь. Не сейчас. Не так. — Но почему?! — в её голосе было столько отчаяния и боли, что у него сердце разрывалось на части. — Я хочу этого! Я готова! Я не передумаю, Вэй! Я никогда не передумаю! Я хочу быть с тобой! — Ш-ш-ш, — он прижал палец к её влажным, припухшим от поцелуев губам, заставляя замолчать. — Послушай меня, лисичка. Просто послушай. Она замолчала, глядя на него дрожащими глазами, в которых плескалась целая бездна эмоций. — Я хочу тебя, — сказал он тихо, но каждое его слово было наполнено такой силой и убеждённостью, что она замерла. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Прямо сейчас. В эту секунду. Моё тело орёт на меня, требуя, чтобы я забыл обо всех своих дурацких принципах и взял тебя прямо тут, на этом кафеле, пока ты сама этого хочешь. Но я не хочу, чтобы твой первый раз был в туалете ночного клуба, под действием кокаина и алкоголя, после дурацкого скандала и твоих слёз. Ты заслуживаешь другого. Ты заслуживаешь, чтобы всё было по-настоящему. Красиво. Правильно. С цветами, со свечами, с нормальной мягкой постелью. Чтобы ты запомнила этот момент на всю жизнь, а не хотела забыть, как пьяную ошибку. Он помолчал, проводя большим пальцем по её мокрой щеке, стирая слёзы. — Я не хочу других, — продолжил он. — Мне никто не нужен, кроме тебя. Ты — единственная, о ком я думаю, когда просыпаюсь. И единственная, о ком я думаю, когда засыпаю. И всё, что между этими моментами — тоже о тебе. Я готов ждать. Я сильный, лисичка. Я умею терпеть. И я дождусь, когда ты вырастешь, когда тебе будет хотя бы шестнадцать, когда всё будет правильно и законно. Обещаю. Она смотрела на него, и слёзы — уже не горькие, а какие-то светлые — снова текли по её щекам. — Ты правда этого хочешь? — прошептала она. — Меня? Такую? Глупую, ревнивую, истеричную, с кучей проблем? — Я хочу только тебя, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Всю. Целиком. С твоими проблемами, с твоей ревностью, с твоими рыжими волосами и твоими колючками. Ты — моя лисичка. И я никому тебя не отдам. Поняла? Она всхлипнула и слабо, едва заметно кивнула. Он наклонился и снова поцеловал её — на этот раз медленно, нежно, успокаивающе, словно ставя точку в этом разговоре. В этом поцелуе не было больше яростной страсти — только тепло, только нежность, только обещание. Потом он помог ей слезть с раковины, придерживая за талию. Поправил на ней платье — бережно, аккуратно, вернул на место сползшую бретельку. Открыл кран, смочил бумажное полотенце холодной водой и осторожно, словно художник, восстанавливающий картину, вытер остатки потёкшей туши с её щёк. Поправил её растрёпанные волосы, заправил прядь за ухо. — Вот так, — сказал он, отступая на шаг и оглядывая её. — Теперь снова красавица. — Я похожа на панду, — пробормотала она, глядя на своё отражение. — Панды — милые, — он улыбнулся. — Пойдём. Он взял её за руку — крепко, уверенно, — и повёл обратно в зал. Его ладонь была тёплой и надёжной, и она вдруг поняла, что больше не злится. Не ревнует. Не боится. Потому что он только что доказал — не словами, а тем, что остановился, — что она для него важнее всего. Важнее собственных желаний. Важнее кокаина. Важнее алкоголя. Когда они вернулись в VIP-зону, Чонгук сидел на диване с идеально прямой спиной. Он окинул их цепким, подозрительным взглядом, задержавшись на зарёванном, хоть и подтёртом, лице сестры, на её растрёпанных волосах, на её помятом платье. — Где вы были? — спросил он, и его голос не предвещал ничего хорошего. — Просто выходили курить, — ответил Тэхен спокойно, встречая его взгляд прямо и не отводя глаз. Чонгук явно не поверил — его глаза сузились ещё сильнее, на скулах заходили желваки. Но он, к огромному удивлению Союн, ничего не сказал. Лишь покачал головой, вздохнул тяжело и отвернулся, уставившись в свой стакан. Тэхен сел на диван и притянул Союн к себе, усаживая её рядом, почти на колени. Она прижалась к нему, положив голову на плечо и закрыв глаза, чувствуя себя совершенно вымотанной, но странно, необъяснимо счастливой. — Я люблю тебя, — прошептала она, не открывая глаз. — Я знаю, — так же тихо ответил он. — И я люблю тебя, лисичка. Больше жизни. И в этот момент ей было всё равно, что Чонгук сидит напротив и сверлит их взглядом. Что вокруг люди. Что завтра снова школа, снова проблемы, снова серые будни. Сейчас, в этом клубе, в его объятиях, она чувствовала себя по-настоящему счастливой.