Лисичка

Ирэн сидела на полу в своей комнате, прижав колени к груди и обхватив их руками. За окном уже стемнело, и уличный фонарь отбрасывал на стену дрожащий оранжевый прямоугольник света — единственное, что нарушало темноту. Она не включила лампу. Темнота была привычнее. В темноте не нужно было видеть своё отражение в чёрном экране выключенного телевизора. В темноте можно было притвориться, что её не существует. Мать была дома — в соседней комнате, — но оттуда не доносилось ни звука. Либо она спала, либо просто лежала, уставившись в потолок. В последнее время Ирэн перестала различать эти состояния. Они были слишком похожи. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Зоопарк. Дурацкая вывеска с жирафами. Билеты в его руке. Его лицо — растерянное, непонимающее, когда она развернулась и ушла. «Я не жалею,» — кажется, он сказал что-то такое. Или ей показалось. Она уткнулась лбом в колени. Почему она вспылила? Почему ей вообще было важно, кем он её считает? Хосок был никем. Просто сосед. Просто парень, который слишком много болтает. Просто человек, с которым они виделись три или четыре раза за всю жизнь. Он не был ей другом. Не был кем-то близким. Откуда вообще взялась эта острая, колючая обида — как будто его мнение имело значение? Ирэн перебирала в памяти их встречи. Лифт: она сидит на полу, он болтает без умолку, она велит ему заткнуться. Вечеринка: она на балконе с косяком в руке, он выходит и говорит с ней, а она почти не слушает. Пирс: она снимает его падение в волну и смеётся — смеётся, хотя за весь тот день не было ни одной причины для смеха. Проводы до дома: его дурацкая попытка отдать ей мокрую толстовку. И его сообщения — бесконечные, полные эмодзи и глупых шуток, которые она читала, но на которые почти не отвечала. Он просто хотел провести с ней время. Просто так. Без причины. Без выгоды. Пригласил в зоопарк — не потому что считал ребёнком, а потому что... ну, а куда ещё? Что вообще можно предложить девушке, которая не пьёт кофе в модных кафе, не ходит в кино, не слушает музыку? Он выбрал то, что казалось ему безопасным. Смешным. Лёгким. А она швырнула это ему в лицо и ушла. Ирэн почувствовала, как в горле поднимается комок — тугой, горячий, противный. Она попыталась сглотнуть, но он не исчезал. Она зажмурилась, но под веками уже жгло. Она могла бы написать ему. Прямо сейчас. Взять телефон, открыть чат, набрать: «Извини, я была неправа.» Или хотя бы: «Не бери в голову.» Или просто какой-нибудь эмодзи — сердечко, волну, кита, — что угодно, что показало бы, что она не злится. Что она поняла. Что она не хотела его обидеть. Телефон лежал рядом на полу. Экран был тёмным. Она не взяла его. «Может, оно и к лучшему?» Мысль пришла тихо и обосновалась в голове, как незваный гость. Они с Хосоком не были близки. Он не знал её по-настоящему. Не знал про шрамы. Не знал про лезвие. Не знал про мать, которая сравнивает её с отцом. Не знал про Сокджина и про то, как Ирэн лежит головой у него на коленях. Он видел только верхний слой — бледную, хмурую девчонку с серыми глазами, — и этот слой ему, кажется, нравился. Но что будет, если он увидит остальное? Что будет, если он узнает, кто она на самом деле? Он отвернётся. Как все. Как Джиын и Суён. Как одноклассники. Как отец, который выбирает Хэвон. Как мать, которая выбирает вино. Зачем ей обременять его? Зачем тащить его в свою тьму? Он — солнечный, громкий, жизнерадостный. Он танцует на мокрых досках и смеётся под ливнем. Ему не нужен её багаж. Ему не нужны её шрамы, её нервные срывы, её бессонные ночи и её лезвие в пенале. Пусть лучше он запомнит её как хмурую девчонку из лифта, которая один раз посмеялась над его падением в волну. Это хорошее воспоминание. Не надо портить его остальным. Она потянулась к пеналу. Пальцы сами нашли молнию, расстегнули, нащупали холодный металл. Лезвие было старым, с микроскопическими зазубринами, но всё ещё острым. Она закатала рукав. Кожа на предплечье всё ещё носила следы прошлых разрезов — одни уже побелели, другие были розовыми, третьи только начинали заживать. Она приставила лезвие и зажмурилась. И вдруг остановилась. По щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. И ещё. Она попыталась удержать их — закусила губу, зажмурилась сильнее, — но они всё равно текли, горячие и солёные, капая на колени, на рукава, на лезвие, которое дрожало в её пальцах. Она не могла вспомнить, когда плакала в последний раз. Она вообще редко плакала — обычно боль выходила через порезы, а не через слёзы. Но сегодня что-то сломалось. Сегодня слёзы пришли сами, без спроса, и остановить их было невозможно. Она положила лезвие на пол. Свернулась калачиком прямо на холодном линолеуме, прижала ладони к лицу и заплакала — тихо, беззвучно, вздрагивая плечами. Она плакала не о Хосоке. Она плакала обо всём сразу — о матери, об отце, о разбитой картине, о разбитой семье, о бывших подругах, которые смеялись над ней в уборной, о Союн, над которой она сама когда-то смеялась, о себе, которая не могла даже принять чью-то доброту, не превратив её в оружие. Телефон завибрировал. Ирэн вздрогнула и подняла мокрое лицо. Экран светился. Чат с Хосоком. Новое сообщение: «Ирэн, прости меня, пожалуйста. Я правда не хотел тебя обидеть. Я просто не знал, куда тебя позвать. Я думал, зоопарк — это хорошая идея. Я дурак. Серьёзно. Самый большой дурак в Сеуле. Можешь спросить у Юнги, он подтвердит. Я не считаю тебя ребёнком. Я вообще не знаю, кем я тебя считаю. Просто... мне с тобой интересно. И я хотел ещё раз увидеть, как ты улыбаешься. Вот и всё.» Ирэн прочитала. Потом ещё раз. Потом отложила телефон, уткнулась лицом в колени и снова заплакала — но на этот раз в слезах было что-то ещё. Что-то, похожее на облегчение. Она не ответила ни через час, ни через два. Она ждала. Чего — она сама не знала. Может, пока эмоции улягутся. Может, пока слова не перестанут жечь горло. Может, просто пока не наступит достаточно поздняя ночь, чтобы сообщение казалось случайным, незначительным, брошенным в темноту без особого смысла. В три часа ночи, когда весь дом спал, а за окном не было слышно ни одной машины, она взяла телефон и открыла чат. Долго смотрела на мигающий курсор. А потом отправила всего одно сообщение. Эмодзи. Маленький синий кит. Тот самый, который Хосок присылал ей после шторма. Тот самый, который теперь, казалось, нёс в себе больше смысла, чем любые слова. Она отложила телефон и закрыла глаза. Ответа она не ждала — было слишком поздно, и Хосок наверняка спал. Но сам факт того, что она что-то отправила — хоть что-то, — делал breathing чуть легче. Впереди были выходные. Ирэн ждала их с тем особым, почти голодным нетерпением, которое пугало её саму. Она хотела к Сокджину. Хотела снова сидеть на его диване, есть пиццу, курить, смотреть фильмы и ни о чём не думать. Хотела положить голову ему на колени и чувствовать тяжёлую, тёплую ладонь на своих волосах. Хотела забыться — хотя бы на два дня. Хотела перестать чувствовать себя виноватой, злой, сломанной. Сокджин умел давать ей это. И она цеплялась за него, как за спасательный круг, не думая о том, что спасательный круг тоже может утянуть на дно. Хосок в эту ночь не спал. Он сидел на продавленном диване в квартире Юнги, уперев локти в колени и запустив пальцы в волосы — ещё более лохматые, чем обычно, потому что он нервно ерошил их весь вечер. Рядом на журнальном столике стояла открытая банка пива, к которой он почти не притронулся. Его телефон лежал экраном вверх рядом с банкой, и он бросал на него взгляды каждые несколько секунд. Юнги сидел в своём кресле и молча наблюдал за ним. Намджун уже ушёл — у него были дела. В комнате было тихо, если не считать гула холодильника. — Она не отвечает уже четыре часа, — произнёс Хосок в пустоту. — Я написал ей извинение. Большое. Развёрнутое. Я признал, что я дурак. Что ещё ей нужно? — Может, она просто занята, — сказал Юнги без особого интереса. — Или спит. Знаешь, люди иногда спят по ночам. — Она не спит, — Хосок покачал головой. — Она не спит по ночам. У неё бессонница. Я по глазам вижу. Юнги вздохнул и откинулся в кресле: — Слушай, ты сам себя накручиваешь. Ты видел её четыре раза в жизни. Четыре. Ты вообще её не знаешь. Ты знаешь о ней только то, что она хмурая, что ей нравится смотреть на шторм и что она не любит зоопарки. Или любит, но не показывает. Этого недостаточно. — Почему? — Хосок поднял голову. — Почему этого недостаточно? — Потому что ты не знаешь, что у неё в голове, — Юнги взял со стола пачку сигарет и закурил. — Она подросток. У подростков всё сложно. Гормоны, перепады настроения, чувство, что весь мир против них. Добавь к этому развод родителей и то, что она тусуется с Сокджином, который даёт ей траву. Это вообще не здоровая ситуация. И ты со своим зоопарком... — Я думал, это хорошая идея! — Хосок почти выкрикнул, но осёкся, покосившись на спящего Вэя, и заговорил тише: — Я думал, ей понравится. Она выглядит как человек, который никогда не был в зоопарке. Или был, но очень давно. Когда всё было хорошо. — Ну, видимо, ты ошибся, — Юнги пожал плечами и выпустил струйку дыма в потолок. — С кем не бывает. Хосок откинулся на спинку дивана и уставился в потолок — точь-в-точь как Вэй днём ранее. Он прокручивал в голове их разговор. «Ты меня жалеешь.» Она сказала это так, будто жалость была худшим из возможных преступлений. И он, стоя у входа в зоопарк с дурацкими билетами в руке, не нашёлся что ответить. Потому что она была права — и одновременно абсолютно неправа. Он не жалел её. Точнее, жалел, но не так, как она думала. Не как бездомного котёнка. Не как сломанную игрушку. А как... как человека, который заслуживает лучшего и не получает его. — Знаешь, что самое странное? — сказал он вдруг. — У неё есть эта... нянька. Сокджин. Взрослый мужик, который её опекает. Он старше её на шестнадцать лет, он даёт ей наркотики, он возит её по вечеринкам. И она к нему ездит на выходные. Как к отцу, которого у неё нет. И никто не говорит, что это неправильно. А я позвал её в зоопарк — и стал врагом. Юнги ничего не ответил. Он курил и смотрел на Хосока с тем выражением, которое у него появлялось всегда, когда он хотел что-то сказать, но не был уверен, что его слова помогут. Наконец он затушил сигарету и произнёс: — Хосок. Она — девочка с кучей проблем. У неё есть взрослый, который её использует — не спрашивай как, я не знаю, но догадываюсь. У неё нет друзей. У неё нет поддержки. И тут появляешься ты — весёлый, беззаботный, приглашаешь её в зоопарк. Конечно, она не знает, как на это реагировать. Она отвыкла от нормального отношения. Она ждёт подвоха. — Я не хочу подвоха. — Я знаю. — Юнги помолчал. — Но она этого не знает. Телефон на столике завибрировал. Хосок схватил его быстрее, чем успел подумать. Экран засветился. Одно новое сообщение от Ирэн. Он открыл чат. Кит. Маленький синий кит, плывущий по цифровым волнам. И больше ничего. Ни «извини». Ни «я была неправа». Ни «давай встретимся». Просто кит. Хосок уставился на экран. Потом его губы медленно, против воли, растянулись в улыбке — робкой, облегчённой, почти недоверчивой. — Что там? — спросил Юнги. — Кит, — ответил Хосок, и в его голосе прозвучало что-то похожее на счастье. — Кит? — Юнги приподнял бровь. — Она прислала тебе кита? — Кита, — повторил Хосок, всё ещё улыбаясь. — Это наш кит. С пирса. После шторма. Она его запомнила. Юнги покачал головой и снова потянулся за сигаретой. — Вы оба странные. Я надеюсь, ты это понимаешь. — Понимаю, — Хосок откинулся на спинку дивана, прижимая телефон к груди. — Но мне всё равно. Он не стал писать ей в ответ. Было три часа ночи — слишком поздно для слов, слишком рано для объяснений. Он просто сохранил этого кита в памяти телефона и в памяти сердца — как доказательство того, что она не ушла навсегда. Что ледяная броня дала трещину. Что завтра или послезавтра или через неделю он сможет попробовать снова. И в этот раз без зоопарка. В этот раз он спросит её саму, куда она хочет пойти. Даже если она захочет просто сидеть на пирсе и молчать, он согласится. Лишь бы её глаза перестали быть такими холодными. Лишь бы она ещё раз улыбнулась — как тогда, в шторм, когда он упал в волну, а она засмеялась, и смех этот был лучшим звуком, который он слышал за весь этот год. Он закрыл глаза. Завтра он попробует снова. Завтра всё будет по-другому. *** Пятница. Ирэн стояла у подъезда, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в старый чёрный свитер. Осенний ветер трепал её блондинистые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, и бросал в лицо мелкую водяную пыль — не дождь, но предчувствие дождя. Она ждала. Каждую пятницу теперь она ждала, и ожидание это стало ритуалом — тем единственным, что придавало её серым, пустым будням хоть какую-то структуру. Машина Сокджина вынырнула из-за угла и плавно остановилась у тротуара. Та же старая, но ухоженная, с теми же царапинами на правом крыле и тем же сладковатым освежителем воздуха, запах которого Ирэн уже ассоциировала с выходными. Стекло опустилось, и Сокджин улыбнулся ей своей неизменной улыбкой — тёплой, но какой-то слишком понимающей, будто он знал о ней больше, чем она сама. — Запрыгивай, мелкая. Замёрзнешь. Она села в салон, захлопнула дверцу и пристегнулась. Внутри было тепло. Из динамиков тихо играла какая-то старая баллада — не в её вкусе, но раздражающе уместная. Сокджин тронулся с места и, не переставая насвистывать, повёл машину к выезду из её района. Телефон в её кармане завибрировал. Ирэн достала его и увидела сообщение от Хосока: «Эй! Ты как? Давай встретимся сегодня? Я придумал кое-что получше зоопарка! Обещаю, на этот раз без пингвинов и без сладкой ваты. Ну, разве что ты сама захочешь сладкую вату. Тогда будет сладкая вата. Но только по твоему желанию! 🐧❌ 🍿✅ 😃» Ирэн прочитала сообщение. Потом ещё раз. Потом почувствовала, как её щёки теплеют. Он всё ещё хотел её видеть. После всего — после того, как она ушла без объяснений, после того, как она назвала его жалеющим «нянькой», после того, как она ответила ему только китом в три часа ночи, — он всё равно писал. Всё равно звал. Всё равно ставил эти дурацкие смайлики. Она не могла в это поверить. Обычно люди уходили. Обычно после первой же её колкости, после первого же проявления её «трудного характера» — так называла это мать — люди исчезали. Джиын и Суён исчезли. Одноклассники исчезли. Даже отец — он физически существовал, но по-настоящему он исчез ещё до того, как ударил кулаком по дверному косяку. А Хосок — странный, лохматый, нелепый Хосок — всё ещё был здесь. Всё ещё писал. Всё ещё хотел встретиться. Облегчение накатило тёплой волной — неожиданное, почти болезненное по своей интенсивности. Как будто она держалась за что-то, не зная, что держится, и вдруг поняла, что ещё не упала. Её пальцы сжали телефон чуть крепче, а уголки губ дрогнули — самую малость, почти незаметно. Она чувствовала, как её щёки всё ещё горят, и надеялась, что в полумраке салона этого не видно. — Кто пишет? Голос Сокджина прозвучал ровно, но Ирэн, уже научившаяся различать оттенки его интонаций, уловила в нём напряжение. Как струна, натянутая чуть сильнее, чем нужно. — Хосок, — ответила она. Скрывать было бессмысленно — он всё равно узнал бы. Сокджин помолчал, глядя на дорогу. Мимо проплывали вечерние улицы — витрины, фонари, редкие прохожие под зонтами. — И что он хочет? — Встретиться. Сегодня. — И ты хочешь пойти? Ирэн замялась. Она смотрела на экран телефона, на мигающий курсор в поле ответа, и не знала, что сказать. — Я... — начала она, но Сокджин не дал ей закончить. — Знаешь, что я тебе скажу про него? — он говорил спокойно, даже мягко, как говорят с детьми, которым надо объяснить что-то важное. — Хосок — хороший парень. Я знаю его, знаю его компанию. Он неплохой. Но у него есть одна особенность. Он любит спасать. Ирэн повернулась к нему, нахмурившись: — Что значит — спасать? — Есть такой тип людей, — Сокджин всё так же смотрел на дорогу, но его голос звучал обволакивающе, гипнотически, как у рассказчика, который знает финал истории заранее. — Они видят кого-то сломленного — и чувствуют... прилив, что ли. Им кажется, что их миссия — помочь. Поднять. Починить. Они вкладывают в человека всю свою энергию, всё своё внимание, и от этого им самим становится хорошо. Они чувствуют себя героями. Но как только человек начинает приходить в себя, как только ему становится легче, — они теряют интерес. Потому что их роль выполнена. Потому что спасать больше некого. Он сделал паузу, перестроился в другой ряд и добавил: — Я не говорю, что Хосок плохой. Он хороший. Но он из таких. Когда тебе станет лучше, когда ты перестанешь нуждаться в помощи, — он уйдёт. Просто потому что так устроены спасатели. Им нужен кто-то, кого можно спасать. А ты... ты достойна большего. Ирэн слушала, и внутри неё холодная, рациональная часть согласно кивала. Это звучало правдоподобно. Слишком правдоподобно. Хосок действительно был похож на человека, который «спасает» — своим энтузиазмом, своей болтовнёй, своей настойчивой добротой. Что, если он действительно видит в ней не личность, а проект? Сломанную игрушку, которую можно склеить и гордиться собой? Но другая часть её — та, что прислала кита в три часа ночи, та, что улыбалась, читая его дурацкие сообщения, — протестовала. Эта часть помнила его лицо на пирсе, его руку на её запястье, когда он тащил её прочь от волны. Помнила, как он пытался отдать ей мокрую толстовку, а потом комично ругался на себя за глупость. Помнила, как он сказал: «Я не жалею», — но она ушла, а теперь жалела об этом. — Он видит во мне ребёнка, — тихо сказала она, повторяя свои собственные слова. — Да, — мягко согласился Сокджин. — Видит. И это ещё одна причина, почему тебе не стоит с ним встретиться. Ты можешь неправильно понять его внимание. Можешь... привязаться. А он не ответит тебе тем же. Он по-своему заботится, но это не то, что тебе нужно. Ты можешь влюбиться, Ирэн. А он уйдёт, когда наиграется. Ирэн отложила телефон экраном вниз. — Ладно, — сказала она. — Не пойду. Сокджин кивнул, и напряжение в салоне разрядилось. Он протянул руку и легонько похлопал её по плечу: — Я просто хочу тебя уберечь. Ты и так столько пережила. Не надо тебе ещё чьих-то игр в героя. Она смотрела в окно на проплывающие огни и думала о том, что его слова звучат как правда. Но где-то в глубине души ей всё равно хотелось написать Хосоку «да». Хотелось пойти с ним туда, куда он её звал — пусть даже в тот же зоопарк, пусть даже к пингвинам. Она не стала этого делать. Она отложила телефон и позволила Сокджину везти её в его квартиру — в его убежище, в его тишину, в его темноту. Квартира Сокджина была такой же, как всегда — минималистичной, чистой, почти стерильной. Серые стены, чёрный диван, журнальный столик, на котором в этот раз не было даже цветка. Гербера завяла, и он её выбросил, не заменив новой. Ирэн заметила это, но ничего не сказала. Они заказали пиццу — ту же, что и всегда, с пепперони и двойным сыром, — и Сокджин включил какой-то романтический фильм, который нашёл на стриминговом сервисе. Про что он был — Ирэн толком не поняла. Какая-то история о мужчине и женщине, которые встретились случайно, разошлись, встретились снова, пережили какие-то трудности и в конце, конечно, поцеловались под дождём — долго, красиво, с правильным музыкальным сопровождением. Ирэн ела пиццу и смотрела на экран без особого интереса. После пиццы — ритуал. Жестяная коробочка из верхнего ящика стеллажа, знакомый хруст бумаги, ловкие пальцы, скручивающие косяк с той же отработанной сноровкой. Ирэн взяла его без колебаний, поднесла к губам, затянулась. Дым был мягким и горьковатым одновременно. Она откинулась на спинку дивана и почувствовала, как комната вокруг неё начинает плыть — привычно, почти уютно. На экране герои наконец поцеловались. Камера кружила вокруг них, музыка нарастала, капли дождя сверкали в свете уличного фонаря. Это было красиво. Постановочно красиво. Ирэн смотрела на этот поцелуй и чувствовала... пустоту. — Такого не бывает, — сказала она вслух, сама того не ожидая. Сокджин, сидевший рядом, повернул голову: — Чего не бывает? — Такой любви. Таких поцелуев. — Она неопределённо махнула рукой в сторону экрана. — В жизни всё не так. В жизни никто не целует тебя под дождём под красивую музыку. В жизни либо вообще не целуют, либо целуют так, что лучше бы не целовали. Она думала о своих одноклассниках — о тех, кто ходил за ручку в столовую и обсуждал первые поцелуи после школы. Джиын рассказывала о парне из параллельного класса, и это звучало как сказка. У Суён был кто-то на год старше. Даже у Союн — рыжей, бледной, затравленной Союн — наверняка был кто-то, кто её целовал. Или не наверняка. Но у неё хотя бы был брат, который её защищал. А у Ирэн не было ничего. Не было ни первого поцелуя, ни первого свидания, ни глупых записок с сердечками. Она даже не знала, каково это — когда тебя целуют не по-отечески, не по-дружески, а... по-другому. — А ты хотела бы? — спросил Сокджин тихо. — Что? — Поцеловаться. По-настоящему. Не как в кино, а как в жизни. Ирэн повернулась к нему. В полумраке комнаты, освещённой только экраном телевизора, его лицо казалось почти незнакомым. Мягким. Близким. Его глаза смотрели на неё внимательно, без улыбки, но и без угрозы. Просто смотрели. — Я не знаю, — прошептала она. — Я никогда... — Хочешь, я покажу? Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она понимала, что происходит — где-то на задворках сознания, за тяжёлым занавесом травяного тумана, — но не двигалась. Не отстранялась. Не говорила «нет». — Это неправильно, — произнесла она, но её голос прозвучал неубедительно, как заученная фраза, в которую она сама не верила. — Почему? — Сокджин чуть наклонился к ней, и теперь его лицо было совсем близко. Она чувствовала запах травы от его дыхания, чувствовала тепло его тела. — Ты хочешь узнать, каково это. Я могу показать. Никто не узнает. Это просто... урок. Просто помощь. Как всё, что я для тебя делаю. Его голос был спокойным, уверенным — тем самым голосом, которым он всегда говорил с ней в моменты кризиса. Тем голосом, который успокаивал, когда мать орала. Тем голосом, который обещал безопасность, когда отец толкнул её к стене. Тем голосом, которому она верила больше, чем кому-либо ещё. Ирэн молчала. Он принял её молчание за согласие. Его рука поднялась и легла на её щёку — тёплая, чуть шершавая от мозолей. Большой палец провёл по скуле, едва касаясь, и Ирэн вздрогнула — не от страха, а от неожиданной нежности этого жеста. Так к ней ещё никто не прикасался. Мать либо встряхивала её за плечи, либо не прикасалась вовсе. Отец толкал. Хосок хватал за запястье, спасая от волны. А Сокджин... Сокджин касался её так, будто она была чем-то ценным. Чем-то, что можно разбить. Он наклонился медленно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Её глаза закрылись сами собой — инстинктивно, как закрываются перед прыжком в воду. Их губы встретились. Это было не так, как в кино. Не было музыки, не было дождя, не было камеры, кружащей вокруг. Был только полумрак комнаты, запах травы и тёплое, мягкое прикосновение его губ к её. Он целовал её медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла — постепенно углубляя поцелуй, давая ей привыкнуть, давая ей время понять, нравится ли ей это. Ей нравилось. Это было странно, ново, чуждо, но приятно. Его губы были мягче, чем она ожидала — она почему-то думала, что они будут грубыми, как его ладони. Они двигались неторопливо, уверенно, направляя её, показывая, как надо. Его вторая рука легла на её затылок — не давя, просто поддерживая. Ирэн почувствовала, как её собственные пальцы, до этого безвольно лежавшие на коленях, поднимаются и ложатся на его грудь — не отталкивая, но и не притягивая, просто ощущая под тканью рубашки размеренное, спокойное биение чужого сердца. Поцелуй длился долго. Она потеряла счёт времени — трава искажала его, растягивала, превращала секунды в минуты. Где-то на заднем плане всё ещё шёл фильм, сменялись сцены, говорили герои, играла музыка, но всё это было неважно. Важным было только это — его губы на её губах, его рука на её затылке, его дыхание, смешивающееся с её. Когда он наконец отстранился — медленно, не резко, — она открыла глаза и увидела его лицо совсем близко. Он смотрел на неё без улыбки, но с каким-то странным выражением — смесью удовлетворения и чего-то ещё, чему она не знала названия. — Вот так, — сказал он тихо, и его голос прозвучал чуть хрипловато. — Это не так страшно, да? Она покачала головой. Страшно не было. Страшно не было совсем — и, возможно, именно это и было самым страшным. Она не влюбилась в него. То, что она чувствовала, было другим — сложным, запутанным, не имеющим названия. Она не хотела быть с ним, не хотела, чтобы он был её парнем, не представляла их вместе в будущем. Но в этот момент — в этот конкретный момент — она хотела, чтобы он продолжал. Хотела чувствовать себя нужной. Желанной. Не сломанной куклой, не объектом для жалости, не ребёнком, которому показывают пингвинов, — а кем-то, кого можно поцеловать. Кем-то, кого можно хотеть. И он дал ей это. — Это был просто урок, — сказала она, и её голос прозвучал глухо. — Просто урок, — согласился он. Но они оба знали, что это была ложь. Остаток вечера прошёл в молчании. Ирэн лежала головой у него на коленях, как всегда, и смотрела в потолок, а Сокджин курил и переключал каналы, не задерживаясь ни на одном дольше пары секунд. Его пальцы рассеянно перебирали её волосы, и этот знакомый, привычный жест теперь ощущался иначе — тяжелее, интимнее. Она думала о Хосоке. О том, что он, наверное, всё ещё ждёт ответа на своё сообщение. О том, что Сокджин, скорее всего, был прав: Хосок видел в ней ребёнка, которого надо спасти, и ушёл бы, как только она перестала бы нуждаться в спасении. Но ещё она думала о том, что Хосок никогда не стал бы её целовать. Он был слишком... хорошим. Слишком правильным в своей неправильности. Он хотел её развеселить, хотел увидеть её улыбку, хотел проводить до дома — а Сокджин хотел её. По-другому. По-взрослому. И ей это нравилось. Эта мысль должна была её испугать. Но не испугала. Она просто закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон — без сновидений, без кошмаров, без криков матери. С запахом травы на его рубашке и воспоминанием о его губах на своих. Завтра будет новый день. Завтра она снова увидит Хосока — или не увидит. Завтра она снова будет той самой Ирэн с изрезанными запястьями и холодными серыми глазами. Но сегодня — только сегодня — она была кем-то другим. Кем-то, кого поцеловали. Кем-то, кого хотели. И этого было достаточно. Почти.