among the pomegranate branches

* * *

      Северный континент Норхаэль. Королевство Ханри. Столица Скаэльд.

      1623 год, середина октября.

Jung Se Rin — The Land Farther Than The Sky

Базар в столице начинался ещё затемно, но даже к полудню так и не наполнялся привычным гулом. Люди говорили вполголоса, будто боялись потревожить холод, который и без того хозяйничал здесь слишком вольно. Между рядами тянуло ледяным сквозняком: он проскальзывал под навесами, забирался под воротники, шуршал грубой тканью плащей и трепал редкие флаги с выцветшими знаками короны. Прилавки стояли не пустыми — скорее, бедными. Там, где прежде лежали мешки с зерном и связки сушёного мяса, теперь аккуратно были разложены последние остатки: горсти сероватой муки, тёмные коренья, ломти солёной рыбы, пересохшие до каменной твёрдости. Торговцы сидели, закутавшись в меха, и глядели на проходящих без привычной прибаутки, будто каждый товар теперь требовал не торга, а извинения. Позади коротким порывом ветра пробежала девчушка, задев край чужого плаща. Тэхён машинально посмотрел ей вслед и едва заметно улыбнулся — тепло, почти неуловимо, — прежде чем снова сосредоточиться на голосе рядом. Его верный соратник говорил негромко, но в словах то и дело проскальзывал сухой, скрипучий оттенок, будто холод добрался и до горла. Они были одеты просто, насколько это вообще было возможно для людей их положения: тяжёлые меховые плащи с тёплыми свитерами под ними, плотные перчатки, сапоги, испачканные снежной кашей. Но даже так прохожие узнавали их — по осанке, по взгляду, по тому, как вокруг них невольно образовывалась королевская аура. Ханри не всегда был таким. Старики ещё помнили годы, когда море исправно приносило улов, а леса — дрова. Но несколько зим назад всё изменилось. Северное течение сместилось, льды сковали привычные пути, а буря, что пришла с востока, выжгла морозом молодые посадки и обрушила старые лесные угодья. С тех пор дрова стали редкостью, ткани — роскошью, а каждый новый холодный сезон начинался с тревоги, которую уже не скрывали даже стены дворца. Тэхён смотрел на людей внимательно, без спешки. Он видел натруженные руки, потускневшие лица, меха, перешитые по нескольку раз. Это был не просто базар — это было зеркало королевства, и отражение в нём не радовало. — Запасы продержатся до конца зимы. Весны — максимум, — негромко произнёс Хванджин, чуть наклонившись. — Морозы усиливаются. Тэхён кивнул, принимая слова без возражений. Над городом висело тяжёлое, низкое небо — настолько близкое, что казалось, будто оно давит на крыши домов, на сутулые плечи прохожих, на сам воздух, которым дышали. Холод здесь давно перестал быть просто погодой. Он стал привычкой, образом жизни, таким же постоянным и неотъемлемым, как каменные стены Скаэльда и власть, которую в этих землях не обсуждали вслух. Хванджин посмотрел на принца, отмечая его сосредоточенное, чуть потемневшее от мыслей выражение, и в тот же миг над городом разлился гулкий звон колокола. Полдень. Звук прокатился по базарной площади, отражаясь от стен, теряясь в узких улочках, оседая где-то под навесами. Для торговцев это означало короткую передышку и миску горячего супа, для стражи — смену постов, а для них обоих — знак, что пора возвращаться в замок, чьи башни даже отсюда казались покрытыми ледяной коркой. Они были на базаре с самого утра, с того часа, когда солнце сумело вырваться из плена туч и скользнуть бледным светом по заснеженным крышам Скаэльда. Это было уже немало — особенно в дни, когда холод неохотно отпускал даже свет. — Пора выдвигаться к замку, Ваше Высочество, — негромко сказал Хванджин, подтягивая меховой воротник. — Да, — отозвался Тэхён. Он чуть замедлил шаг, словно не желая сразу расставаться с площадью, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Не терпится уже услышать от тебя неформальное обращение. Он бросил взгляд через плечо и, развернувшись, ступил на утоптанную дорожку, ведущую прочь от базара. Действительно — пора. Отец велел явиться вовремя, а подобные приказы редко касались пустяков. Хванджин косо улыбнулся, коротко мотнул головой и пошёл следом, привычно держась на полшага позади. Он был для Тэхёна не просто соратником. Тенью, которая всегда рядом, и голосом, который можно услышать даже в шуме собственных мыслей. Хванджина приставили к принцу ещё в те годы, когда Тэхён едва уверенно держался на ногах. Он рос при дворе — умный, сдержанный, обученный всему, что требовалось будущему помощнику наследника. Сын соратника короля, он с детства знал, что его путь уже определён: стать правой рукой принца, служить короне без вопросов и сомнений. Однако никто не предполагал, что между долгом и привычкой со временем возникнет нечто большее. Хванджин стал для Тэхёна тем, кем не стали родители, — тем, кто был рядом без приказа, без холода и без расчёта. Он заменил ему старшего брата, стал другом там, где дружба считалась излишеством, и оказался ближе, чем те, чьи титулы звучали куда громче. За принцем Хванджин в огонь и в воду. До конца. Дорога до замка не заняла много времени. Кони шли ровно, уверенно, и лишь один раз всадники позволили себе короткую передышку — дать жеребцам напиться и перевести дух. Пар поднимался от тёплых ноздрей и тут же растворялся в холодном воздухе, а кожа седла скрипнула, когда Тэхён вновь устроился в нём, подтянув поводья. Ворота Скаэльда распахнули ещё издали, стоило фигурам на конях показаться на заснеженном горизонте. Стража действовала без суеты, но и без промедления: тяжёлые створки закрылись сразу же, как только хвост коня Хванджина пересёк очерченную линию. Глухой удар металла о камень эхом прокатился по двору. Здесь безопасность всегда стояла выше удобства, вне зависимости от того, спокойно время или же нет. Они направились прямо к конюшням, минуя внутренний двор. Там уже ждал старый конюх — человек, служивший королю верой и правдой ещё до рождения наследника. Его руки были грубыми и узловатыми, пахли сеном и кожей, а движения оставались уверенными, будто время обходило его стороной. Он принял поводья молча, с лёгким поклоном. Тэхён задержался. Перед тем как выйти, он совершил почти ежедневный, никому не объяснимый ритуал. Подойдя к своему коню, он остановился напротив и медленно наклонился, прижавшись лбом к тёплой, живой морде. Глаза его закрылись сами собой. Скаэльд — так он назвал жеребца, в честь родной столицы, — был белоснежным, высоким и удивительно спокойным. Послушный, воспитанный, благородный, он словно с рождения знал своё место рядом с наследником. Коня подарили Тэхёну в десятилетие, как того требовали обычаи, и с тех пор они были почти неразлучны. Как всегда, животное ответило на прикосновение тем же — прикрыло глаза и замерло, дыша ровно и глубоко. Они стояли так недолго — всего одну тихую паузу, в которой не было слов. Но этого хватало. Когда Тэхён делал так, внутри становилось спокойнее, словно холод отступал хотя бы на шаг, а тяжесть чужих ожиданий ненадолго теряла вес. Лишь затем он выпрямился, мягко коснулся шеи коня и направился к выходу, зная, что впереди его ждёт очередной неизвестный ему разговор, к которому никогда нельзя подготовиться ни временем, ни привычкой. Хотя в этот раз Тэхён догадывался, о чём пойдёт речь. Из конюшен они вышли уже в тишину внутреннего замка — ту особую, глухую, что бывает лишь в старых крепостях. Здесь холод ощущался иначе: не резким ветром, а ровной, медленной стужей, пропитавшей стены и полы за столетия. Камень под сапогами был гладким и тёмным от времени, и каждый шаг отдавался негромким, гулким эхом, будто сам замок прислушивался к тем, кто по нему шёл. Подъём на верхние этажи начинался с широкой лестницы. Перила были холодны на ощупь, и Тэхён машинально провёл по ним пальцами, ощущая под кожей едва заметные неровности — следы прежних лет, прежних ладоней, прежних правителей. Где-то выше слышались шаги, приглушённый шёпот, скрип дверей. Замок жил своей сдержанной жизнью, не подстраиваясь ни под чьи мысли. По пути им встретились слуги: кто-то нёс свёртки с тканями, кто-то спешил с подносом, осторожно придерживая крышку, чтобы та не звякнула. Они почтительно склоняли головы, замирая на мгновение, и Тэхён отвечал коротким кивком — привычным, почти автоматическим. Навстречу прошёл один из старших писцов — сухощавый мужчина с пергаментами подмышкой. Он остановился, уступая дорогу, и пробормотал приветствие, слегка понизив голос. Чуть дальше у стены стоял офицер внутренней стражи, проверяя ремень на доспехе; он выпрямился, едва заметив принца, и щёлкнул каблуками, после чего вновь растворился в коридоре, уходя на осмотр. Чем выше они поднимались, тем реже становились звуки. Воздух здесь был плотнее, холоднее, словно верхние этажи хранили в себе не только тепло, но и слова, которые произносились за закрытыми дверями. Коридор, ведущий к кабинету короля, был узким и вытянутым, освещённым редкими светильниками, чьё пламя колыхалось от каждого движения воздуха. Тэхён замедлил шаг. Этот кабинет он знал с детства — знал, что однажды он станет его. С тем же столом, тем же высоким окном, тем же видом на Скаэльд, утопающий в снегу и камне. Мысль об этом не приносила ни радости, ни волнения — лишь ощущение неизбежности, к которой его готовили всю жизнь. Хванджин остановился на полшага позади, как и полагалось. Его присутствие ощущалось спокойно и надёжно, без слов. Перед массивной дверью Тэхён на мгновение задержался. Где-то внутри замка пробил очередной колокол, глухо и далеко, о чём-то напоминая. Он выпрямился, расправил плечи и сделал шаг вперёд — туда, где его уже ждали. Хванджин остался в коридоре. Массивная дверь отворилась без скрипа — её смазывали регулярно, словно сам замок не смел выдавать лишних звуков там, где решалась судьба королевства. Тэхён шагнул внутрь, и из холода коридора нырнул в пахнущее лёгким морозом помещение. Кабинет короля был просторным, но лишённым показной роскоши. Высокое окно пропускало тусклый дневной свет, рассеянный тучами, и он ложился на широкий стол, заваленный свитками, письмами и картами. В воздухе стоял знакомый запах чернил, воска и старого дерева. Здесь всегда было тихо — даже тогда, когда король говорил. Ким Доншин сидел за столом, склонившись над бумагами. Его осанка оставалась напряжённой по привычке, пальцы уверенно держали перо, но что-то в нём было не так, как обычно. Тэхён уловил это сразу. Вечно хмурый, тяжёлый взгляд сегодня был мягче, чем следовало ожидать. Не настороженный. Не строгий. Почти спокойный. Эта деталь сказала больше любых слов. Тэхён понял: в замок пришли хорошие вести — или, по меньшей мере, вести, дававшие надежду там, где её давно не ждали. Он остановился у порога, выпрямившись. Камень под сапогами был холоден, тишина — плотна и внимательна. Тэхён склонил голову в полагающемся приветствии, сдержанно и без спешки. Король поднял взгляд от бумаг и ответил тем же. Отложив перо и выпрямившись, он лишь затем жестом указал на место напротив. — Хорошие и не очень вести, — низко произнёс Доншин, отложив перо. В голосе прозвучала та самая редкая мягкость, которую Тэхён уловил во взгляде ещё с порога, но лицо короля осталось собранным, почти неподвижным. Тэхён сел в кресло напротив, сдержанно кивнув, и сложил руки на подлокотниках. Он слушал внимательно, не перебивая. Доншин откинулся на спинку кресла, позволив себе короткую паузу. Его взгляд скользнул по бумагам на столе — письмам, печатям, аккуратно сложенным свиткам. Тэхён знал эти взгляды. Знал и то, что за ними стояло. За последние годы в Скаэльд пришло немало посланий. Королевские дома писали охотно, витиевато, щедро рассыпая слова о союзе, мире и будущем. Предлагали связать королевства узами брака, упоминали своих наследников, расписывали достоинства и добродетели — но всякий раз, доходя до сути, оставляли после себя ощущение недосказанности. Одни уже были женаты, и их супруги странным образом не пережили нескольких зим. Другие несли за собой скандалы, о которых предпочитали говорить шёпотом. Были и такие, чьё имя само по себе становилось обузой — союз с ними не укреплял, а подтачивал репутацию. Доншин не рассматривал их всерьёз. Ни как отцов, ни как правителей. И уж тем более — как людей, достойных стоять рядом с его сыном. Когда же письма отправлялись из Скаэльда — с прямым, сдержанным предложением, без лишних украшений, — ответы приходили иные. Вежливые. Учтивые. Осторожные. В них говорили о сожалении, о трудных временах, о невозможности связать судьбы… и между строк читалось одно и то же: Ханри им нечего дать взамен. — Для начала… с не очень хороших, — продолжил Доншин, не повышая голоса. — Запасы в городе на исходе, зерна мало. В других ситуация ещё хуже, нам это уже известно. А вчерашним вечером гонец прислал расторгнутый лордом Каслом договор на поставку зерна. Он отметил, что сотрудничество больше не выгодно, а добираться к нам всё сложнее из-за метелей. С каждым годом зима отнимает у нас больше, чем мы успеваем вернуть, и северные города держатся уже не на прочности — на упрямстве, — он на мгновение замолчал, словно давая словам осесть. — Не через десятилетия, а уже через годы некоторые земли станут непригодны для жизни. Это неизбежно, и нам необходим запасной вариант для перенаселения нашего народа, — Доншин поднял взгляд. — Слышал ли ты о Южном королевстве Юнсар? Тэхён даже не задумался. Он лишь слегка кивнул — спокойно, уверенно. Конечно, слышал. — Они предложили путь, — добавил король после короткой паузы. — Думаю, ты уже догадался, какой именно. — Они сами вышли с предложением? — уточнил Тэхён, не меняя тона. — Да. Слово прозвучало коротко, почти отсечённо. Тэхён нахмурился, не резко, а скорее задумчиво. — Но ты не предлагал союз с их наследником, как остальным, — произнёс он медленно. — Что стало причиной? Это не выглядит случайным шагом. У них есть и другие, более сильные королевства для союза. Доншин смотрел на сына внимательно, будто ждал именно этого вопроса. Взгляд Тэхёна был сосредоточенным, глубоким — он умел видеть дальше формальностей, и королю это нравилось. Для будущего правителя такая черта была не просто уместной — необходимой. — Их ответ был лаконичным, — сказал Доншин. — Им нужна наша армия и северное железо, — он чуть откинулся назад и сложил руки перед собой. — Королевство Валмерии готовится к движению. Они знают, что континент Юнхва богат и плодороден, но не отличается численностью войск и количеством снаряжения. Тэхён молчал, переваривая услышанное. Он чувствовал — кожей, напряжением в плечах, слишком ровным дыханием отца, — что сказано ещё не всё. — И это всё? — наконец спросил он, прищурившись. — Ты что-то недоговариваешь. Доншин смотрел на него несколько долгих секунд, затем произнёс ровно: — Всё. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Завтра мы отправляемся на южные земли.

* * *

      Южный континент Юнхва. Королевство Юнсар. Столица Саэрин.

      1623 год, конец второй декады октября.

Путь занял несколько дней. Сначала корабль шёл по северному морю — тяжёлому, тёмному, ещё помнящему лёд. Волны били в борт глухо и ровно, воздух был колким, и даже солнце казалось здесь чужим, неохотно задерживающимся над водой. Люди на палубе держались сдержанно, закутанные в меха, говорили мало и по делу, словно берегли не только тепло, но и силы. Когда же корабль вышел в открытый океан, всё начало меняться — не сразу, почти незаметно. Ветер стал мягче, волна — глубже и спокойнее, а ночи утратили ту резкую, злую стужу, к которой были привычны северяне. Скрип снастей уже не звучал угрожающе, а мерное покачивание постепенно убаюкивало, будто сама вода подталкивала их вперёд, не сопротивляясь. На пятый день Тэхён, выйдя на палубу с первыми лучами солнца, понял, что больше не чувствует холода в пальцах. Воздух всё ещё был прохладным, солёным, но в нём не было прежней ледяной хватки, и это ощущалось даже некомфортно. В конце концов, он вырос в холодах. Кто-то из спутников первым расстегнул меховой плащ, перекинул его через руку — и этот жест словно дал негласное разрешение остальным. Меха снимали осторожно, с недоверием, будто тепло могло оказаться обманом. Юнсо — муж короля и родитель наследника — стоял рядом, опёршись о борт. Его плечи, обычно чуть напряжённые, расслабились, и он тихо выдохнул — не вслух, а так, как выдыхают после долгого ожидания. Тепло юга ощущалось ещё до того, как показалась земля: в ветре, в запахе воды, в том, как солнце ложилось на кожу.

The Lumineers — Scotland

Берег возник сначала тенью. Затем — острова, рассыпанные по горизонту, словно океан сам выставил их навстречу. А после — столица Юнхвы. Она поднималась прямо из воды. Светлый камень стен, высокие башни, дворцы, стоящие у самой кромки океана, отражали солнце и казались частью берега, а не чужой крепостью. Это был город, открытый ветру и свету, живой — не суровый и замкнутый, как Скаэльд, а дышащий, тёплый, уверенный в себе. Расположение главного дворца бросалось в глаза сразу. Он стоял на возвышении у самой воды — открытый, почти вызывающе доступный, словно Юнхва не ожидала удара и не собиралась прятаться за стенами. С точки зрения Севера это выглядело странно. Опасно. Берег — всегда первая линия уязвимости, и тот, кто подходит к нему морем или океаном, оказывается слишком близко к сердцу столицы. Конечно, чужие корабли заметили бы заранее — гавань была открыта взору, а воды вокруг не скрывали движений. Но Тэхён невольно прикинул и другое: если удар придёт не с одного направления, если десятки судов подойдут одновременно, с разных сторон, — хватит ли Юнхве сил ответить? Впрочем, Тэхён помнил слова отца. Доншин смотрел на острова молча. Его взгляд оставался внимательным и собранным, но даже он не мог не отметить разницу. Юг встречал иначе — без испытаний, без холода, словно не требовал доказательств силы с первого шага. На корабле были не только королевская семья. Хванджин держался неподалёку, рядом с отцом — всё ещё соратником Доншина, человеком, привыкшим видеть за горизонтом не красоту, а возможные угрозы. Были и другие — советники, приближённые, те, кому предстояло участвовать в переговорах и запоминать каждую деталь. Остальные остались в Скаэльде. Королевство не было брошено. В отсутствие короля управление переходило к Совету Севера — людям опытным, закалённым, привыкшим держать порядок даже тогда, когда сама земля против. Доншин знал: на время его отсутствия Скаэльд устоит. Но ненадолго. Он отправлялся сюда с ясным пониманием: как только договор будет заключён и брак подтверждён, он вернётся в Ханри. Его место — там, среди камня и холода, где каждая зима всё ещё требовала короля. Юнсо же останется рядом с Тэхёном. Не как гость и не как заложник — как папа, которому предстоит быть опорой сыну на тёплой, но всё ещё незнакомой земле. Корабль медленно входил в гавань. Воды здесь были темнее и глубже, спокойнее, чем на севере. Берег приближался, и вместе с ним — королевство, которое должно было изменить судьбу не только одного принца, но и целого Севера. Тэхён стоял у борта, чувствуя, как тёплый океанский ветер касается лица, и впервые за долгое время думал не о холоде. Лёгкое прикосновение к плечу вытащило его из глубины мыслей. Он неторопливо обернулся. Папа стоял рядом, по правую руку. На его губах играла тихая, почти блаженная улыбка, а белоснежные волосы были подсвечены солнцем так ярко, будто свет нарочно задерживался на них. Тэхён сразу заметил: Юнсо рад этому теплу — искренне, по-настоящему. Он был родом с Юга, пусть и не из Юнхвы, и холод Севера всегда оставался для него испытанием. Юнсо полюбил Доншина вопреки здравому смыслу и ожиданиям. Их брак задумывался как формальность, союз без чувств и обязательств, но он стал для Юнсо гораздо большим. Ради отца Тэхёна он добровольно отправился на Север, оставив родные земли, хотя имел полное право остаться. Доншин так и не ответил ему той самой любовью — но уважал, берёг и защищал так, как умел, и для Юнсо этого оказалось достаточно. — Как настроение, родной? — спросил он мягко. — Всё отлично, — ответил Тэхён после короткой паузы. — Чувствую, что грядут большие перемены. Юнсо прищурился, вглядываясь в линию берега. — В хорошую сторону… или? — О плохом не думаю, — спокойно сказал Тэхён. — И тебе не советую. Юнсо усмехнулся. — Я тоже настроен положительно. Что со мной случается не так уж часто. Он снова посмотрел вдаль, ненадолго задумавшись, словно хотел что-то сказать, а затем улыбнулся уже иначе — теплее — и, похлопав Тэхёна по плечу, направился к корме. Там, в тени навеса, стояли северные кони. Скаэльд — белоснежный, спокойный, внимательный — уже привык к качке, как и Освальд, жеребец Хванджина. Тэхён не мог оставить своего коня, несмотря на понимание, что обоим предстоит долгая адаптация к южному климату. Но он верил: они справятся. Юнсо, выросший среди лошадей, знал, как ухаживать за ними при смене воздуха и тепла, и потому в дорогу не брали лишних конюхов — доверяя заботу тем, кто чувствовал животных не хуже людей. Корабль вошёл в гавань, когда солнце уже клонилось к закату. Небо окрасилось в мягкие, тёплые оттенки, и свет ложился на воду густыми полосами. Зрелище было достойно внимания, но усталость взяла своё — никто не задержался у борта дольше необходимого. На причале их уже ждали. Встреча была сдержанной, но безупречно выверенной. Люди Юнхвы выстроились вдоль причала, соблюдая порядок и дистанцию, как того требовал протокол. Вперёд вышли представители короны — в светлых одеждах, без оружия напоказ, с почтительными поклонами и чёткими, выверенными жестами. Не было суеты, не было лишних слов — лишь уважение, выраженное в тишине и точности движений. Тэхён сошёл на берег одним из первых, после родителей. Под ногами оказался тёплый песок, непривычный после северных плит. Воздух был густым, насыщенным, пахнущим солью и чем-то сладким, незнакомым. Его приветствовали по всем правилам, называя титул, не повышая голоса, словно сама Юнхва предпочитала говорить негромко. До дворца было недалеко. Или, по крайней мере, так показалось Тэхёну. Их везли в крытых колесницах, украшенных гербами Юнхвы — без показной роскоши, скорее как знак уважения и принятого порядка. Дорога тянулась вверх по горе, зигзагом, через улицы города, и даже сквозь плотный полог Тэхён ощущал, как тепло не отпускает, как оно цепляется за кожу, за дыхание, за мысли. Город жил рядом — не скрываясь за стенами, не сжимаясь, а открыто, почти доверчиво, будто не знал, что такое вечная настороженность, и это поражало северян. Через небольшое окно, прикрытое шторкой от чужих взглядов, Тэхён наблюдал за поселениями. Дома здесь были в основном деревянные, не выше двух-трёх этажей, но просторные, ухоженные, с балконами и навесами. Часто попадались таверны — с распахнутыми дверями и шумом голосов внутри, лавки с тканями и одеждой на любой вкус, прилавки с едой. Всё выглядело живым, обжитым, настоящим. Столицу Юнхвы невозможно было спутать с чем-то иным — она сразу выдавала себя ритмом, запахами, движением. Ароматы тёплой, свежей выпечки тянулись вдоль дороги особенно настойчиво. В какой-то момент Тэхён поймал себя на том, что прислушивается к собственному телу: желудок сжался, напоминая о себе. Он понял, насколько сильно проголодался. От лёгкого волнения и дороги он так и не ел с самого утра. Тэхён заметил и другое: простой люд жил чуть дальше — на окраинах, в других частях острова, а кое-где и вовсе на соседних, которые они приметили ещё с палубы корабля. Но это не казалось разделением по нужде или страху — скорее, естественным устройством пространства, где каждому находилось своё место. Когда колесницы остановились и двери распахнулись, Тэхён ступил на камень внутреннего двора — и на короткое мгновение задержал дыхание. Дворец не поражал размерами. Не высотой стен и не количеством башен. Он поражал светом. Камень здесь был светлым, почти золотистым в закатных лучах; колоннады ловили солнце и отражали его, арки открывали вид на океан, словно сама резиденция не отделяла себя от мира, а позволяла ветру и небу свободно входить внутрь. Даже тени ложились мягче, не дробясь на резкие углы, как в северных крепостях. Но прежде чем взгляд успел задержаться на архитектуре, внимание Тэхёна привлекло другое. Вдоль дорожки ко входу выстроилась королевская стража Юнсара — в лёгких доспехах, украшенных эмблемой короны. Копья держали строго вертикально, без показной угрозы, но и без расслабленности. За ними стояли представители двора: старшие сановники, советники, хранители печатей. Всё было выверено до точности шага. Не хватало лишь двоих — короля и наследника. Тэхён уловил, как рядом едва заметно напряглись плечи отца, хотя тот не изменился в лице. Юнсо сохранял мягкость во взгляде. Ни один из них не позволил себе ни жеста, ни вопроса. Но отсутствие не осталось незамеченным. Из глубины колоннады во двор к ним направилась женщина. Она шла уверенно, без спешки, не опираясь на чужую поддержку. Светлое бежевое платье струилось по фигуре, лишённое излишнего золота и тяжёлых украшений. На ней не было короны. Лишь тонкая цепь с печатью регента — едва заметная, но достаточно выразительная для тех, кто понимал символы власти. Стража склонилась первой. Затем придворные. — Южное королевство Юнсар приветствует Северное королевство Ханри, — произнесла она ясно, с почтением поклонившись. — Пак Соран, супруга короля Чон Хванмёна и временный регент. Формулировка была точной. Ни больше, ни меньше. Семья Ким ответила синхронным поклоном — сдержанным, достойным, без суеты. — Для нас честь ступить на ваши земли, — произнёс Доншин ровно. — Позвольте представить: мой супруг, Ким Юнсо. И мой сын, наследник Ханри, Ким Тэхён. Тэхён сделал шаг вперёд и склонился в принятом при дворе Юнхвы приветствии — достаточно низко, чтобы выразить уважение, но не настолько, чтобы стереть границу равных корон. — Благодарим за приём, Ваше Высочество. Её Высочество улыбнулась — не широко, а тепло, почти по-домашнему, что странно сочеталось с её положением. — В этих стенах я лишь храню трон до возвращения законной власти, — сказала она мягче. — Прошу, называйте меня госпожой Пак. Так будет проще для всех нас. Это не было отказом от титула. Скорее — выбором интонации. В её словах не чувствовалось ни заискивания, ни притворства. Простота звучала как уверенность человека, который не нуждается в постоянном напоминании о своём положении. Тэхён коротко кивнул, принимая сказанное. Вопросы — о причине отсутствия короля, о том, почему регент встречает их лично, — остались невысказанными. Двор не место для спешки. — Путь был долгим, — продолжила Соран. — Ваши покои уже готовы. Слуги двинулись вперёд без лишнего шума, забирая с колесниц привезённые вещи. — Когда вы восстановите силы, я буду рада видеть вас за вечерним столом. У нас принято обсуждать серьёзные вопросы не на пороге. Покои Тэхёну отвели на втором этаже, в западном крыле дворца — там, где окна выходили прямо к океану. Его провели через светлые галереи с колоннами, где шаги звучали мягче, чем в каменных коридорах Скаэльда, и где воздух свободно гулял, принося с собой соль и тепло. Слуги двигались бесшумно, с выверенной сдержанностью, не задавая лишних вопросов и не задерживая взгляд дольше положенного. Двери распахнулись легко. Комната была просторной, но не перегруженной. Светлый камень стен, тёплые оттенки тканей, минимум украшений — всё здесь словно дышало и не требовало к себе внимания. Высокие витражные окна занимали почти всю дальнюю стену, и за ними открывался океан. Не фрагмент, не намёк — целая линия горизонта, живая, движущаяся, меняющаяся с каждым ударом волны. Тэхён прошёл внутрь и остановился у окна. Под ногами мягко пружинил ковёр, непривычный после холодных плит Севера. Он отодвинул занавесь. Океан был близко. Слишком близко для того, кто вырос среди льда и камня. Здесь вода не пугала — она звала, шептала, дышала ровно и спокойно. Где-то внизу кричали чайки и их голоса были резкими, но не тревожными — живыми. Волны разбивались о скалы глухо, размеренно, будто отсчитывали время иначе, чем это делали колокола Скаэльда. Слуги молча разложили привезённые им вещи, оставили кувшин с водой, свежие полотенца для готовой купальни, сменную одежду — лёгкую, южную, непривычную на ощупь. Один из них коротко поклонился, сообщив, что к ужину их известят, и двери тихо закрылись. Тэхён остался один. Он снял плащ, провёл ладонью по подоконнику — камень был тёплым. Эта простая деталь поразила сильнее любых слов. Здесь даже стены хранили тепло. Он вдохнул глубже, позволяя себе короткую паузу. Не размышляя о переговорах, не возвращаясь мыслями к отцу и дороге, не заглядывая вперёд. Просто стоял и смотрел на океан, понимая: именно отсюда начнётся следующая часть его жизни, если они составят брачный договор. Юнхва приняла его не торжеством — тишиной и светом. Когда Тэхён уже начал готовиться к купальне — та скрывалась за неприметной дверью прямо в покоях, — по деревянной поверхности раздался негромкий стук. Альфа нахмурился: за ним пришли слишком рано. Слуги непременно предупредили бы о своём визите. Он шагнул к двери, приоткрыл — и в узкую щель тут же протиснулся любопытный нос Хванджина. Тэхён невольно усмехнулся и распахнул дверь шире, впуская его внутрь. Хванджин даже не успел переодеться после дороги: дорожная одежда всё ещё хранила складки, плащ был небрежно переброшен через плечо. Видно, он оставил вещи и сразу направился сюда. Им с отцом отвели отдельный дом — такие располагались внутри дворцовых стен, но в стороне от главных корпусов. Этот факт не мог не удивить Тэхёна. В большинстве дворов приближённым приходилось довольствоваться покоями при нижних этажах или жильём за пределами дворца, откуда они являлись затемно и возвращались поздней ночью. Здесь же каждому выделяли пусть небольшой, но самостоятельный дом, рассчитанный на двоих, с удобствами и близостью к службе. Мысль была неожиданной и цепкой: в Юнхве ценили не только корону, но и тех, кто ей служит. — Я не помешал? — спросил Хванджин, наконец закрывая за собой дверь. — Собирался смыть с себя дорогу, — ровно ответил Тэхён. — Прошу прощения, — Хванджин склонил голову, соблюдая форму. — Пустяки. Тэхён отошёл к кровати и занялся подготовкой одежды к ужину. Он всегда делал это сам, не позволяя ни слугам, ни даже Хванджину прикасаться к своим вещам. Это было не пренебрежение — скорее привычка, укоренившаяся с детства. Я сам — и точка. — И всё же, — продолжил он, не поднимая взгляда, — что тебя привело? — Сегодня мы вряд ли ещё увидимся, — признался Хванджин. — Я хотел узнать, в каком ты расположении духа. И… готов ли ты увидеть своего будущего супруга. — Настроение ровное, — ответил Тэхён спокойно. — А что до брака… не стоит забегать вперёд. Мы ещё не знаем условий. Договор может и не состояться. — Всё равно, — Хванджин усмехнулся уголком губ. — Ты ведь наверняка уже представлял его. Омегу. Наследника Юнсара. Первый подобный союз в твоей жизни. Тэхён поднял взгляд к окну. За стеклом океан уже начал темнеть, шумел глубже и глуше, словно ночью его дыхание становилось тяжелее. Он, разумеется, думал. Но не о внешности и не о запахе. Его занимало другое: почему наследник Чон до сих пор не состоит в браке. Омега был старше его на три года. В двадцать лет наследников-омег, как правило, уже венчали — по долгу, по расчёту, по необходимости. Для Тэхёна время пришло, хотя он, будучи альфой, может обвенчаться и позже. Для южного же принца — будто бы прошло мимо. Возможно, причин и не было. Но что-то в этой истории упрямо не складывалось, а предчувствие ещё ни разу его не обманывало. — Эти представления не имеют для меня значения, — произнёс он наконец. — И правильно, — кивнул Хванджин. — А то вообразишь себе идеального омегу с благородным ликом и чистым ароматом, а вместо благородного образа окажется человек без чести и без имени. Тэхён резко обернулся. Из-под чёлки он взглянул на друга хмуро, без тени веселья. — Ты старше меня на десять лет, — холодно сказал он, — а рассуждаешь, как некультурный мальчишка. — Подумай сам, — не сдавался Хванджин. — Старше, но не венчан. Разве это не странно? — У каждого свои причины, — ответил Тэхён. — И тебе ли не знать, что внешность для меня не имеет значения. Хоть хромой и косоглазый — если он окажется достойным супругом и правителем, этого будет достаточно. — Но— — Хванджин, — перебил его Тэхён, понизив голос. В этом тоне не было угрозы, но было напоминание о границе. — Следи за словами. Не забывайся. Хванджин понял сразу. Он склонил голову в знак извинения. Понимал: иногда его действительно приходилось останавливать — порой из-за лишней вольности, порой из-за слов, сказанных от избытка чувств. Он не обижался. Он знал, с кем имеет дело. Они обменялись ещё несколькими фразами — негромкими, почти будничными. Хванджин вскоре откланялся, сообщив, что отправится ужинать с отцом. Тэхён проводил его до двери и, когда та закрылась, позволил себе короткую паузу — не усталость, скорее необходимость остаться наедине с мыслями. После — направился к купальне, в просторное помещение, выложенное светлым камнем, прохладным на ощупь, но не холодным. Купель была углублена в пол, округлая, с широкими каменными краями. От воды поднимался лёгкий пар — ровный, спокойный. Вода оставалась горячей, и Тэхён без труда понял почему: под полом проходили каналы с нагретыми камнями, поддерживающими тепло даже к вечеру. Здесь не полагались лишь на солнце — тепло удерживали намеренно, продуманно, как часть порядка. Он разделся и опустился в купель. Горячая вода сомкнулась вокруг тела, смывая дорожную пыль, соль моря, усталость переходов. Камень под ладонями был гладким, отшлифованным временем и вниманием. Он не задержался в воде надолго — привычка Севера не позволяла расточительности. Купальня была местом очищения, а не праздности. К тому же он знал: слуги могут явиться в любой момент. Выйдя из воды, Тэхён быстро обсушился, надел чистую одежду. Движения были чёткими, выверенными. Он сам порой удивлялся, насколько быстро умеет привести себя в порядок, если это требуется. Через несколько мгновений от дороги не осталось и следа — только собранность и спокойная готовность показаться при дворе. Стук в дверь раздался почти сразу. — Ваше Высочество, — почтительно произнёс голос за дверью. — Вас ожидают для сопровождения к вечерней трапезе. — Сейчас выйду, — ответил Тэхён. Он поправил ворот, пригладил волосы, бросил короткий взгляд в отражение полированного металла на стене — достаточно — и вышел. Его сопровождали двое слуг. Они повели его по коридорам дворца — вниз, к первому этажу. Здесь Юнсар раскрывался иначе. Даже в вечерний час дворец оставался светлым: факелы и светильники были расставлены так, что тени не давили, а мягко ложились вдоль арок и колонн, подчёркивая их форму. Камень стен сохранял дневное тепло, и воздух не остывал, а лишь становился плотнее, спокойнее. Тэхён невольно замедлял шаг, разглядывая окружающее. Коридоры были широкими, с высокими потолками; колоннады — чистыми, без трещин и следов времени. На стенах висели картины — явно дорогие, выполненные с мастерством и вкусом. Ни одной случайной детали, ни одного повреждения. Здесь берегли внешний облик власти так же тщательно, как и её суть. Как и в любом другом дворце, у каждых высоких дверей — в залы, галереи, переходы — стояла стража. Альфы, выпрямленные, неподвижные, в одинаковых доспехах, лишённых излишнего блеска. Они не преграждали путь, не бросали взгляды, но их присутствие ощущалось ясно. Наконец слуги остановились перед высокими двустворчатыми дверями. Стража у входа коротко кивнула, и створки распахнулись без скрипа, плавно, будто подчиняясь самому воздуху. Внутри был накрыт стол. Свет отражался в посуде, ткань скатерти лежала ровно, без единой складки. Пространство зала было просторным, но не давящим — рассчитанным на приём, а не на демонстрацию роскоши. За столом, помимо регента, Тэхён сразу увидел родителей, уже занявших свои места. Он задержался у порога на короткое мгновение — ровно настолько, чтобы собраться, — и шагнул вперёд. Госпожа Пак не поднялась со своего места, но лёгким движением руки указала ему на кресло напротив родителей — ровно по оси зала, где линия взгляда пересекалась с её собственной. Стол был накрыт лишь на четверых. Ни дополнительных приборов, ни оставленных пустых мест — словно здесь и не предполагалось присутствия ни короля, ни наследника. Эта деталь говорила сама за себя. Соран сидела во главе стола — на месте правящего монарха. Не демонстративно, не с вызовом, а спокойно, с той естественной уверенностью, что приходит не от амбиций, а от необходимости. В её позе не было сомнений: она занимала это место не как супруга, а как действующая власть. Юнсо обменялся с Тэхёном коротким взглядом — в нём читались тревога и вопрос. Доншин же остался внешне невозмутим, но напряжение в нём ощущалось почти физически, как сдержанный холод перед бурей. Слуги разлили воду, подали первые блюда и отступили к стенам. У дверей изнутри стояла стража — неподвижная, внимательная. Здесь даже тишина казалась охраняемой. Молчание затянулось. Оно не было неловким — скорее выжидательным. Доншин положил ладонь на край стола, не притрагиваясь к пище, и заговорил первым: — Прошу простить мою прямоту, госпожа регент, — произнёс он холодно и вежливо одновременно. — Но я не могу не задать этот вопрос. Где Его Величество король Чон Хванмён и наследник Юнсара? Разве им не надлежало присутствовать здесь? Спокойная улыбка Соран дрогнула лишь на мгновение. Она не отвела взгляд — напротив, встретила его открыто. — Вы вправе спросить, — ответила она ровно. — И я приношу извинения за то, что не сообщила этого раньше. Доншин не изменился в лице, но пальцы его чуть сильнее сжали вилку. Соран продолжила, и голос её стал тише, но твёрже: — Король нездоров. Болезнь подтачивала его уже давно, но в последние месяцы она усилилась. Врачи называют это истощением крови и лёгких. Дыхание даётся ему тяжело, сердце слабеет. Он более не покидает покоев, будучи не в силах. Слова повисли в воздухе — густые, как вечерняя влажность. Тэхён не подал виду, но внутри картина сложилась стремительно. Болезнь правящего короля. Срочность союза. Давление Валмерии. Наследник, которому предстоит принять корону не через годы, а почти немедленно. Королевству в такие часы не дают времени скорбеть. — А наследник Чон? — спокойно уточнил Доншин. — Его отсутствие также продиктовано состоянием короля? Соран едва заметно покачала головой. — Нет. Причина иная… и более деликатная, — она выдержала паузу — ровно столько, сколько требовала открытость. — У наследника Чонгука началась течка, — произнесла она сдержанно, без стеснения и без лишних подробностей. — Согласно традиции, в этот период омега остаётся в своих покоях. Это состояние требует уединения и надлежащего покоя. Мы сочли недопустимым ставить его в положение, которое могло бы быть истолковано неверно. Юнсо тихо выдохнул, принимая объяснение. Доншин кивнул — сухо, без лишних слов. Это было разумно. Более того — неизбежно. Тэхён же впервые ощутил, как напряжение меняет форму уже в лучшую сторону. Соран смотрела на них спокойно, без просьбы о сочувствии и без оправданий. В её взгляде читалась твёрдость человека, который уже принял неизбежное. — Прошу, — сказала она, чуть склоняя голову, — начнём трапезу. Завтра у нас будет достаточно времени для главного. Тэхён опустил взгляд к столу и взял приборы. За ужином разговор тек постепенно и легко. Соран рассказывала о самом острове — о местах, которые стоило увидеть, если позволят погода и время; о тавернах в нижнем городе, где варят пиво и эль по старым рецептам, не признавая привозных сортов; о лесных полянах, где весной и в начале лета можно собрать столько ягод, что корзины не выдерживают веса — главное знать места. Но больше всего в её голосе звучало искреннее воодушевление, когда речь зашла о гранатовом саде — небольшом, скрытом от посторонних глаз, раскинувшемся прямо над их головами, на третьем уровне дворца, под открытым небом с видом на океан. — Его Величество заложил этот сад двадцать четыре года назад, — сказала Соран с мягкой улыбкой. — В честь своей королевы. Юнсо, до того слушавший с неподдельным интересом, вдруг не удержался. — Простите, что перебиваю, — произнёс он осторожно. — Значит… королева всё же была? Соран посмотрела на него с тихой грустью и кивнула. — Была, — ответила она. — И любима безмерно. Король Чон был родом с Севера. Совсем юным, пятнадцатилетним, он встретил Аурелию на одном из балов. Они не стали ждать разрешений и сроков — ещё тогда назвали друг друга супругами, влюбившись с первого взгляда. Спустя несколько лет они действительно обвенчались. Она ненадолго умолкла, позволяя воспоминаниям пройти перед глазами. Ведь Соран лично наблюдала за их взаимоотношениями, поэтому без труда говорила о том, что видела сама. С этого момента ужин остался где-то за, и к еде почти не притрагивались, лишь изредка испивая напитки. Истории королевских семей всегда интересно слушать. — Когда королевство Хванмёна пало и его земли были захвачены, он бежал сюда вместе с теми, кто уцелел. Юнхва приняла их. И долгие годы признанный Великим Конклавом король и Аурелия правили вместе. Тэхён слушал внимательно, не вмешиваясь. История текла плавно, почти как сказание — из тех, что рассказывают вечерами, чтобы напомнить, что даже у власти бывает человеческое лицо. — Долгое время у них не было детей, — продолжила Соран. — И однажды королю приснился сон. В нём ему было велено посадить гранатовое дерево. Он не воспринял это как пророчество — лишь как знак, который не стоит игнорировать. И начал с одного саженца. На следующий день посадил второй. Потом третий. И так — день за днём. Он выходил на террасу и сажал по одному дереву, не зная, к чему это приведёт. Просто делал то, что считал правильным. — И сколько же их было? — тихо спросил Юнсо. — Двадцать восемь. Тэхён уловил, как это число повисло в воздухе, словно требуя внимания. — Значит… чудо всё же случилось? — осторожно произнёс Юнсо. Соран кивнула. — Случилось. Когда повитуха позднее сказала Аурелии, что дитя было зачато около четырёх седмиц назад, Его Величество понял, что именно столько дней он выходил в сад. С первого посаженного дерева, — она развела ладони, будто снимая с истории лишний вес — не делая из неё ни пророчества, ни тайны. — Но он никогда не называл это чудом. Лишь говорил, что иногда судьба откликается, если идти ей навстречу. — И это дитя… — Тэхён не заметил, как вопрос сорвался с губ. — Это был наследник Чон? Он уже знал ответ, но всё равно спросил. Соран взглянула на него с мягкой, почти печальной улыбкой. — Верно. Повисла короткая пауза. — Осмелюсь ли я спросить, — Тэхён помедлил, подбирая слова, — что стало с королевой? Или этот вопрос неуместен? Тяжело вздохнув, Соран не отвела взгляда, но в нём мелькнула боль — старая, глубоко осевшая. — Это не тайна, — ответила она. — У Аурелии было несколько сестёр. Одна из них — Аврора. Она тоже любила Хванмёна. Конечно же, безответно. Но к моменту рождения Чонгука была уже замужем — за человеком нелюбимым — и имела ребёнка. О чём не ведаю, но что-то произошло, что стало причиной страшного поступка Авроры, и однажды ночью она подослала в покои Аурелии ядовитую змею, наивно думая, что всё спишут на случайность, ибо в этих краях змеи нередко заползали в жилища. Королева тогда спала рядом с малышом. По залу прошёл холодок — не сквозняк, а ощущение, от которого замирает кожа. Кто-то невзначай дотронулся до чашки, только усилив эту атмосферу. — Чонгука змея не тронула, но Аурелию укусила. Когда вину Авроры доказали, позже она призналась, что намеренно разозлила хищницу, чтобы та напала наверняка. — Что стало с виновной? — не удержался Доншин, до того молчавший. — Её казнили, — сказала Соран почти на выдохе. — Всё-таки она стала причиной смерти королевы. История была страшной. Даже годы спустя от воспоминаний о ней стынет кровь. Мужа Авроры выслали обратно в его земли, а их сына… — она слегка опустила взгляд, — забрали во дворец. Иначе было нельзя. Тэхён слушал молча. Его не покидало ощущение, что Соран говорит не как летописец или пересказчик, а как человек, который был рядом — видел, слышал, жил этим. Мысль сложилась сама собой, и он не успел её остановить. Вопрос, который он не успел правильно сформировать, сорвался слишком прямо: — Как Вы стали частью этой семьи? — Сын, — глухо предупредил Доншин. Но Соран мягко подняла ладонь, останавливая его. — Всё в порядке, — сказала она спокойно. Тэхён тут же склонил голову. — Прошу прощения, госпожа Пак. Я не хотел быть дерзким. — Напротив, — ответила она. — Хорошо, что Вы спрашиваете. Я бы не позволила приблизиться к наследнику человеку равнодушному. К тому же лучше, если эту историю расскажу я, чем вы услышите искажённые слухи. Госпожа посмотрела на Тэхёна с тёплой внимательностью, и он заметил, что она действительно не держала на него зла. — Я дочь одного из сановников, — начала Соран. — С Аурелией мы часто виделись и со временем стали близки. Я была рядом почти всегда. Видела их любовь с Хванмёном, их первые разногласия, венчание, восхождение Аурелии на трон, рождение наследника… и её смерть, — она ненадолго умолкла, чтобы перевести дыхание. — Аурелии не стало, когда Чонгуку было всего два года. Ему был нужен второй родитель. В то же время мой отец готовил для меня брак — выгодный, но лишённый всякого тепла. Тогда Хванмён предложил иной путь. Родители Аурелии не возражали, — продолжила она. — Они хотели, чтобы наследник Юнсар рос рядом с матерью, пусть и не родной. Так мы и поженились. Без любви. Все знали — это союз ради наследника. — Полагаю, между вами сложились достойные отношения, несмотря на обстоятельства, — тихо сказал Юнсо. В его голосе слышалась искренняя боль. Соран тепло улыбнулась, поднеся чашу с чаем к губам. — Надеюсь, что так, — ответила она после глотка, и сразу подняла глаза, посмотрев на наследника Ким. — Я верю, что вы с Чонгуком станете друг другу опорой. Пусть не сразу… но со временем. Её взгляд задержался на Тэхёне чуть дольше. — А любовь, — добавила она мягко, — иногда приходит туда, где её вовсе не ждут. Пока разговор за столом продолжался, Тэхён почти не участвовал в нём. Разрезая мясо и вскользь смотря на взрослых, он слушал вполуха, позволяя словам проходить мимо, не зацепляясь. Родители и Соран говорили о делах двора, о распорядке ближайших дней, о том, что следует учесть до официальных переговоров. Голоса звучали ровно, спокойно, словно ничто из сказанного прежде не имело под собой тени. Но Тэхён уже был далеко. Мысли возвращались к саду. К деревьям, посаженным день за днём. К женщине, которая заснула рядом с младенцем, не зная, что эта ночь станет последней. К королю, чья любовь обернулась не спасением, а уязвимостью. Здесь, в Юнхве, жизнь и смерть переплетались слишком тесно — не как на Севере, где холод просто забирал своё, а тихо, почти интимно. И главное — Чонгук. Ребёнок, переживший змею. Наследник, выросший среди слухов без родной матери. Омега, которого слишком рано сделали символом. Но кровь династии не иссякала на одном имени. У Аурелии были сёстры — а значит, и потомство. Такие же носители её крови, такие же возможные наследники. И сын Авроры… Тот самый ребёнок, которого после казни матери забрали во дворец. Он тоже принадлежал к этой ветви. Пусть рождённый в тени преступления, но не лишённый династического права. Тэхён слишком хорошо понимал, что это означает. У братьев его отца тоже росли сыновья — младшие, ещё свободные от тяжести ожиданий, но всё же принадлежащие к той же крови. Он не был единственным наследником Ханри. Лишь первым и самым ценным — по возрасту и положению. Он поймал себя на мысли, что впервые думает о будущем супруге не как о политической фигуре, а как о человеке, чьё детство было вырвано из-под ног. Он не сочувствовал — сочувствие казалось слишком простым словом. Скорее, он чувствовал настороженное уважение. К выжившим всегда следовало относиться внимательно. — Это единственное, о чём я хотела вас предупредить, — чуть громче донёсся до него голос Соран. — Вы услышали, Ваше Высочество? Тэхён вздрогнул едва заметно. Внимательные взгляды всех троих были устремлены на него. Он тут же кивнул — без суеты, уверенно, как подобает наследнику. — Разумеется, — ответил он спокойно. В этот момент хотелось ударить себя обухом по утонувшей в мыслях голове. Он понимал, что сказано было важное. Понимал — и всё же не мог признаться, что пропустил нить разговора. Это было бы недопустимо и невежливо с его стороны. Но, что хуже всего, могло испортить первое впечатление. Он решил спросить позже у папы — Юнсо поймёт и не осудит. Так он подумал тогда. Но разговор уже ушёл дальше. Соран заинтересовалась его жизнью, детством на Севере — не расспросами, а мягкими, ненавязчивыми вопросами. Он отвечал сдержанно, без подробностей, но достаточно, чтобы поддержать беседу. Ужин постепенно лишился напряжения, стал спокойнее, тише. Блюда сменяли друг друга, свечи оплавлялись, голоса звучали всё мягче. Когда они, наконец, разошлись по своим покоям, Тэхён уже не вспомнил, о чём именно хотел спросить. Мысль ускользнула — растворилась среди новых впечатлений, запахов, теней дворца. И нередко именно упущенные слова возвращаются позже — уже без права на исправление.

* * *

Hai Lin — Zui Meng

На чужой земле сон — гость редкий. Раньше Тэхён не знал, что в этих словах есть вес. Замок в Скаэльде был единственным местом, где он спал, и каменные стены севера знали его дыхание так же хорошо, как он — их холод. Там ночь была ровной и понятной. Здесь же, в Юнсаре, среди непривычного тепла и даже ночного шёпота океана, сон не пришёл ни разу. Он лежал, глядя в темноту, прислушиваясь к звукам, которые не умели быть тихими до конца. Где-то далеко плескалась вода, ветер трогал шторы, дом будто жил собственной жизнью — мягкой, текучей, не подчиняющейся привычному северному порядку. Он пил воду, менял одежду — когда-то это действительно помогало, — закрывал глаза. Безрезультатно. Прошёлся по комнате, и гуляющий по босым ступням прохладный сквозняк лишь окончательно развеял остатки дремоты. В конце концов он понял: если остаться — мысли так и будут ходить по кругу. Госпожа Пак говорила, что прогулки по дворцу дозволены. Смотреть картины, бродить по галереям, даже заглянуть в библиотеку — если душа просит тишины. Тэхён накинул лёгкий ночной плащ — тонкий, без меха, скорее знак приличия, чем защита от холода, — скользнул в сапоги и осторожно приоткрыл дверь. Коридор встретил его ровным светом свечей. Пламя не дрожало, будто воздух здесь был неподвижен и спокоен. Окна скрывались за плотными шторами, и дворец казался замкнутым миром, существующим отдельно от ночи снаружи. Прохлада коснулась кожи сразу, но не резанула — обволокла, словно приглашая идти дальше. Он двигался медленно, почти беззвучно. Картины, мимо которых он прошёл днём, теперь притягивали взгляд. Морские полотна — волны, написанные так, что хотелось вслушаться, не бьются ли они о берег. Портреты — строгие лица, в которых не было позы, только уверенность. Пейзажи — южный свет, слишком щедрый, чтобы быть случайным. Дворец не кричал о власти — он говорил о ней тихо. Коридор вывел его к высоким дверям без стражи, что, конечно, не могло не удивить. Тэхён распахнул их — и шагнул наружу. Впереди тянулся ещё один проход, но уже открытый: справа не было стен, только ряды колонн, уходящие вдаль. Камень под ногами хранил дневное тепло, и это ощущалось почти странно — словно дворец не желал остывать. Он прошёл между колоннами и невольно замедлил шаг. Озеро открылось не сразу. Оно было спрятано — не вынесено наружу, а вписано внутрь дворца, как тайна. Колоннада образовывала почти правильный квадрат, окружая воду с трёх сторон. Четвёртая оставалась открытой — и там начинался лес. Тёмный, густой, неподвижный. Вода лежала ровно, зеркально, отражая луну и свет редких огней. Кусты цветов по краям склонялись к поверхности, и их тени медленно расплывались, будто кто-то нарочно стирал границы. Тэхён остановился за одной из колонн. Тишина здесь была иной — не пустой, а насыщенной. Ни шагов, ни голосов, ни стражников. Лишь редкое движение воды и ночной воздух, тёплый и влажный. И тогда он почувствовал запах. Гранат. Яркий, сочный, свежий — такой, словно он только что разломил плод собственными руками. Аромат был густым, почти осязаемым, и на мгновение показалось, что сладковато-кислый сок вот-вот коснётся губ. Тэхён вдохнул глубже, не сразу понимая, откуда он идёт: сверху, из сада, с ветром — или из самой земли, напитанной жизнью. Он не сделал ни единого шага дальше. Это место казалось слишком закрытым. Слишком личным. Будто он оказался там, куда вход разрешён не всем — и уж точно не случайно. Озеро хранило своё молчание, а ночь, казалось, наблюдала, проверяя, осмелится ли он нарушить эту тишину. Тэхён ещё не знал, что именно здесь покой был правилом. И что его бессонная прогулка уже привела его к границе, за которой любое движение имело цену. Вода дрогнула. Не всплеском — едва уловимым движением, словно озеро на мгновение передумало быть зеркалом. Тэхён напрягся, машинально подавшись вперёд и вглядевшись в гладь. Луна уже почти восстановила отражение, когда под поверхностью мелькнуло нечто светлое — быстро, скользко, неправдоподобно живо. Ступни — две, отчётливые, движущиеся под водой, исчезающие прежде, чем разум успел осмыслить увиденное. Удивление было таким резким, что Тэхён инстинктивно отступил на шаг и спрятался за колонной, затаив дыхание. Он не думал — просто смотрел. Вода снова пришла в движение. Тихо. Гладко. И из неё показался человек. Молодой парень проплыл под водой почти до самого края озера и вынырнул лишь у дальней стороны, там, где каменный бордюр очерчивал границу воды. Тэхён видел его со спины — и этого оказалось достаточно. Натренированная, гибкая линия плеч, узкая талия, открытая поясница, по которой стекали капли. Чёрные волосы — длинные, шёлковые, ниже лопаток — липли к коже, темнели от воды, становясь почти как смоль. Парень провёл ладонями по голове, убирая волосы назад, и опёрся руками о край. Камень был гладким, чуть выступающим — он положил на него предплечья, а затем и голову, устроившись так, словно весь мир за спиной перестал существовать. Он замер. Не напряжённо — наоборот. Будто просто позволял тишине быть рядом. Он явно думал, что один. Тэхён не видел лица — и всё же знал: этот человек не был дурён собой. Не по отдельным чертам, не по привычным признакам — по тому, как тело держалось в воде, как спокойно занимало пространство. Это ощущалось без слов. Он поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Чувство пришло неожиданно — не резкое, не требовательное, а знакомое телу альфы в его возрасте. Едва заметное тепло, отклик, который не требовал действия, но не мог быть проигнорирован. И вместе с ним — нечто иное. Странное, непривычное. Восхищение, лишённое грубости. Почти уважительное. Тэхён понял, что буквально позволяет себе лишнее, глядя на омегу так долго — и от этого осознания стало неловко. Так не смотрят. Так не позволяют себе смотреть, особенно в чужом доме, особенно ночью, особенно на того, кто не подозревает о присутствии свидетеля. Крайне дурной тон. Но он не отвёл взгляда. Колонна холодила плечо. Озеро дышало ровно. Запах граната, сладкий и терпкий, будто усилился, смешавшись с влажным воздухом. А человек у воды продолжал неподвижно лежать на камне, наслаждаясь одиночеством, которое на самом деле уже было нарушено. Тэхён уже собирался отступить — медленно, почти растворяясь в тени колонны, — когда нога задела что-то под камнем. Звук был негромким, но в ночной тишине показался оглушающим и лишним. Короткий, сухой шорох. Он замер мгновенно. Спрятался глубже, прижавшись к холодной поверхности, словно надеясь слиться с камнем. Сердце ухнуло и будто остановилось — так резко, что он боялся даже вдохнуть. В этот же миг человек у озера шевельнулся. Омега медленно обернулся на звук. Тэхён заметил лишь движение плеч, поворот головы — и ничего больше. Вопроса не последовало. Ни слова. Ни оклика. Не было и характерного всплеска, когда выходят из воды, не было шагов, не было тревоги. Лишь короткая, внимательная пауза — такая, в которой каждый звук становится значением. Тэхён не шевелился. Прошла секунда. Другая. И омега снова отвернулся. Расслабился. Опёрся о камень так же, как прежде, позволив тишине вернуться на своё место. Будто решил, что это была лишь игра воды, ночи или воображения. Тэхён больше не стал ждать. Отступил — медленно, выверяя каждый шаг, каждый вдох. Камень под ногами был тёплым, воздух — плотным, а запах граната всё ещё держался, словно провожая. Он скрылся между колоннами, не оглядываясь, унося с собой ощущение, что стал свидетелем чего-то, что ему не принадлежало. Когда он вернулся в покои, ночь наконец смягчилась. Сон пришёл почти сразу — редкий, глубокий, без тревоги. И в этом сне не было лиц и слов. Только тёплая темнота, тихая вода… и вкус граната на губах — терпкий, сочный, слишком живой, чтобы быть выдумкой.

* * *

Утро в Юнсар пришло не звоном колоколов и не шагами стражи, а криком чаек. Резким, живым, слишком южным для того, кто привык просыпаться под глухую тишину Севера или завывания ледяных ветров за окнами. Тэхён открыл глаза почти сразу — не резко, без рывка, но и без того тяжёлого тумана, который обычно приходит после бессонной ночи. Он не чувствовал себя бодрым. Но и сонным — тоже нет. Скорее собранным наполовину, словно тело уже проснулось, а мысли всё ещё шли следом. Первое, что вернулось — озеро. Движение под водой. Тёмные волосы. Спина, вынырнувшая из темноты так тихо, будто сама ночь позволила это увидеть. Тэхён несколько мгновений лежал неподвижно, глядя в потолок, и всерьёз задался вопросом, не было ли всё это сном. Слишком цельным, слишком насыщенным — как бывает только во снах. Но сладкий запах граната, казалось, всё ещё держался где-то в памяти. И это решило всё. Нет. Это было взаправду. Мысль об этом не принесла ни облегчения, ни волнения — только осторожную тревогу. Главное, чтобы никто не узнал. Он не знал законов Юнсар, не знал их строгости и тонкостей. На Севере за подобное — за подсматривание, будь то купальни или иные уединённые места омег, — наказывали жестоко. Не смертью, но так, чтобы желание смотреть исчезало навсегда: тонкие иглы, вколотые в кожу вокруг глаз, оставляли шрамы и боль, которую невозможно было забыть. И не всегда человек переживал это без последствий. Тэхён был уверен: даже его статус не стал бы защитой. Здесь он гость. А на чужой земле с гостя спрашивают первым. Он поднялся, умылся холодной водой, привёл себя в порядок быстрее, чем обычно. Мысли о ночи он старательно отодвинул, спрятал глубже — туда, где им пока не место. Одевшись, он уже был собран и внешне спокоен, словно ночь не оставила следа. Когда за дверью раздался сдержанный стук и его пригласили к утренней трапезе, Тэхён ответил сразу. Он спускался по лестнице медленно, держась за перила, позволяя телу окончательно войти в новый день. Дворец утром был иным — наполненным светом, голосами, запахами свежего хлеба и тёплого воздуха. Всё здесь жило, дышало, двигалось. Тэхён выпрямился, отодвинул остатки ночных мыслей и шагнул к дверям столовой. Утро начиналось. Первым, что бросилось в глаза, был накрытый стол. Сегодня он выглядел богаче, чем накануне: больше блюд, свежий хлеб, фрукты, тёплая выпечка. Как было принято, завтрак должен был быть сытным — день ещё только начинался. Приборов было расставлено на пятерых. Это означало лишь одно: король или наследник непременно должны были присоединиться. С учётом вчерашнего рассказа госпожи Пак о состоянии короля, Тэхён почти не сомневался, кого именно они увидят. И это странным образом отозвалось внутри — тревожно. Предчувствие подсказывало — именно принца он видел ночью в озере. Кто ещё, как не наследник, мог позволить себе плавать в таком месте, без охраны и свидетелей? — Как спалось? — раздался знакомый голос. Тэхён обернулся и не сдержал мягкой улыбки. Папа выглядел иначе, чем накануне: бледность сошла, в щеках появился румянец, кожа будто согрелась изнутри, а на губах держалась спокойная, довольная улыбка. Папа словно действительно оказался там, где должен был быть. Юг был ему к лицу. — Благодарю, — Тэхён почтительно склонил голову, как и подобало. — Всё хорошо. А как твоё самочувствие? — Я здесь как рыба в воде, — Юнсо глубоко вдохнул воздух, пропитанный морем. — Скучал по теплу. Он взглянул на сына внимательнее, прищурился — и почти сразу заметил тень усталости под его глазами. Ладонь Юнсо мягко коснулась его щеки. — Говоришь, спал хорошо, — тихо произнёс он с тенью недоверия. — А недосып тебя выдаёт. Неужто ночью по дворцу бродил? Тэхён выдохнул, на мгновение сжав губы. — Сон не шёл, — ответил он ровно. — Я немного прогулялся и вернулся в покои. — Ты же… — Юнсо вдруг прищурился иначе, настороженно. Он слишком хорошо знал сына. Знал и то, что Тэхён не успокоится, пока не обойдёт всё доступное пространство. — Ты ведь не выходил на задний двор? Тэхён замолчал. В глаза папе он никогда не умел лгать. Даже попытка всегда выдавала его. И сейчас он лишь отвёл взгляд. Юнсо тяжело выдохнул и покачал головой. — Я так и подумал, что ты прослушал слова госпожи Пак, — произнёс он с заметным недовольством. — Не знаю, есть ли смысл говорить об этом теперь, но… На задний двор запрещено выходить по ночам. Даже ей самой, — он понизил голос. — Наследник Чон проводит там время. В озере. И любой, кто окажется рядом не вовремя… — Юнсо запнулся, подбирая слова, — может лишиться глаз. Тревога прорезалась в его взгляде резко и глубоко. Он понял всё сразу. Понял — и от этого стало по-настоящему страшно. Его сын определённо видел наследника. Дай бог в одежде, но почему-то казалось, что именно во время купания. И теперь никто не мог сказать наверняка, чем это обернётся. Они были на чужой земле, под чужими законами. Статус здесь не гарантировал защиты — особенно там, где нарушены границы, о которых предупреждали заранее. Юнсо замолчал, перебирая в уме возможные последствия — и, быть может, подбирая слова, которые уже не понадобятся. Раздумывать ему не дали. Почти сразу из бокового прохода в столовую вышла госпожа Пак. Юнсо заметил её первой — движение ткани, уверенный шаг. А затем увидел того, кто шёл рядом, по левую руку, легко, почти невесомо, словно пространство само расступалось перед ним. Он коротким, едва уловимым движением взгляда дал сыну знак обернуться и тут же почтительно склонился. — Доброе утро, Ваше Высочество, госпожа Пак. Тэхён повернулся ровно в тот миг, когда зал наполнился ещё двумя фигурами. Соран выглядела собранной и свежей. Сегодня на ней было пышное платье тёплого, глубокого оттенка; ткань ложилась тяжёлыми складками, подчёркивая осанку. На сей раз декольте украшало ожерелье — не вычурное, но явно дорогое, подобранное со вкусом. На голове — неброская диадема. Но взгляд Тэхёна за неё не зацепился. Лишь первые секунды. Рядом с Соран стоял наследник Чон. Сомнений не возникло. И в этот миг его дыхание сбилось. Среди всех омег, которых Тэхён встречал в жизни, этот отличался сразу всем — осанкой, молчаливым присутствием, тем, как держал плечи и голову… и внешностью. Длинные чёрные волосы были собраны частично, но всё же свободно спадали ниже плеч, подчёркивая линию шеи. И в этой тьме резко выделялась одна светлая прядь — почти белая, словно выгоревшая не солнцем, а самой судьбой. Лицо было спокойным, лишённым излишних эмоций, но взгляд — цепкий, даже пронзительный. Один глаз — тёмный, глубокий. Другой, со стороны светлой пряди — заметно светлее, холодный, почти прозрачный. Белая бровь, светлые ресницы на той же стороне усиливали это странное, тревожащее впечатление, будто перед ним стоял человек, в котором изначально было заложено отличие — не как изъян, а как знак. Чарующе. Видно, это наследственное. Одет он был в светлые одежды, богато украшенные золотой вышивкой. Плащ мягко спадал с плеч, пояс подчёркивал тонкую талию, ткань ловила утренний свет и возвращала его мягким сиянием. Всё в его облике говорило о высоком происхождении — без демонстрации, без желания доказать. Красота была не кричащей. Она была опасно цельной. У Тэхёна перехватило дыхание. Он застыл, понимая, что смотрит слишком долго — и не в силах отвести взгляд. Слова не находились. Ни одно. На короткое мгновение он ощутил себя неловким, неуместным, словно оказался не на приёме, а перед чем-то, к чему не был готов. Папа, разумеется, понял его замешательство. Почти незаметно — лёгким движением локтя под рёбра — подтолкнул вперёд, возвращая в действительность. Тэхён вздрогнул и тут же склонился в положенном поклоне. — Прошу прощения. Доброе утро, Ваше Высочество, госпожа Пак. Разогнувшись, он заметил встречный поклон двух омег — сдержанный, без лишней торжественности, но тепло приветствующий. Всё выглядело безупречно правильно. — Как спалось, принц Ким? — первым заговорил наследник Юнхвы. Голос его был мягким, почти ленивым, будто утро действительно располагало к праздным вопросам. Взгляд скользнул по Тэхёну спокойно, без пристальности — и именно это настораживало. — Полагаю, дорога и новое место могли лишить вас сна, — добавил он, чуть улыбнувшись уголком губ. — На чужой земле сон — гость редкий. Особенно если ночь предрасполагает к приключениям. Слова прозвучали легко. Почти между делом. Их можно было принять за обычную вежливость — и любой другой так бы и сделал. Но Тэхён понял. Улыбка наследника была едва заметной, но в ней читалось знание. Не разоблачение — намёк. Не обвинение — поддёвка, точная, как укол иглой. Омега не смотрел испытующе и не ждал ответа. Он просто дал понять: ночью гость был замечен. Стыд накрыл мгновенно — не страхом, а горячей волной осознания. Значит, колонна не спасла. Или… спасла ровно настолько, чтобы он сам в это поверил. Тэхён почувствовал, как предательски потеплели щёки, и с усилием удержал лицо спокойным. Ответить было нечего — да и не требовалось. Укол достиг цели. Чонгук уже отвёл взгляд, словно разговор окончен, оставив Тэхёна наедине с собственной совестью — и воспоминанием о ночи, которая, как оказалось, не прошла бесследно. Чуть позднее к ним присоединился Доншин. Он извинился за опоздание кратко и сдержанно, как человек, не привыкший оправдываться, но соблюдающий форму. Госпожа Пак лишь мягко улыбнулась и коротким движением ладони дала понять, что это не стоит внимания. За стол сели иначе, чем накануне. Тэхён с родителями расположились по одну сторону, напротив них — Соран с пасынком. Расстановка была простой, но в ней чувствовалась продуманность, будто даже такие мелочи здесь подчинялись негласному порядку. Завтрак начался спокойно. Разговоры потекли сами собой — о дороге, о климате, о различиях между Севером и Югом, о том, как по-разному здесь встречают утро. Это были безопасные темы, привычные для первых дней, когда главное ещё не произнесено, но уже присутствует между строк. И всё же Тэхён не мог отделаться от ощущения, что ночная сцена у озера не закончилась. Он ждал — пусть не слов, но взгляда, намёка, повторного укола совести. Однако Чонгук держался так, словно ничего не произошло. Он был спокоен, собран, легко включался в разговор, не избегал ни Доншина, ни Юнсо, сам задавал вопросы, слушал внимательно, не перебивая. Иногда его взгляд скользил и к Тэхёну — не задерживаясь, но будто ища подтверждения или молчаливого согласия, словно между ними уже существовало какое-то негласное понимание. И именно это выбивало из равновесия сильнее всего. Тэхён ловил себя на том, что боится сказать лишнее, — чувство, ему совершенно несвойственное. Он всегда держался уверенно. Умел говорить и молчать, умел подать себя и удержать внимание — порой даже слишком хорошо для альфы его лет при живом и здравствующем отце. В нём не было робости — ни в словах, ни в жестах. Но рядом с этим омегой он вдруг ощутил странную осторожность, словно любое невыверенное слово могло нарушить тонкое равновесие. Один лишь взгляд Чонгука будто смещал привычные опоры, не ломая их, но заставляя пересмотреть. Сам же наследник Юнхвы держался именно так, как и подобает принцу, — и в то же время иначе. В нём не было показной правильности, холодной отстранённости или подчеркнутой учтивости. Он соблюдал меру. Был сдержан, но не сух; вежлив, но не отдалён; открыт ровно настолько, чтобы располагать, не переходя границ. Он говорил спокойно и точно, слушал так, будто слова собеседника действительно имели значение, и никогда не стремился утвердить себя за счёт других. Это была та самая золотая середина, которой редко достигают намеренно. Тэхён наблюдал за ним украдкой, стараясь не задерживать взгляд дольше положенного, и с каждой минутой всё отчётливее чувствовал исходящую от Чонгука силу. Не громкую, не требующую подчинения и не демонстративную, а тихую и устойчивую — ту, что обычно принадлежит королям не по праву титула, а по праву присутствия. Пространство будто само подстраивалось под него, неосознанно признавая его центр. И Тэхён, привыкший видеть власть в приказах, решениях и стратегии, неожиданно понял: перед ним омега, чья сила не нуждается в доказательствах. Эта мысль пришла без резкости и без восторга, осев глубоко и спокойно, оставив после себя не тревогу, а уважительное, внимательное признание. Когда завтрак подошёл к концу, беседа за столом продлилась ещё совсем недолго — словно все присутствующие чувствовали, что дальше слова должны звучать уже в ином месте и в ином тоне. Вскоре к столу приблизились подданные короля и, склонившись, передали его распоряжение: гостей просят проследовать в кабинет Его Величества. Формулировка была вежливой, но не оставляла сомнений — это не приглашение, а указ. Они поднялись почти сразу. Впереди шла госпожа Пак, спокойная и собранная, за ней — Чонгук, держащийся ровно, без суеты. Доншин двинулся следом, чуть отстав, и Тэхён инстинктивно занял место рядом с отцом, как делал всегда в моменты, когда предстояло нечто важное. Юнсо шёл последним, оглядываясь по сторонам, словно стараясь запомнить каждую деталь. Путь к кабинету короля пролегал через более закрытую часть дворца. Здесь было тише, меньше света, меньше украшений. Коридоры становились уже, шаги — глуше, а воздух — плотнее. У дверей стояла усиленная стража: альфы в строгих доспехах, неподвижные, внимательные, с тем выражением лиц, какое бывает у людей, знающих, что за этими стенами решается судьба королевства. Двери распахнули без скрипа. Кабинет был просторным и лишённым показной роскоши. Тяжёлый письменный стол, стеллажи с картами и свитками, высокий потолок, под которым воздух будто застаивался. Окна были приоткрыты, но даже свежий утренний воздух не делал помещение легче. Здесь пахло лекарственными травами, старой бумагой и чем-то ещё — едва уловимым, но тревожным. Король Чон Хванмён сидел в кресле у стола. Массивном, с высокими подлокотниками, словно созданном для того, чтобы удерживать тело, которому трудно держать себя самому. Он был одет тщательно, как подобает правителю, но Тэхёну хватило одного взгляда, чтобы понять: всё это — усилие. Спина короля была выпрямлена не естественно, а напряжённо, будто каждая минута в таком положении требовала воли. Лицо осунулось, кожа казалась тонкой, почти прозрачной, а дыхание — неглубоким и неровным, хоть он и старался этого не показывать. Он выглядел человеком, которого сюда привели, а не тем, кто пришёл сам. И всё же взгляд его оставался ясным. Все присутствующие остановились и склонились в приветственном поклоне. Доншин — сдержанно и ровно, как подобает государю, склоняющемуся перед другим государем. Тэхён — чуть ниже, с почтением, но без уничижения. Юнсо — мягко и уважительно. Соран подошла ближе остальных, задержавшись рядом с креслом короля, словно готовая в любой момент поддержать. — Доброе пожаловать в королевство Юнсар. Благодарю, что нашли в себе силы прибыть на наши далёкие земли. Рад знакомству, — произнёс король. Голос был тихим, но твёрдым, и это усилие было слышно не меньше, чем его болезнь. — Прошу… располагайтесь. Тэхён, делая шаг вперёд, вдруг отчётливо понял: разговоры о плохом самочувствии короля не были преувеличением. Это была не слабость, которую можно скрыть, и не недуг, от которого оправляются. Это было истощение человека, который слишком долго держал на себе королевство — и больше не мог позволить себе лечь и ждать конца. Король сидел здесь не потому, что так было удобно. Он сидел здесь потому, что иначе было бы признанием поражения. — Времена нынче не располагают к долгим предисловиям, — заговорил Хванмён после короткой паузы. Голос его был ровным, но давался с усилием. — Я также не пожелал, чтобы при нашем разговоре присутствовали сановники, как того требует придворный порядок. Надеюсь, вы не сочтёте это нарушением порядка. — Это не проблема, — спокойно отозвался Доншин, занимая кресло напротив стола. Он держался прямо, без напряжения, как человек, привыкший говорить с равными. — Мы понимаем обстоятельства и благодарны за приглашение. Юнсо сел у окна, ближе к теплу солнечных лучей, падавших сквозь стекло. Он не знал, к чему приведёт этот разговор, и потому позволил себе хотя бы это — впитать в себя свет и тепло, словно запасаясь ими заранее. Принцы же не сели. Тэхён остался стоять позади отца — не как тень, а как тот, чья судьба обсуждается за этим столом и потому требует присутствия. Чонгук же встал у стены неподалёку, сохраняя прямую осанку, руки сложены на пояснице. В его позе не было напряжения — лишь спокойствие человека, который чувствует себя на своём месте рядом с отцом и не нуждается в подтверждении этого права. Тэхён невольно отметил это. Не показную и не демонстративную близость — тихую, почти незаметную в движениях и взглядах. Такую, какая редко бывает между королями и наследниками. Наследников рождают для трона, а не для тихой человеческой привязанности. Им не полагается вырастать в заботе, венчаться по сердцу и уходить от долга туда, куда глядят глаза. И всё же история, рассказанная госпожой Пак, лишь подтверждала очевидное: Чонгук был безусловно всегда любим, а потому сейчас чувствовал себя спокойно. — Моё здоровье больше не является тайной, — продолжил Хванмён. — И если я пригласил вас столь поспешно, то лишь потому, что Юнхва не может позволить себе неопределённости. Как я уже изложил в письме, люди Валмерии наблюдают за каждым нашим шагом. Моя смерть станет для них не поводом для траура, а сигналом к действию. Он на мгновение перевёл дыхание. Оно было крайне затруднительно из-за боли в лёгких. — Их земли бедны на ресурсы. Наши же шахты полны золота и камня, которые они не желают покупать или обменивать, а почва плодородна и климат мягок. Они хотят это забрать. Короля сотряс кашель. Тяжёлый, надсадный. Соран тут же подала ему стакан воды, и он принял его без слов, делая несколько глотков. Тэхён машинально перевёл взгляд на Чонгука — и тут же заметил, как тот прикрыл глаза. Всего на миг. Лицо осталось спокойным, но этого мгновения было достаточно, чтобы понять: наследник не позволяет себе показать, насколько ему тяжело наблюдать за тем, как отец медленно и болезненно угасает. — Прошу прощения, — произнёс Хванмён, поставив стакан на стол и глубоко вдохнув. Лёгкие протестовали, каждое слово давалось с трудом. — Не извиняйтесь, — ровно ответил Доншин. — Мы всё понимаем. Не торопитесь. Но король знал: торопиться — необходимость. — Нам известно и о положении Севера, — продолжил он. — Холод наступает. Ледники постепенно перекрывают пути отхода. Земли истощаются. — Всё верно, — коротко подтвердил Доншин. — Юнхва богата климатом, ресурсами и землями, на которых может найти приют ваш народ, пока не наладится ситуация на севере, — сказал Хванмён. — В то же время нам необходимы войска и северное железо для изготовления оружия. На случай, если нападение всё же последует. — Взаимное выживание, — произнёс Доншин, не вкладывая в слова ни пафоса, ни сомнения. Хванмён кивнул. — Именно так. Но, сами понимаете, нам нужен не временный договор с печатью. Нам нужна опора. Такая, что устоит и после моей смерти. Он поднял взгляд — усталый, но ясный. — Союз, который будет действовать десятилетиями. Который переживёт меня… и вас, если быть честными. Тэхён, слушая, вновь взглянул на Чонгука. Тот внимал каждому слову, не перебивая, не возражая, не пытаясь отвести разговор в сторону. Он понимал всё. И, что поразило Тэхёна сильнее всего, — за всё это время наследник ни разу не выказал протеста, даже зная, что речь идёт о браке с незнакомым, нелюбимым альфой. Он принимал её без протеста — не из покорности, а из понимания цены отказа. Тишина, возникшая следом, не была неловкой — скорее выжидающей. Доншин не ответил сразу. Он смотрел на Хванмёна внимательно, с тем спокойствием, за которым всегда скрывался расчёт. — Есть вещи, — наконец произнёс он ровно, — о которых я хотел бы поинтересоваться без присутствия наследников. Фраза была сказана без нажима, без намёка на сомнение в их праве слушать. Скорее — как признание того, что разговор входит в иную плоскость. Доншин не смотрел ни на сына, ни на Чонгука — он обращался исключительно к королю, подчёркивая серьёзность намерений. Хванмён коротко кивнул. Он понял сразу. Соран сделала шаг вперёд почти одновременно, словно это было заранее согласовано, хотя Тэхён был уверен — нет. — Вы правы, — сказала она мягко. — Есть темы, которые требуют тишины и времени, — она перевела взгляд на принцев, и в этом взгляде не было ни приказа, ни отчуждения — лишь спокойная просьба. — День сегодня ясный. Прогулка по дворцу пойдёт вам на пользу. А мы тем временем продолжим разговор. Чонгук медленно выпрямился от стены. Он посмотрел на отца — коротко, внимательно, будто удостоверяясь, что тот не против. Хванмён едва заметно кивнул в ответ. — Мы пригласим вас позже, — произнёс король негромко. — Когда подойдёт время. Тэхён на мгновение задержался, затем склонил голову в почтительном поклоне. Чонгук повторил жест следом — спокойно, без тени недовольства. — Как прикажете, — ответил Тэхён. — Разумеется, — добавил Чонгук ровно. Они вышли из кабинета вместе. Двери за их спинами закрылись тихо, почти беззвучно, но ощущение разговора, оставшегося по ту сторону, никуда не исчезло. Тэхён шёл рядом с Чонгуком и ясно понимал: всё, что сейчас будет сказано без них, уже определяет их будущее — вне зависимости от того, захотят они этого или нет.

Hai Lin — Zui Meng

Омега уверенно пошёл вперёд, сложив ладони в замок за поясницей, — так, словно путь был уже выбран, и Тэхёну оставалось лишь принять его. Не оглядываясь, не замедляя шага, он задал ритм сам, и Тэхён почти сразу поймал себя на том, что идёт следом молча, без приглашения, словно это было предусмотрено заранее. Лестница в конце коридора увела их выше — широкая, каменная, с мягко стёртыми ступенями, по которым веками поднимались те, кому было дозволено идти вверх. Свет падал сквозь высокие окна, дробился на мраморе, играл на резьбе балюстрад. Тэхён шёл на полшага позади и невольно отмечал, как уверенно Чонгук держится в пространстве дворца: не как гость и не как избалованный наследник, а как тот, кому это место принадлежит по праву. Небольшой коридор оказался почти пустым — лишь свет, гладкие стены и редкие ниши с каменными изваяниями. Воздух здесь был иным: чище, прохладнее, наполненный ожиданием открытого пространства. И когда Чонгук толкнул высокие двери, они вышли на террасу. Колоннада раскрылась перед ними, как сцена. Белый камень, вымытый солнцем, арки, за которыми простирался океан — спокойный, глубокий, уходящий к горизонту. Ветер свободно гулял между колонн, шевелил ткань плаща Тэхёна, касался волос, приносил с собой соль и свет. И почти сразу — запах. Гранат. Тэхён остановился на мгновение, даже не осознавая этого. Запах был густым, тёплым, сочным, будто где-то рядом только что разломили плод, и сок ещё не успел потемнеть на воздухе. Он повернул голову вправо — и увидел сад. Гранатовые деревья тянулись рядами, аккуратно, но без холодной выверенности. Ветви гнулись под тяжестью плодов — крупных, налившихся, тёмно-алых, словно впитавших в себя весь южный свет. Между ними пролегали узкие тропы, утоптанные, живые, а листья шептали под ветром так тихо, будто не желали нарушать покой этого места. Чонгук остановился у края террасы, позволяя Тэхёну рассмотреть сад, не произнеся ни слова. Он стоял спокойно, спиной к колоннам, лицом к деревьям, и в этом жесте не было демонстрации — лишь уверенность хозяина, который знает цену тому, что показывает. Тэхён сделал ещё шаг вперёд. Запах граната стал насыщеннее, почти ощутимым на языке, и где-то глубоко внутри отозвалось странное чувство — не тревога, не влечение, а тихое, почти благоговейное осознание того, что он оказался в месте, где история, власть и личное переплелись слишком тесно. — Полагаю, матушка уже рассказала Вам об этом месте, — негромко произнёс Чонгук, не оборачиваясь сразу. Тэхён машинально повернул голову, посмотрел на принца и лишь после короткой паузы кивнул. — Да. Она поведала об истории вашей семьи. Не полностью, полагаю, но главное — рассказала, — он на мгновение замялся, словно взвешивая уместность следующего вопроса, и всё же решился: — Прошу простить мою нескромность… Вы называете госпожу Пак матушкой? Чонгук ответил не сразу. Он чуть повернул голову, позволяя свету скользнуть по его лицу, и лишь затем заговорил — спокойно, без тени раздражения: — Я чту память о своей погибшей матери. Для меня она ею и останется. Но Соран вырастила меня. Она дала мне заботу, терпение и ту любовь, без которой наследник вырастает лишь тенью будущего короля. Я не могу звать её иначе. Для меня она такой же родитель, как и отец. В его голосе не было ни оправдания, ни защиты — только констатация факта. Слова легли ровно, уверенно, словно эта истина давно была принята и не требовала подтверждений. — Вы вправе задавать подобные вопросы, — продолжил он уже мягче. — Это естественно, если нам предстоит союз. Мы должны знать друг друга. А я, в свою очередь, вправе не отвечать, если сочту вопрос неуместным. Тэхён невольно улыбнулся и коротко кивнул, принимая этот порядок без возражений. Между ними вновь повисла пауза. Чонгук отвернулся к океану, устремив взгляд за колоннаду, туда, где свет ложился на воду, и, казалось, на мгновение выпал из разговора. Этот момент был тихим, цельным — и Тэхён не хотел его нарушать. Но не мог не сказать. — Я… — он прочистил горло, привлекая внимание омеги, и тут же ощутил на себе пристальный, внимательный взгляд разноцветных глаз. — Искренне прошу прощения за случившееся ночью. У меня не было скрытых намерений. Я был неосторожен… и, признаюсь, прослушал наставление Вашей матушки. Чонгук смотрел на него несколько мгновений, не перебивая. Его выражение оставалось спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась власть — не угрожающая, а осознающая собственные границы. — Я рад, что Вы нашли в себе силы извиниться, — наконец произнёс он. — Будь на Вашем месте иной человек, последствия были бы куда менее мягкими, — он сделал короткую паузу, словно позволяя словам осесть. — Но раз Вы не увидели ничего, кроме обнажённой спины… — уголок его губ едва заметно дрогнул, — …считайте, что на этот раз граница осталась непересечённой. Тэхёну показалось, что ситуация принца не злила — скорее даже забавляла его. — Если позволите… — после короткой паузы произнёс Тэхён. — Как Вы узнали, что той ночью у озера был именно я? Чонгук обернулся и улыбнулся той самой еле заметной улыбкой, которая говорила больше любых слов. Не насмешливой — скорее понимающей, почти снисходительной. — Во дворце все свои знают, что ночной поход к озеру может стоить зрения, — ответил он спокойно. — И столь же хорошо знаю я: если сон не идёт, помогает простая прогулка. Особенно по тем местам, которые ещё не были обследованы, — он ненадолго замолчал, словно вспоминая. — Мы часто выезжали с отцом в другие города, до того как болезнь приковала его к постели. Приходилось ночевать в чужих резиденциях. Там я и усвоил: если человек не спит, значит, он либо тревожится, либо ищет тишины. И почти всегда идёт туда, куда его ещё не водили. Тэхён невольно усмехнулся — коротко, беззвучно. — Тогда позвольте спросить ещё одно, — сказал он осторожно. — Есть ли причина, по которой Вы выбираете ночь? Чонгук не отвёл взгляда, но голос его стал тише. — В тяжёлый для омеги период, — произнёс он ровно, — ночное плавание помогает расслабиться. Вода снимает напряжение и ненадолго притупляет боль от спазмов. Слова были сказаны без лишних пояснений. Без попытки вызвать сочувствие. Просто — как факт. Тэхён всё понял сразу. И потому не стал больше задавать смущающих вопросов. Впрочем, вряд ли принца они смущали — судя по тому, как уверенно и ровно тот отвечал, не запинаясь ни на мгновение. Он сделал шаг в сторону, позволяя себе оглядеть сад ещё раз, и лишь после этого задал вопрос: — Как Вы чувствуете себя сейчас? Чонгук не удивился. Он перевёл взгляд с деревьев на Тэхёна и на мгновение задумался — не потому, что вопрос был сложным, а потому, что не всякому стоило отвечать откровенно. — Всё в порядке, — сказал он наконец. — Сегодня — особенно, — и, словно закрывая эту тему прежде, чем она станет глубже, добавил: — Расскажите мне о северных традициях, принц Ким. Тэхён чуть приподнял брови. Просьба была неожиданной, но не праздной. — О каких именно? — уточнил он. — У нас их немало. — О тех, что касаются семьи, — ответил Чонгук спокойно. — И власти. На Юге эти вещи тесно переплетены, но я подозреваю, что на Севере иначе. Тэхён медленно кивнул, подбирая слова. — На Севере семья — это прежде всего долг, — начал он. — Не холодный, как принято думать, но строгий. Нас с детства учат: ты принадлежишь не только себе. Каждое твоё решение — часть большего, — он на мгновение замолчал, словно вспоминая. — Наследников воспитывают рано. Не балуют, но и не ломают. Считается, что если будущий правитель не умеет держать себя в руках, он не удержит и людей. Чонгук слушал внимательно, не перебивая. Его взгляд был сосредоточенным, почти цепким. — А браки? Они у вас всегда по расчёту? — Почти всегда, — ответил Тэхён без утайки. — На Севере считают, что союз прежде всего должен быть полезен королевству. Это если касается королевской знати. Любовь… если приходит — её принимают как редкий дар, но не ждут. У нас не учат надеяться на неё. Чонгук чуть прищурился, но в этом не было насмешки. — На Юге чуть иначе, — кивнув на слова альфы, сказал он спокойно. — Браки у нас тоже заключают ради выгоды, союзов, безопасности. Мы ничуть не романтичнее в этом смысле, — он сделал несколько шагов вдоль колоннады, словно подбирая слова. — Но меня растили с мыслью, что даже если брак начался с расчёта, между супругами всё равно должна зародиться любовь. Со временем. Не обязательно бурная, не обязательно сразу… но живая. Он остановился и посмотрел на Тэхёна прямо. — Считается, что без неё союз долго не продержится. А королевство не может позволить себе трещину там, где должна быть опора. Тэхён молча кивнул. Это было не противопоставление Севера и Юга — скорее разница в подходе. У них учили выживать. Здесь — удерживать. — Значит, вас учили не только править, — сказал он после короткой паузы, — но и чувствовать. — Меня учили не отворачиваться от этого, — поправил Чонгук. — Это разные вещи. Между ними вновь воцарилась тишина — уже не напряжённая, а вдумчивая. Запах граната, густой и тёплый, наполнял воздух, и Тэхён вдруг ясно понял: этот омега не ждёт любви как сказки. Он считает её частью ответственности — такой же обязательной, как корона. Посмотрев на северного принца и немного задержав на нём взгляд, Чонгук вдруг спросил: — А вас учили надеяться хоть на что-то? Вопрос прозвучал спокойно. Без нажима. Но именно поэтому он ударил точнее, чем любой прямой упрёк. Тэхён не ответил сразу. Он отвёл взгляд — не от принца, а в сторону сада, где тяжёлые плоды тянули ветви вниз, будто и сами знали цену ожиданию. Где-то между колоннами прошёлся ветер, и листья тихо зашелестели, будто подсказывая: здесь не ждут быстрых ответов. — Нет, — сказал он наконец. — Нас учили готовиться, — он сделал короткую паузу, словно проверяя, достаточно ли честно это прозвучало. — Готовиться к тому, что придётся принять. К тому, что может не понравиться. К тому, что выбора может не быть вовсе. Надежда… — уголок его губ дрогнул, — …считается излишней роскошью. Слишком часто она мешает действовать. Чонгук слушал молча. Не перебивал. И в этом молчании не было осуждения — лишь внимание. — И Вы с этим согласны? — спросил он тихо. Тэхён повернулся к нему. Теперь — прямо. — Я с этим вырос, — ответил он. — Это не одно и то же. Чонгук медленно кивнул, принимая ответ без попытки его оспорить. — Тогда, — сказал он спустя мгновение, — нам, возможно, придётся научиться чему-то друг у друга. Он произнёс это просто, без пафоса, но Тэхён отчего-то ощутил, как эти слова осели глубже, чем предыдущие. Не как обещание — как факт. Между ними вновь повисла тишина. Но теперь она была иной: не осторожной, не выжидающей, а наполненной чем-то новым — тем, чему ещё только предстояло найти имя. И где-то в этом запахе граната, в солнечном камне под ладонями и в спокойном голосе омеги Тэхён впервые подумал, что, возможно, надежда — не враг долга. Просто её тоже нужно уметь держать в руках.

* * *

Когда ближе к полудню отец велел позвать его для личного разговора, Тэхён почти сразу почувствовал неладное. Тет-а-тет, без папы, означало лишь одно: речь пойдёт о чём-то слишком серьёзном, чтобы быть разделённым с кем-либо ещё. От подобных разговоров у него всегда перехватывало дыхание — не от страха, но от ожидания удара, к которому невозможно подготовиться. Подойдя к высоким, массивным дверям, он постучал трижды, как того требовал порядок, и в тот же миг ощутил, как в груди неприятно сжалось. Предчувствие не было пустым. Совсем недавно родители оставались наедине с королём Юнхвы, уточняя детали союза — те самые, которые могли оказаться для отца решающими. Тэхён знал Доншина достаточно хорошо: даже при всей срочности и очевидной необходимости этого договора, даже понимая, что на кону стоит выживание народа, гордость не позволила бы ему согласиться, если условия хоть в чём-то унижали Север. — Войдите! — прозвучало изнутри. Голос был громким, почти резким. Тэхён толкнул дверь и сразу ощутил на лице порыв свежего воздуха, насыщенного солью. Окно было распахнуто настежь. Это осознание пришло раньше, чем он успел сделать шаг — и стало первым тревожным знаком. У отца была привычка, не поддающаяся ни доводам, ни погоде. Вне зависимости от холода, ветра или дождя, Доншин открывал окно лишь в одном случае — когда ему требовался воздух, чтобы удержать себя в руках. Он делал это только тогда, когда услышанное было неприятным. Или опасным. Знали об этом, несомненно, все. Тэхён вошёл в покои и сразу же увидел его. Доншин стоял у окна, спиной ко входу. Плечи напряжены, руки скрещены на груди, фигура неподвижна, словно высеченная из камня. Вся его поза говорила без слов. Тэхён молча поклонился в приветствии — так, как было принято, даже несмотря на то, что они виделись совсем недавно. Затем выпрямился и встал посреди комнаты, сцепив руки за спиной, принимая ту же выученную стойку ожидания, которую знал с детства. — Я начну с малого, — голос Доншина был не мягким — твёрдым, сухим, словно высеченным из камня. Он по-прежнему стоял спиной к сыну и даже не счёл нужным обернуться. — По обычаям Юнсар, с момента заключения договора, если правитель королевства находится при смерти, супруг наследника не имеет права покидать эти земли до рождения первенца, — он сделал короткую паузу — не для сына, а для себя. — Это означает, — продолжил он тем же ровным тоном, — что путь на Север для тебя будет закрыт на неопределённый срок. О беременности наследника говорить рано, но в первые годы его правления это вряд ли произойдёт. Следовательно, ожидание может затянуться. Только теперь Доншин повернулся. Его лицо было бледным, заострённым, и эта бледность не имела ничего общего с усталостью дороги. Это был цвет человека, который не мог принять тяжёлое решение и смириться с ним. — И если с этим условием, — продолжил он, глядя прямо на сына, — согласишься ты… или даже если соглашусь я, — его голос стал ниже, — …то со следующим я не согласен. Тэхён не шелохнулся. Ни один мускул на лице не выдал того, что внутри всё всколыхнулось разом — резко, почти болезненно. Не столько от самих слов, сколько от выражения отцовского лица. Так Доншин смотрел лишь в редкие моменты — когда понимал, что выбор есть, но каждый из них плох. Поэтому пока молчал, ожидая финальных слов. — Стало известно, — продолжил Доншин тем же сухим, лишённым эмоций тоном, — что наследник Юнхвы был мечен другим альфой несколько лет назад. Это было для Тэхёна неожиданно. Но он сохранил нейтральность на лице. Слушал так же внимательно, не перебивая, не задавая вопросов. В такие моменты любое слово могло быть воспринято как поспешность. — Полагаю, ты понимаешь, — добавил он после короткой паузы, — что речь идёт не только о следе на коже. Об этом знают люди. Не только в узком кругу, а те, кому не следовало бы знать такие вещи. И как тебе известно, — Доншин наконец сделал шаг вперёд, — наши устои не допускают брака с уже меченым омегой или альфой. Это не вопрос личных предпочтений. Это вопрос традиций, на которых держится Север. Если народ узнает, что мы сознательно нарушили правила, установленные предками, — голос его стал жёстче, — последуют не просто пересуды. Начнутся волнения. Протесты. Отказ подчиняться. И в нынешнем положении мы не можем позволить себе даже малейшую трещину внутри королевства. Если скрыть его связь с другим альфой ещё возможно, то полученную метку — нет. В комнате стало ощутимо холоднее, несмотря на небольшой ветер, что вовсе не был морозным, и солнечный свет. Тэхён стоял всё так же ровно, сцепив руки за спиной. Лицо оставалось спокойным, выученным. Но внутри медленно, почти болезненно, складывалась картина, в которой союз, ещё утром казавшийся неизбежным, теперь обретал слишком много острых углов. Теперь он ясно понимал, почему отец выглядел именно так — и почему этот разговор был назначен без папы. Юнсо склонен был видеть прежде человека, а уже затем — устой. Он искал бы пути, убеждал, говорил о том, что всё поправимо, что это, пусть и не пустяк, но всё же не повод рушить союз, который ещё даже не был скреплён печатью. Но Доншин смотрел шире. Тэхён понимал: дело было не в категоричности отца и не в личной неприязни к тем, кто вступает в брак уже помеченным. Это было банальное — и потому самое тяжёлое — беспокойство за свой народ. Когда-нибудь и ему самому придётся принимать подобные решения. Те, в которых нет правильного выбора, а есть лишь меньшее зло. Он знал и другое: народ Севера в любом случае узнает, что супруг наследника — давно не мальчишка. Это было неизбежно. Стоило только холодам сомкнуться настолько, что жизнь в Ханри станет невозможной, и первые семьи двинутся на Юг, — слухи поползут мгновенно. А за слухами придут вопросы. Затем — сомнения. И уже после — протесты. Так что страх отца был понятен. И, увы, оправдан. Теперь становилось ясно и другое: почему в свои двадцать два года наследник Чон всё ещё не был связан узами брака. Это не было тайной. Но какой ты будущий король, если не имеешь собственного мнения. — Могу ли я высказаться? — произнёс Тэхён спокойно. — Имеешь право, — Доншин коротко кивнул, словно и не сомневался, что этот вопрос прозвучит. Он знал сына достаточно хорошо. Рассуждать Тэхён умел. И делал это слишком уверенно для своего возраста. — Я понимаю твои опасения, — продолжил Тэхён. — И понимаю, почему для Севера это может стать проблемой. Меченый омега в первом браке — при наших традициях и устоях — действительно повод для тревоги, — он сделал паузу, осторожно подбирая слова. Доншин не перебивал, и за это Тэхён был благодарен. — Но я думаю, что наш народ не столь слеп и не столь неразумен, как мы порой предполагаем. Многое зависит от обстоятельств, при которых наследник был мечен. Прежде чем принимать окончательное решение, я прошу позволить мне узнать некоторые подробности. Не для того, чтобы оправдать. А для того, чтобы понять. Всё можно исправить, если знать, с чем именно мы имеем дело. Доншин ответил не сразу. Он смотрел на сына долго, внимательно, будто взвешивая не только сказанное, но и то, кем Тэхён становится прямо сейчас. В этом взгляде не было гнева — лишь тяжёлая, взрослая оценка. Наконец он кивнул. — Действуй. Больше ничего сказано не было. Тэхён склонился в почтительном поклоне и покинул покои отца. Когда двери закрылись за его спиной, он наконец позволил себе выдохнуть — длинно, протяжно, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Ситуация была непростой, и он не пытался себя в этом обманывать. Отец слишком глубоко чтил традиции, установленные веками. На Севере устав соблюдался строго, без оглядки на лица и титулы. Нарушения наказывались одинаково — будь ты простой дворянин, советник или даже принц. И в этом была сила Ханри… и его уязвимость. Тэхён понимал: узнать о случившемся, не спросив напрямую самого наследника Юнхвы, будет непросто. А задать такой вопрос в лоб — некультурно и неуместно. Даже если он объяснит северные традиции, Чонгук вряд ли сразу поймёт, что дело не в осуждении, а в попытке сохранить и союз, и честь обоих королевств. Над этим ему предстояло подумать. И чем дольше он шёл по коридору дворца, тем отчётливее понимал: впереди его ждёт разговор, который потребует не только ума, но и тонкости — той самой, которой не учат ни в одном уставе.

* * *

Green Forge Tavern — Gabriel Lefkowitz

На землях, где королевскую знать Севера знали разве что по слухам да кривым пересказам, Тэхён с Хванджином нередко выбирались в город — просто ради пары кружек пива в какой-нибудь шумной таверне. Иногда им отчаянно хотелось почувствовать себя самыми обычными парнями, без титулов и выученных поклонов. Тэхёну, бывало, приедала роль Его Высочества, произносимая с придыханием, а Хванджину, как неизменному соратнику наследника, — вечная тень за чужой спиной. Свобода, пусть и на пару часов, казалась роскошью. Сегодня у Тэхёна не было ни малейшего желания выходить в город — и это было вполне объяснимо, учитывая последние разговоры и тяжесть мыслей, не дававших покоя. Однако у Хванджина, как водится, уже имелся план, а отказываться от него считалось дурным тоном. Тэхён понимал: его друг тоже уставал. Быть рядом постоянно, держать спину прямо и язык за зубами — это изматывало не меньше, чем корона. И всё же, когда они прибыли в город и смешались с толпой, одетые в простую гражданскую одежду и с потрёпанными причёсками, Тэхён неожиданно поймал себя на том, что Хванджин был прав. На нём был дорожный жакет без гербов и вышивки, простая рубаха с расстёгнутым воротом, плотные штаны и высокие сапоги, уже видавшие пыль дорог. Никакого золота, никакого знака власти — лишь удобство и неприметность. В таком виде его взгляд не ловили стражники, а прохожие скользили мимо, не задерживаясь. Воздух города был насыщен ароматами жареного мяса, дыма и кислого пива, шум разговоров накатывал волнами, и Тэхён вдруг понял: это действительно была хорошая идея. Не решение проблем — но короткая передышка перед тем, как снова надеть лицо наследника. В разговорах с госпожой Пак Тэхён запомнил одну таверну неподалёку от пристани — с забавным и подозрительно честным названием «Без чести и счёта». Хозяин, по её словам, особенно гордился своим элем, рецепт которого якобы изобрёл в состоянии глубокого подшофе, а потому считал напиток не просто удачным, а почти гениальным. Однозначно стоило оценить это творение, рождённое на пьяный глаз и, судя по слухам, на твёрдую руку. Когда они подошли ближе, в нос тут же ударил густой, насыщенный запах пряностей, пшеничного пива и крепкого перегара — без него, как выяснилось, не обходилось ни одно уважающее себя заведение. На Севере горожане тоже любили выпить, но там чаще тянулись к крепким напиткам, чтобы согреться, и после таких попоек тяжёлые, резкие ароматы подолгу бродили возле таверн, словно не желая отпускать стены. Но здесь же запах был иным — тёплым, пряным, с лёгкой сладостью солода. Сама таверна выглядела приземисто и надёжно, будто вросла в каменную мостовую. Тёмные деревянные балки, потемневшие от времени и морского воздуха, подпирали широкий навес. Над входом покачивалась вывеска — грубая, но старательно вырезанная: кружка без донышка и криво выведенные буквы названия, уже местами стёртые временем. Окна были низкими, с мутноватым стеклом, изнутри сочился тёплый свет, и за ним угадывались тени движущихся фигур. Хванджин первым толкнул тяжёлую дверь, и та отозвалась глухим, ленивым скрипом. Внутри их встретил шум — гул голосов, смех, звон кружек о столешницы. Воздух был плотным от тепла, дыма и алкоголя, а пол под ногами чуть пружинил, отполированный тысячами шагов. Тэхён на мгновение задержался у порога, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, и лишь затем шагнул внутрь, окончательно оставляя за спиной улицу, титулы и холодные мысли. — Как будто бы неплохо, — скорее самому себе кивнул Хванджин и уверенно двинулся к барной стойке, лавируя между столами. Тэхён же на мгновение задержался, позволяя взгляду скользнуть по залу. В целом, атмосфера мало чем отличалась от той, что царила в любой таверне Скаэльда: слегка подвыпившие и уже откровенно пьяные посетители, громкие разговоры ни о чём и обо всём сразу, шутки, местами грубоватые, местами до смешного нелепые. За стойкой бармен, говоривший со всеми на «ты», ловко разливал напитки, не теряя нити беседы сразу с несколькими гостями. Стены были увешаны разномастными атрибутами — старыми веслами, потрёпанными сетями, ржавыми крюками, чьё назначение никогда не было известно. Но здесь, в отличие от северных городов, было заметно теплее, и это тепло — живое, человеческое, — делало уют почти осязаемым. Он словно впитывался в кожу, смягчая напряжение. Тэхёну вдруг стало интересно, часто ли в таких местах вспыхивают перепалки или даже драки. Вряд ли не обходится без этого, когда градус в крови растёт быстрее, чем уровень благоразумия. Ему было семнадцать, когда он впервые стал свидетелем стычки между двумя альфами — тогда всё произошло на улице, за стенами таверны, мимо которой он шёл, но их довольно быстро разняли. Зрелище вышло неприятным, на самом деле. Оклик Хванджина вырвал его из размышлений почти мгновенно. Тэхён тряхнул головой и направился к другу. Тот уже успел занять удачные места прямо за стойкой — свободных оставалось не так много. День был будний, солнце ещё стояло высоко, но для портового города, видно, это мало что значило — здесь пили, когда корабль пришёл, а не когда наступал вечер. Тэхён сел рядом, позволив шуму зала окончательно поглотить его мысли. — Доброго полудня, господа, чего желаете? — низкий бас старого бармена раздался над ухом, словно раскат грома. Классика. — Две кружки вашего фирменного эля, — с дружелюбной, почти весёлой лёгкостью отозвался Хванджин, уже предвкушая хороший вечер. Тэхён едва заметно повёл уголком губ. Хванджин был старше его на добрый десяток лет, но в нём удивительным образом не угасали ни озорство, ни живое любопытство, ни та самая подростковая непосредственность, которую время обычно вымывает без следа. При дворе он оставался безупречным: собранным, рассудительным, надёжным — таким, каким и должен быть соратник наследника. Но стоило им оказаться вне королевских залов, без внимательных взглядов и шёпота слуг, как этот образ рассыпался. На его месте появлялся самый обычный человек — верный товарищ, не боящийся звучать глупо, смеяться громче, чем следует, и заводить разговоры, достойные скорее юности, чем придворных хроник. Шутки — порой откровенно нелепые, порой неожиданно меткие, — игривый тон, лёгкость в движениях. Рядом с таким Хванджином Тэхёну было проще дышать. И, возможно, именно поэтому он позволял себе эти редкие вылазки — не ради пива, а ради этого ощущения нормальности, которого так не хватало за стенами дворца. Управившийся за считанные секунды бармен поставил перед ними две тяжёлые керамические кружки. От стенок тянуло прохладой, и на глине тут же выступили тёмные капли влаги. Он задержал на них внимательный, оценивающий взгляд — не наглый, но цепкий, из тех, что видят больше, чем кажется. — Не видал вас ранее. Приезжие? — Проездом, — кратко ответил Тэхён, пока Хванджин уже припал губами к напитку. — Услышали про ваш эль, решили попробовать. — Честно признаться… — старик прищурился, будто примеряя их к какой-то внутренней мерке. — На простых приезжих не похожи вы, — он выдержал паузу, затем лицо его смягчилось, и в бороде мелькнула улыбка. — Да не моё это дело. Главное — не разбойничайте. А то принц с вас три шкуры спустит. Он шутить не любит. Тэхён с Хванджином переглянулись — быстро, напряжённо, не успев обменяться ни словом. И именно в этот момент рядом с Хванджином раздался весёлый, чуть хриплый голос: — Не пугай молодняк, старый. Они обернулись одновременно. К барной стойке подсели двое мужчин — старше их, но заметно моложе бармена. Оба походили на капитанов так, что сомнений не оставалось. Потёртые дорожные плащи, небрежно перекинутые через плечи, широкие пояса с ножнами, загорелая кожа, изрезанная мелкими морщинами, словно картами давно пройденных маршрутов. Один — коренастый, с короткой тёмной бородой и серьгой в ухе; второй — худощавый, с узким лицом и холодными глазами цвета штормовой воды. От них тянуло солью, ветром и долгими ночами в море. На новых гостей они внимания почти не обратили, продолжив разговор с барменом. Тэхён сделал вид, что пьёт, но слух обострился — разговор неожиданно быстро коснулся наследника. — Слыхали, замуж наш змеиный принц собрался. Интересно, кто рискнул. Слухи со дворца быстро поползли. Бармен бросил короткий, подозрительный взгляд на Тэхёна. Тот спокойно поднёс кружку к губам, отпивая эль, и сделал вид, будто разговор его нисколько не занимает. — И кто ж этот смельчак? — усмехнулся второй капитан. — Поди, простого дворянина нашли. Иначе в толк не возьму, как с наследником может обвенчаться королевская знать. Хванджин не удержался: — Позвольте полюбопытствовать, чем же вам наследный принц так не угодил? К нему повернулся тот, что сидел ближе — медленно, с холодным, внимательным взглядом. Он оглядел Хванджина с ног до головы и низко спросил: — Как зовут? — А меня не зовут, — не растерялся тот. — Я сам прихожу. Он произнёс это легко, с той самой непринуждённой дерзостью, которая делала его «своим» почти в любой компании. Чтобы не выделяться, нужно было звучать уверенно. А остроумие любой народ ценил не меньше крепкого пива. Тэхён же застыл, не зная, как капитан отреагирует. Мужчина выглядел серьёзным, и взгляд у него был такой, будто мог резать не хуже ножа. На миг показалось, что именно Хванджин станет тем, на ком проверят его остроту. Но после долгой паузы — в которой, казалось, замолчала не только эта троица, но и вся таверна — капитан вдруг громко расхохотался, хлопнув ладонью по столу. За ним рассмеялся и его товарищ. — Бэй, налей нам пива, — бросил он бармену. — Кажется, с новыми гостями у нас будет долгий и интересный разговор, — он поднялся со стула и кивнул в сторону дальнего стола. — Пройдёмте, господа. Хванджин криво усмехнулся, явно довольный собой, подхватил кружку и соскользнул со стула. Тэхён последовал за ним, на секунду задержав и шепнув на ухо: — Это было смело. — Только влившись в толпу, можно узнать что-то стоящее, — так же тихо отозвался Хванджин. — А тебе тем более полезно понимать, с кем венчаться предстоит, — и тут же добавил, зная, что сможет на это сказать его принц: — Пусть даже это всего лишь слухи. Они направились следом за капитанами, неся свои напитки. Тем временем бармен — как выяснилось, по имени Бэй — сам принёс тем пиво, с таким видом, будто обслуживал завсегдатаев, а не случайных гостей. Очевидно, эти двое пользовались здесь весом. Они уселись за столик у окна. Сквозь мутное стекло пробивался рассеянный дневной свет, отражаясь в кружках и играя на поверхности эля. За спиной шумела таверна — смех, звон посуды, громкие голоса, — но здесь, за столом, разговор словно постепенно обретал вес и плотность. Тэхён занял место напротив. — Меня можете звать Дон, — заговорил бородатый капитан, откинувшись на спинку лавки. — Этого тихушника Якорь зовут. — Хён, — представился Тэхён, намеренно не называя полного имени. Хванджин даже не посмотрел на него — понял сразу, без слов. — Хван, — кивнул он следом и криво усмехнулся. — Якорь — потому что надёжный? — Нет, — Дон едва не хрюкнул, махнув рукой в сторону товарища. — Потому что где упадёт, там и лежит. Особенно после третьей кружки. И оба капитана расхохотались — громко, без стеснения, так, как смеются люди, привыкшие к ветру, соли и жизни без излишних церемоний. Хванджин рассмеялся вместе с ними, легко и заразительно. Тэхён позволил себе лишь короткую улыбку — сдержанную, почти привычную. С юмором он и правда редко был на «ты», и дело было не столько в характере, сколько в титуле, который слишком рано приучил его к осторожности. Хванджин же, напротив, с людьми сходился проще — словно умел сбрасывать с себя любые роли, стоило оказаться вне дворцовых стен. — С бухты-барахты рассказывать ничего не стану, — сказал Дон, отпив пиво и тыльной стороной ладони смахнув пену с усов. — Кем будете? Откуда прибыли? На такие вопросы всегда отвечал Тэхён. У них была заученная история — короткая, ровная, без лишних деталей. Хванджин иногда сбивался, отвечал слишком живо, и тогда разговор мог свернуть не туда. — Мы с братом шли с караваном от Нордхольма, — спокойно произнёс Тэхён. — Сопровождали груз. Контракт закрыли — теперь гуляем. — Братья по крови? — уточнил Якорь, подав голос, низкий и сухой, словно скрип канатов. — По ней самой. — Слабовато похожи, — заметил он, прищурившись. — Это до третьей кружки пива, — рассмеялся Хванджин. — На самом деле отцы разные. — У вас не запрещено венчаться дважды? — Дон чуть наклонил голову, явно проверяя ответ на вкус. — Альфы в нашем королевстве нередко уходят на войну, — ответил Тэхён без паузы. — Омеги после их смерти не могут оставаться одни с детьми. Потому запретов нет. Второй брак — не позор. Он не врал. Таков был устав Севера, и сейчас это знание неожиданно оказалось полезным. Капитаны разом хмыкнули, явно не ожидая столь уверенного и продуманного ответа. — У нас традиции иные, — протянул Дон. — После священного обряда никто не осмеливается венчаться вновь. Не принято. — А как же случай с королевской семьёй? — осторожно поинтересовался Хванджин, будто между прочим. — А против знати кто осмелится пойти? — Дон выгнул бровь. — Хотя не скажу, что в той ситуации второй брак короля — вопиющее безобразие. Раз уж вы наслышаны, значит, понимаете, о чём речь, — он сделал глоток и чуть подался вперёд. — Но полагаю, как только на трон сядет змеиный принц, многое изменится. Устав перепишут. Тэхён слушал внимательно. Дон говорил складно, с неожиданной глубиной, не свойственной большинству капитанов, выросших среди криков матросов и солёной брани. В этом человеке чувствовался не только опыт моря, но и привычка думать — и это настораживало. Вряд ли простым капитаном-зазнайкой являлся. Он чуть повернул кружку в ладонях, наблюдая, как по глине стекают последние капли влаги, и, подняв взгляд, спокойно спросил: — Змеиным его величают как раз из-за этого случая? — Да уж если бы… — хмыкнул Дон, прищурившись. — Совсем, поди, ничего не знаете? — Гостей всегда интересуют слухи, — Тэхён старался думать как приезжий, — но не все горожане готовы подавать их горячими. Он и сам не представлял, чем обернётся этот разговор. Нутро подсказывало остановиться, сделать вид, что услышанного достаточно. Но это было не праздное любопытство. Это была необходимость — понять, с кем ему предстоит связать судьбу, прежде чем будет принято решение, от которого уже не отвернуться. — И почему же вы считаете, что наследник не может обвенчаться с королевской знатью? — не удержался Хванджин, хотя прекрасно понимал, что слишком много вопросов о принце могут вызвать подозрение. Он понял это и во второй раз — когда колено Тэхёна намеренно задело его под столом, призывая придержать коней. Однако ни Дон, ни Якорь этого не заметили. — А кто ж меченого до свадьбы омегу, пусть даже наследника, в мужья возьмёт? С меткой-то чужой? — спокойно бросил последний. Когда отец говорил, что об этом знают не только внутри дворцовых стен, Тэхён и представить не мог, насколько далеко разошёлся этот шёпот. Даже до людей моря дошло. Хванджину он об этом не рассказывал — и, заметив ошалевший взгляд друга, молча надеялся, что тот сумеет сохранить лицо. К счастью, Хванджин дураком не был. — Видать, и этого вы не знали, — Дон медленно кивнул. — Тогда выходит, всё, что вам известно, — лишь капля в море. Он вздохнул, собираясь продолжить, а Тэхён внезапно почувствовал острое желание уйти. Сейчас. Немедленно. Но было поздно. Поймать подозрения капитана — значило навлечь неприятности, куда серьёзнее недосказанности. Никто не посмотрит на то, что он сам принц, пусть и с другого королевства. — Тянуть не стану. Дело было несколько лет назад. Подросший братец наследника понял, что трон ему не светит. Король любил своего сына-омегу так же, как когда-то любил погибшую жену. И тогда тот решил: от наследника необходимо избавиться. И без Авроры он вырос хитрым и опасным — таким же, как его матушка, — голос Дона стал холоднее. — Но до поры никто этого не видел. Кай выманил наследника в леса. Глубоко. Там, в холодной небольшой лачуге под землёй, держал его несколько дней — почти без еды и воды. Но омега оказался не из хрупких. Сбежать сумел, жаль только — недалеко. Кай нашёл его по следам, да не один был — с опытными лесными егерями. Те из луков его обстреливать начали, попали в ногу, лишив наследника возможности бежать, а потом… — он ненадолго замолчал. — Потом Кай лично бросил его в кишащую ядовитыми змеями глубокую яму. — Как он выжил?.. — тихо сорвалось у Хванджина. — Вот в том-то и странность, — Дон пожал плечами, постучав ногтями по кружке. Тэхён невольно отметил ухоженные руки. Не такими бывают руки у людей, проводящих жизнь за канатами и якорями. И ещё — взгляд. Дон смотрел на него слишком внимательно, словно взвешивая каждую реакцию. — Через несколько дней наследника таки увидели, — продолжил он. — Хромавший, оборванный, с пустым взглядом. Вышел из леса, будто призрак. Ни единого укуса. А ведь у нас в лесах змей — тьма, и яд у них такой, что короли и наследники в прошлом умирали от него за считанные секунды. — Тогда и пошли слухи, — вступил Якорь. — Кто колдуном звал, кто — змеиным принцем. Ни одна змея его не тронула. Ни тогда, ни прежде. Будто не чувствуют его вовсе. — Наследника долго после пропажи найти не могли, — ответил Дон. — Ни один поисковый отряд, собранный из простого люда, не справился. Но когда он вернулся во дворец, король решил, что видит призрака. А Кай бежал, понимая, что казнят. Однако его нашли. — А дальше — самое интересное, — глухо добавил Якорь, и мрачный настрой его голоса никак не вязался с самим выражением. — Всех виновных держали без еды столько, сколько наследник провёл в лесах, — продолжил Дон. — За это время он восстанавливал силы, однако… от прежнего принца, со способным любить сердцем, ничего не осталось. Он очерствел. Хранил в себе обиду и злобу, которые в итоге смог выплеснуть. Егерей казнили. Одного — колесованием. Другого — натёртой солью под солнцем. А Кая… наследник казнил сам. Король дал ему это право. — Как? — выдохнул Тэхён. — Он замуровал его живьём, запустив оголодавших крыс. Тэхён не сразу понял, что перестал дышать. На Севере преступников не казнили так. Их запирали в темницах, оставляли в одиночестве, подавая раз в день кусок хлеба, и они умирали сами — медленно, без чужих рук. Считалось, что тот, кто осознанно прикасается к смерти, берёт на душу грех, равный преступлению. Здесь же всё было иначе. Не просто наказание — изуверство, намеренное и хладнокровное, переходящее ту грань, за которой закон перестаёт быть законом и становится местью. — Это… не слишком ли жестоко? — спросил он вслух, хотя изначально хотел промолчать. Он понимал: везде свои традиции. Но даже для них это было слишком. Дон посмотрел на него не мигая. И ответил уже не как голос народа — а как человек: — За то, что они сделали, и этого мало.

* * *

Isis — The Lament of the Nile

В свои покои Тэхён направлялся, погружённый в мысли настолько глубоко, что почти не замечал дороги. Каменные коридоры дворца тянулись перед ним уже привычной чередой арок и теней, шаги гулко отдавались под сводами, но всё это проходило мимо — словно он шёл не здесь, а где-то внутри себя. В таверне они задержались ещё на две кружки эля, прежде чем уйти, однако разговоры постепенно свернули в сторону обыденного, не касающегося ни королевской знати, ни наследника. Дон, к счастью, больше не возвращался к этой теме, да и они с Хванджином, всё ещё ошарашенные услышанным, больше не задавали вопросов. Но тишина не принесла облегчения. Напротив — слова капитанов осели где-то глубоко, не желая отпускать. Тэхён совершенно не знал, как реагировать на услышанное этим днём. История, рассказанная в полумраке таверны, слишком стройной и слишком подробной, чтобы быть простой выдумкой. И в то же время она никак не вязалась с тем образом, который сложился у него после встречи с Чонгуком. Он вспоминал его спокойствие — не холодное, не надменное, а выверенное, словно воспитанное годами самообладания. Вспоминал уверенность в движениях, мягкую сдержанность речи, отсутствие суетливости или скрытой агрессии. Чонгук смотрел прямо, говорил ровно, держал границы так, будто они были не защитой, а частью его сути. В нём не чувствовалось злобы, не проскальзывало тёмное удовольствие от власти над чужой судьбой. Ничто в нём не напоминало человека, способного хладнокровно стать палачом — тем более для родного по крови. И всё же рассказ о Кае не выходил из головы. Преступление, совершённое им, было бесспорно чудовищным. Предательство, пытки, намерение обречь на медленную смерть — всё это не поддавалось оправданию. Но там, где для Севера существовала чёткая грань между наказанием и местью, Юг, казалось, эту грань стирал. Тэхёну с детства внушали: нельзя опускаться до уровня преступника, иначе закон теряет смысл. Кара должна быть отстранённой, почти безличной. Именно поэтому на Севере предпочитали темницы и медленное угасание — смерть без прямого прикосновения, без всплеска ярости, без личного участия палача. А здесь… здесь наследник сам закладывал кирпич за кирпичом. Тэхён поймал себя на том, что ему трудно представить, в какой момент Чонгук перестал быть жертвой и стал тем, кто вершит возмездие. Был ли это холодный расчёт? Или же единственный способ вернуть себе контроль над жизнью, которую у него пытались отнять? Возможно ли после пережитого сохранить мягкость, не ожесточиться, не сломаться — и если нет, вправе ли кто-то судить за это? Ему было не по себе от этих мыслей. Не из страха — скорее от осознания, насколько ничтожно мало он знал о человеке, с которым предстояло связать судьбу. И одновременно от странного чувства: несмотря на услышанное, он не мог заставить себя увидеть в Чонгуке чудовище. Только омегу, пережившего нечто такое, что навсегда оставляет след — не обязательно на лице, но глубоко внутри. Это было не его дело — решать, какой меры заслуживал Кай, и не ему судить, как Юг распоряжается своей справедливостью. Но теперь, зная эту историю, он уже не мог смотреть на будущий союз так же просто, как прежде. Он входил в этот брак не вслепую. И чем больше узнавал, тем яснее понимал: лёгким этот путь не будет. И всё же Тэхён поймал себя на мысли, что его не отталкивает мысль о меченом супруге. Эта метка была получена не по собственной воле, и за неё не следовало расплачиваться вечным одиночеством — слишком высокая цена за чужую жестокость. Судьба и без того обошлась с ним сурово, чтобы добавлять к этому ещё и добровольное изгнание из жизни. Тэхён медленно выдохнул, словно принимая внутри себя решение. Он найдёт способ. Уговорит отца не обрывать ещё не состоявшийся договор, не дать страхам и старым устоям перевесить здравый смысл. Сохранить равновесие — между устоями и выживанием, между долгом перед Севером и тем, что однажды может оказаться важнее любого устава. Он ещё не знал, как именно это сделает. Но был уверен в одном: отступать он не станет. Перед тем как подняться на этаж, где находились его покои, Тэхён вдруг почувствовал острое, почти необъяснимое желание пойти выше. Это было не решение и не мысль — скорее тихий зов, поднявшийся где-то глубже рассудка. Что-то внутри подсказало путь, повело, будто чужой, невидимой рукой. Он ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх, к гранатовому саду, и уже не смог остановиться. Возможно, душе просто требовалось больше воздуха — прохладного, вечернего, свободного от камня и мыслей. Солнце к тому времени уже скрылось за горизонтом, оставив после себя мягкие сумерки. Небо медленно гасло, переливаясь глубокими оттенками синего и лилового, а редкие звёзды проступали осторожно. Когда Тэхён распахнул дверь и вышел наверх, дышать действительно стало легче — будто грудь освободили от невидимого груза. Гранатовый сад встретил его тишиной и прохладой. Вечером он казался иным — более глубоким, почти нереальным. Листва тихо шепталась под лёгким ветром, тени от арок ложились на камень длинными, плавными полосами, а спелые плоды, скрытые среди ветвей, темнели, словно налитые густой кровью. В воздухе витал тонкий, терпкий запах — смесь зелени, земли и чего-то сладкого, едва уловимого. Здесь не хотелось говорить. Здесь хотелось просто быть. Тэхён медленно прошёл вперёд, позволяя взгляду скользить по саду, и не сразу заметил, что он не один. У одной из арок, прислонившись плечом и головой к прохладной каменной колонне, стоял наследник Чон. Он казался неподвижным, почти слитым с тенью, и на мгновение Тэхёну показалось, что тот спит. Ни слабые порывы ветра не тревожили его, ни явно неудобная поза — словно телом он был здесь, а душой и мыслями находился где-то далеко, вне дворца, вне времени и ожиданий. — Как Вам город, северный принц? — вдруг раздался его голос. Тэхён вздрогнул по-настоящему, резко, не успев скрыть реакции. Он был уверен, что пришёл бесшумно, что ступал осторожно, почти крался, хотя и не знал о присутствии кого-либо здесь, и всё же наследник Чон заговорил, не обернувшись, не открыв глаз. «Может, и впрямь колдун?» — невольно мелькнула мысль. Это уже второй раз, когда омега угадывал его присутствие за спиной. Тэхён был уверен: глаза на затылке у стоящего к нему спиной юноши быть не могло. Мистика — не иначе. — Стоит ли спрашивать, как Вам удаётся видеть меня с закрытыми глазами? — произнёс он ровно, хотя внутри ещё отзывалось эхо неожиданности. — Для меня некоторые Ваши действия крайне предсказуемы, принц Ким, — ответил Чонгук, открывая глаза и медленно поворачиваясь к нему, так и не расцепив сложенных на груди рук. В сумеречном свете сада его лицо выглядело мягким, почти спокойным. Ни напряжения, ни настороженности — лишь контролируемая, почти намеренная мягкость, которая порой говорила больше, чем открытая оборона. — Так как Вам наш Саэрин? — добавил он спустя мгновение. Тэхён выдохнул разом, будто только сейчас позволил себе отпустить напряжение. Соединив ладони за спиной, он сделал шаг вперёд, останавливаясь на почтительном, но не подчёркнутом расстоянии. — Приятно удивлён его красотой. Всё ухожено. Юнсарцы дружелюбные. Эль — на редкость вкусный, — он внимательно наблюдал за лицом омеги, выискивая малейшую реакцию, прежде чем добавить последнее — уже намеренно: — И люди у вас верные. Давно ли капитан Дон состоит у Вас на службе? Несколько секунд выражение лица Чонгука оставалось нейтральным, неподвижным, словно маска. Затем губы его тронула спокойная улыбка, и он коротко усмехнулся — без веселья, скорее с признанием. — Честно говоря, я думал, Вы догадаетесь позже. — Обычный моряк не стал бы читать приезжего как открытую книгу, — ответил Тэхён без раздражения, лишь с искренним непониманием. — Да и выглядит он слишком ухоженно для бродячего капитана. Полагаю, мне рассказали ровно столько, сколько знает простой люд, чтобы не выдать себя. Капитан явно знает поболее. Но больше всего его выдало отличающееся от других мнение и мягкость, когда речь заходила о Вас. Проверяли меня? Хотели понять, поведусь ли на слухи — сбегу или останусь. Он говорил спокойно, без обвинения, но в голосе сквозила внимательная осторожность — та самая, которой учат будущих правителей, когда любое совпадение может оказаться испытанием. — Верно, — кивнул Чонгук. — Но я надеялся, что пройдёт хотя бы ночь, прежде чем я пойму, насколько сильно слова капитана подействовали на Вас, — он сделал паузу, устремив взгляд в небо, словно давая себе время подобрать слова, прежде чем продолжить. — Я знаю о ваших северных традициях. Знал ещё до того, как отец отослал письмо с предложением. И я говорил ему, что, даже несмотря на бедственное положение Севера, король Ким не позволит своему наследнику позориться браком с меченым омегой, да и народ поднимет бунт за нарушение устоев. И всё же он решил попытаться. Чонгук глубоко выдохнул и перевёл на принца усталый, но открытый взгляд. — Встретив Вас лицом к лицу, я почувствовал себя спокойно. Такого со мной не случалось прежде. Именно поэтому Ваши глаза остались на месте. Иногда… бывает, что душа располагает к кому-то, вопреки рассудку. — И Вы решили проверить, насколько я податлив на слухи, — подытожил Тэхён, — когда разговор о Вашей метке дошёл до моего отца. Чонгук подтвердил его слова коротким кивком. — Вы слишком быстро догадались о моей маленькой уловке, — признался он. — И теперь я даже не знаю, что у Вас на уме. Тэхён ненадолго задумался, прежде чем решиться открыть свои мысли. По глазам Чонгука было видно: он уже не рассчитывал на благоприятный исход. В них читалась усталость и тихая печаль — не только страх за королевство, но и желание быть увиденным не как символ или проблема, а как живой человек. Желание найти родственную душу, иначе зачем было бы идти на такие меры? Честность здесь была единственным возможным выходом, и Тэхён не сомневался: если спросить прямо, принц расскажет правду — ту, в которой он сам пострадал сильнее всех. — Народ у нас действительно может воспротивиться, узнай он о браке с меченым омегой, — начал Тэхён спокойно. — Однако… для меня это не имеет значения. Я не вижу в этом позора. Он поклялся бы, что заметил, как Чонгук едва заметно выдохнул — так, словно с плеч наконец спала часть невидимого груза. — Я уверен, что смогу объяснить это и своему отцу. Но есть то, что тревожит меня куда больше, — Тэхён выдержал паузу. — Вы и правда сами вынесли сыну Авроры приговор? Взгляд Чонгука устремился на горизонт океана. — Полагаю, для начала Вам следует услышать всё так, как было на самом деле…