runnin' from the daylight

      Амен лежал, запрещая себе двигаться, уперевшись пустым взглядом в расписной потолок. Эта комната в храме, предоставленная по первому кличу, казалось, олицетворяла могущество, которого он добился. Уважение, страх, раболепие. Ничего из того, что он видел во взглядах окружающих его людей, не удовлетворяло его. Амену всегда было безразлично. Он пес Фараона, хорошо выполняющий свою работу, и ничего более. Власть в его руках всего лишь инструмент, облегчающий его жизнь и позволяющий достигать своих целей в более короткие сроки.       Его мысли занимала лишь его служба.       До Гермополя, по крайней мере.       Теплое тело Эвтиды под боком заставляло его возвращаться к ней раз за разом. Он не помнил, когда точно беспризорница поселилась в его голове. Забыл, когда заняла большую часть его мыслей, превращая сны из бесконечных кошмаров в полные страсти видения.       Она спала мало, но крепко. Они оба часто коротали свои ночи в его покоях, если Эва была в настроении посетить эпистата накануне. Амен никогда ни к чему ее не принуждал. Давал выбор, давал свободу. Эва приходила, но неизменно убегала за час до рассвета.       Покосился на окно, оценив расположение луны. Немного за полночь, а он никак не может уснуть. Ее желанное тело прямо под боком умиротворяло, человеческое тепло, столь доступное и близкое, дарило покой. Амен знал, что в жизни Эвы он первый мужчина, но и она в его жизни единственная, что подобралась так близко. Не только к телу, но и к душе.       Эва зашевелилась, нахмурилась. Амен замер, задержав дыхание. Не хотел случайно разбудить. Она так мало спала, боясь быть увиденной кем-то, спешила проснуться до восхода солнца, чтобы сбежать из его объятий. Амен знал, почему она спешила, почему боится. И это знание противной горечью оседало на языке. Он не позволял своим мыслям отражаться на лице, изображая изваяние, бесчувственную статую, пока в сердце гнев праведника боролся с искренней влюбленностью глубоко несчастного человека.       Во сне девушка устроилась поудобнее, прильнув к его горячему телу еще теснее. Она мерзла вопреки духоте египетских ночей, и Амен осторожно накрыл ее сверху простынью. Одной рукой обнял, прижимая к себе, свободной провел вдоль ее гибкого тела, проследив пальцами путь от бедер до плеч. Остановился, взял в руку ее маленькую ладошку, что мирно покоилась на его груди. Погладил, размял, размышляя. Притянул ее руку к своему лицу и приник сухими губами к ее запястью, а затем отпустил.       Он не мог позволить себе на людях ничего из того, что хотел с ней делать на самом деле. Эва тряслась от страха быть разоблаченной, стоило ему появиться в ее поле зрения. Смотрел на нее безразлично, старательно скрывая чувства. Знал, как люди обычно трактуют интерес мужчины к женщине.       Мог позволить себе целовать Эву в спальне. Ласкать, дарить наслаждение. Девушка принимала ласки с благодарностью и нежностью, когда те были наполнены страстью и похотью.       Когда Амен первый раз поцеловал ее лоб, она замерла в ужасе и сбежала.       Дикая кошка позволяет человеку играть с ней веточкой тростника, но шипит и в страхе убегает, когда тот тянется ее погладить.       Амен хотел бы точно знать, что в ее голове. Верить, искренние ли ее чувства к нему, существуют ли они вовсе. Почему так сильно боится его привязанности, почему не хочет поверить в его заботу. Это знание дало бы ему силы бороться с самим собой. Сейчас же он проигрывает.       Как преданный пес Фараона, он обязан уличить Реммао в магии, а затем казнить. Его и всех, кто с ним.       Как человек, беспощадно влюбленный в зеленоглазую беспризорницу, он стискивает зубы и закрывает глаза на неосторожность учеников этого прохвоста. Отводит патрули, находит, чем занять мысли настороженных охотников.       Амен снова подносит ее руку к своим губам и оставляет полный нежности поцелуй на ее раскрытой ладони. Глубоко дышит, жмурится. Он обязательно придумает, что со всем этим делать, но он никогда не навредит Эве. Между долгом и чувством сделает верный выбор.       — Не беспокойся, моя маленькая глупая шезму. Я сберегу тебя.       Эвтида в страхе открывает глаза.