runnin' from the daylight

      Она знает, что прежде всего он заметит рисунок.       Так и происходит, когда дверь едва скрипит, извещая о возвращении, и губы его, готовые приветствовать, размыкаются, но с языка не срывается ни единого звука. Взгляд притягивается к её животу; Эва отчаянно давит нервозную потребность прикрыться, смыкая пальцы, словно не доверяет себе же самой.       Сложнее всего то, что за несколько сезонов, которые они провели в роли любовников, она так и не научилась разбирать все его взгляды. Порой Амен очень понятный, но иногда, как сейчас, ей невозможно разгадать, чем заняты его мысли.       Эва знает, что не сделала ничего плохого. Это просто... рисунок. — Должен ли я... — начинает Амен медленно, но умолкает, прочищая горло, и, наконец, смотрит ей в глаза. — Мне казалось, мы лишь недавно затронули эту тему.       Он в смятении, понимает Эва, но не зол, и успокаивается. С мягкой улыбкой, неторопливой грациозной походкой она движется к скамье, где он сидит, и устраивается у Амена на коленях, отвлекая внимание. Ему не стоит принимать рисунок на свой счёт. — Я была у Герсы, — сообщает Эва, будто бы это должно объяснить, почему на её животе все эти затейливые узоры.       Но это всё объясняет. — Очевидно, — сухо отпускает Амен, размещая свои большие ладони на её талии и игриво ухмыляясь, так что Эву совсем не расстраивает его тон. — Это было её решением или твоим?       Она пожимает плечами, быстро целуя его в уголок рта, и трётся о щёку. — Она просто... рассказала мне об этой традиции. Знаешь, в Верхнем Египте я и не слышала о такой, и, наверное, это глупость, но я не захотела отказываться. Я сделала что-то неправильное? — Эва отодвигается, безмятежность меняется местами с тревогой, но Амен невозмутимо оглаживает её спину и отвечает ровным тоном, успокаивая мгновенно: — Нет, Эва. Ничего неправильного.       Уже после заката, готовясь ко сну, Эва скидывает с себя одежды, рассматривая отражение. Она ведёт кончиками пальцев вдоль ветвистых узоров тёмно-багрового цвета, будто живот её не иначе как окроплён кровью. Эту краску вода не возьмёт, и всё же ритуальный узор с ней ненавечно. Она боится дотронуться по-настоящему, надавить и растереть; кожу словно покалывает множество маленьких игл, хотя Эва точно знает, что не сможет повредить рисунок самостоятельно.       Амен рассеивает задумчивость, когда его отражение появляется позади её собственного, и Эва разворачивается, награждая его несмелой улыбкой. Он подхватывает её на руки, заботливо и деликатно придерживая, и относит к их общей кровати. — Чтобы зачать ребёнка, — рокочет он дразнящим, совершенно невыносимо возбуждающим голосом, укладывая её на постель, — одного рисунка недостаточно. Мы должны поучаствовать в этом оба.       Эва смеётся, потому что — конечно же, она знает, что они должны заниматься любовью, если хотят, чтобы она забеременела, глупо даже предположить, что она понадеялась на волшебный рисунок — но Амен накрывает ртом её грудь и опускает ладонь между ног, и больше ей не до смеха. Она восторженно стонет, настойчиво удерживая его голову возле груди, и движется навстречу сильным и ласковым пальцам.       Этой ночью Амен делает всё как будто иначе. Эве казалось, пусть он и не возразил ничего, всё же не был рад идее разрисовать ей живот, но сейчас, проникая в неё каждым сильным движением бёдер, Амен почти с благоговейным трепетом смотрит то на рисунок, то на неё, и лицо его озаряется безграничной, затапливающей любовью. Он убеждается, что она получила своё удовольствие, и распадается в ней семенем с тихим, неразличимым стоном, и целую ночь его тяжёлая ладонь остаётся на её животе.       Утром Эва проверят целостность узора. Глупость, думает она, одной ночи недостаточно. Амен прав — они не так давно заговорили о ребёнке. Ей потребовалось некоторое время с тех пор, как Герса родила Тизиану сына, чтобы понять, что хочет познать материнство, и, хотя её одолевал страх не полюбить своего ребёнка, как когда-то её собственная мать не полюбила её, своей поддержкой и заботой Амен развеял последние сомнения.       Она забывает про узоры на много дней. И ночей. Ночей, наполненных любовью Амена, его губами, его поцелуями, его лаской. Он так старателен с ней, что Эва не позволяет себе расстраиваться, когда мельком замечает, что рисунок так и не начал стираться с её кожи. — Ничего страшного, — как-то говорит ей Герса. — Это же просто... баловство.       Эва знает. Будь этот ритуал настоящим, его проводили бы жрецы в храмах, а не женщины, наносящие рисунки на кожу своих бездетных подруг и заговаривающие узоры.       Она не огорчается.       Амен угощает её сладкими фруктами и всячески балует; люди на улицах Мемфиса, чаще женщины, улыбаются, едва завидев её. Не оттого, что знакомы с ней, они просто... рады.       Однажды она замечает. Замечает неровность узоров, их блеклый вид и потёртость, и с глупой улыбкой спускается вниз, поглаживая живот, будто уже баюкает малыша. Она останавливается рядом с Аменом, разбирающим письма за рабочим столом, и взгляд его уже так привычно сперва располагается на рисунке. Ей не нужно ничего говорить — Амен тянется к её животу, лаская ладонью, а после и вовсе наклоняется и целует чуть ниже пупка. — Щекотно, — она отодвигается и ловит его довольный расплавленный взгляд. — Когда будет точно известно? — Цикл начнётся через декаду, — Эва не должна его обнадёживать, но неясным предчувствием, глубоко внутри понимает — это случилось. Если цикл не наступит, значит она... значит она...       Амен с шумом вдыхает, и взгляд его вновь цепляется к её животу, в котором, возможно, уже растёт жизнь. Он гладит её, всецело задумчивый, и Эва не отвлекает, пока он не просит её хриплым голосом: — Не хочу, чтобы ты скрывала живот, когда гуляешь в городе.       Она смеётся: — Обычно мужчины хотят от женщин противоположное.       Амен глядит на неё, тяжелее, чем минуту назад, напоминая, что кроме него она мужчин не знавала, и она извиняется: — Прости, любимый. — Эва привычно взбирается к нему на колени и целует. — Почему ты просишь об этом? — Хочу, чтобы они видели.       Очевидно, он имеет в виду горожан. — Видели что, господин? — спрашивает она, предвосхищая ответ. — Что у тебя есть мужчина, с которым ты молилась о зачатии.       Эва улыбается и целует его, и, конечно же, не возражает носить открытые платья, если он просит.       Через декаду цикл не наступает.